Часть 46

Они несколько секунд просто смотрели друг на друга, и тишина между ними гудела напряжением. Элиана первой её нарушила, её голос звучал нарочито ровно, с той искусственной, подчёркнутой мягкостью, которую он слышал у монахинь из своего мира, когда те пытались говорить с мирянами. — Давно тебя не видела. Продаёшь… чего? — Она слегка запнулась на слове, и её щёки слегка порозовели. Ей явно было тяжело поддерживать этот образ, и что-то в её позе, в сжатых пальцах, говорило, что это не только трудно, но и неприятно. Эбби, всё ещё переваривая это странное перевоплощение, кивнул. — Да так… продаю сладости из своей деревни. — Он потянулся к разложенным лакомствам, выбрал один из ярких леденцов на палочке и протянул ей. — Хочешь? Бесплатно. В качестве… знакомства. И за то, что тогда меня спасла. Элиана посмотрела на леденец, потом на его лицо. В её глазах мелькнула тень сомнения, будто она проверяла, нет ли здесь подвоха, не нарушает ли это каких-то неписаных правил её нового облика. — Можно? — спросила она тихо, уже менее уверенно изображая монахиню и больше похожая на ту самую Элиану, которая сражалась с ящером. — Конечно, можно, — улыбнулся Эбби. — Это же просто конфета. Она осторожно взяла леденец, её пальцы слегка коснулись его ладони. Потом, словно не решаясь сделать это при всех, она слегка отвернулась, аккуратно развернула яркую обёртку и поднесла леденец ко рту. И случилось то, чего Эбби не ожидал. Её глаза, до этого момента напряжённые и настороженные, вдруг расширились от чистого, детского удивления. Брови взлетели вверх, а губы, сомкнувшиеся вокруг прозрачного леденца, растянулись в самой настоящей, безудержной улыбке. Она на секунду замерла, словно полностью погрузившись во вкус — сладкий, фруктовый, совершенно незнакомый в этом мире. — Ох… — вырвался у неё сдавленный, полный восторга звук. Она забыла и про сдержанность, и про образ монашки, и про всё на свете. — Это… это невероятно! Что это? Из чего? Такого я никогда не пробовала! Она смотрела на леденец, а потом на Эбби, и в её глазах теперь горел не наигранный интерес, а самое искреннее любопытство и радость. Маска благочестивой смирения осыпалась в один миг, обнажив ту самую живую, пылкую девушку, с которой он делил опасности дороги. В этом мгновении она снова стала собой. После того как леденец растопил лёд между ними, Элиана, забыв о монашеской сдержанности, с жадным любопытством принялась расспрашивать про его «деревню». Эбби осторожно вёл рассказ, черпая вдохновение в своём настоящем городе, но тщательно фильтруя детали. Он описывал высокие дома из камня и стекла, но не упоминал небоскрёбы; говорил о быстрых повозках, но называл их «хитрыми механизмами на колёсах»; упоминал фонари, что горят сами по себе, но не касался электричества. Каждое чудо он оборачивал в обёртку сказки или редкого ремесла. — А люди там… они все такие? Со странными вещами? — спросила Элиана, её глаза блестели. — Не все, — уклончиво ответил Эбби. — Но да, многое у нас… другое. Место очень далёкое. За горами, за лесами, о которых здесь даже не слышали. Его нет ни на одной карте. Он говорил ровно столько, чтобы заинтриговать, но не настолько, чтобы вызвать подозрения. Элиана слушала, зачарованная, кивая и иногда задавая уточняющие вопросы, которые он парировал общими фразами. Она словно пыталась представить этот непохожий на всё мир, и в её взгляде читалась не просто вежливость, а искренний интерес. И тут случилось неожиданное. Пока они разговаривали, несколько прохожих, в основном дети, тащившие за руку родителей, остановились, привлечённые яркими обёртками и явным удовольствием на лице девушки-«монашки». Если уж служительница церкви с таким блаженством ест эту странную сладость, значит, это не только безопасно, но и, наверное, одобрено свыше! — Мама, я тоже хочу! — потянул за рукав маленький мальчик, указывая на леденцы. — А что это у вас, девица, такое вкусное? — с любопытством спросила женщина, глядя на Элиану. Элиана, на минуту выбитая из роли, растерялась, но Эбби быстро подхватил: — Деревенские сласти, госпожа. Очень сладкие, для детей в самый раз. Элиана, опомнившись, кивнула, пытаясь вернуть себе немного монашеского достоинства, но её сияющие глаза и след карамели на губе выдавали её с головой. — Да, весьма… благостное угощение, — выдавила она, и это прозвучало так неестественно, что Эбби едва сдержал улыбку. Но сработало — покупки посыпались одна за другой. Элиана, видя это, неожиданно включилась в процесс. Она уже не пыталась изображать монахиню, а просто помогала — подавала конфеты, улыбалась детям, принимала монеты и передавала их Эбби. Её природная энергия и искренность, пусть и не вписывающиеся в образ, оказались отличной рекламой. Через пару часов нехитрый запас сладостей был распродан. Подсчёт выручки показал десять серебряных монет — сумма не астрономическая, особенно на фоне его гильдейских заработков, но и совсем не плохая для нескольких часов спокойной торговли «деревенскими диковинками». Элиана стояла рядом, вытирая липкие пальцы о платок. — Неплохо вышло, — сказала она, и в её голосе слышалась не только удовлетворённость, но и лёгкая усталость от притворства. Она посмотрела на Эбби, и в её взгляде снова появилась та самая сложная смесь — благодарность, любопытство и тень того самого «опять», которое висело между ними после встречи с её дедом. — Спасибо, что помогла, — искренне сказал Эбби, убирая пустую ткань. — Без тебя, наверное, так быстро бы не разошлось. Они стояли среди расходящейся рыночной толпы, двое людей из разных миров — один скрывающий свою истинную силу и происхождение, другая — скрывающая свою истинную сущность под чужим платьем. Но в этот момент их связывало нечто простое и настоящее: липкие пальцы, сладкий привкус во рту и десять серебряных монет, честно заработанных на тихой субботней торговле. Элиана — в обличье монашки — вздохнула, и в её глазах мелькнула тень сожаления, быстро заменённая привычной сдержанностью. — Мне пора, — сказала она, и её взгляд снова стал отстранённым, будто она натягивала невидимую вуаль. — Старшие сёстры в церкви ждут. Эбби кивнул, но прежде чем она успела развернуться, произнёс: — Давай провожу. Улицы безопасны, но… всё-таки. Он махнул рукой в сторону ещё яркого солнца и множества людей, но причина была не в этом. Ему хотелось продлить этот странный, лишённый притворства контакт, да и её выражение лица вызывало у него тревогу. Она чуть помедлила, затем кивнула, и уголки её губ дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. — Хорошо. Они зашагали по мощёной улочке в сторону высокого шпиля главной городской церкви. Неловкое молчание висело между ними, нарушаемое лишь шумом рынка и криками разносчиков. И тогда Эбби, не выдержав, спросил тихо, глядя прямо перед собой: — Слушай, Элиана, — начал он осторожно. — Я понимаю, что не моё дело… Но почему ты так… выглядишь? Когда мы встретились, ты была… другой. Ты хотела стать авантюристом. Это было видно. Она вздрогнула, словно он дотронулся до открытой раны. Её шаг замедлился. Лицо, секунду назад относительно спокойное, померкло. Она не смотрела на него, уставившись куда-то в сторону булыжников под ногами. — В моей семье, — тихо начала она, и каждое слово давалось ей с усилием, — все мужчины становятся служителями церкви. Святыми отцами, инквизиторами, архивариусами. А женщины… — она сделала паузу, — женщины становятся сёстрами. Старшими монахинями, хранительницами реликвий, наставницами. Это… это единственный возможный путь с рождения. Мечтать о чём-то другом… это не просто глупость. Это почти что ересь. Эбби слушал, и внутри у него что-то болезненно сжалось. Он вспомнил своих родителей. Мисс Малум с её тревожными, но тёплыми глазами. Мистера Малум, который, хоть и рано уходил на работу, никогда не давил на него, не навязывал будущего. Они волновались, да. Но они давали ему выбор. Даже сейчас, когда он врал им каждый день, они, в глубине души, просто хотели, чтобы он был счастлив и в безопасности. Он никогда по-настоящему не ценил этой тихой, ненавязчивой поддержки. Он бормотал «спасибо» за ужин, «люблю вас» на ночь — автоматически, по привычке, в то время как школа высасывала из него силы, а маска и бреши приносили проблемы, о которых они и подумать не могли. «Я должен сказать им,» — пронзительно ясно подумал он. — «Как только вернусь. Не просто „спокойной ночи“. А по-настоящему». А во-вторых… Он посмотрел на лицо Элианы. На её сжатые губы, на тень покорности в позе, которая так контрастировала с её истинной, огненной натурой. Жалость смешалась с решимостью. Если у него есть хоть какая-то сила, хоть какая-то возможность влиять на этот искажённый мир, то почему бы не начать с малого? С одного человека? Они подошли к внушительному зданию городской церкви из тёсаного серого камня. И как будто их ждали, массивные дубовые двери отворились. На пороге появились две фигуры. Святой отец, дед Элианы и рядом с ним — женщина постарше, в строгом одеянии старшей монахини, с лицом, высеченным из камня беспристрастности. Лицо святого отца, увидев внучку, прояснилось, но в глазах осталась тревога. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Эбби, а затем обратился к Элиане: — Вовремя, дитя. Сестра Маргарита начала беспокоиться. Элиана опустила голову. — Простите за беспокойство. Тогда взгляд церковника перешёл на Эбби. На его лице появилась профессионально-добрая, пасторская улыбка. — Юноша. Эбби, верно? Всё в порядке? Церковь может быть тебе чем-то полезна? Молитвой, советом? Эбби поклонился, стараясь выглядеть почтительно. — Всё в порядке, святой отец. Я просто проводил Элиану. Безопасности ради. — Благодарю за заботу о моей внучке, — кивнул тот, и в его голосе прозвучала искренняя, хоть и сдержанная признательность. Казалось, инцидент исчерпан. И в этот момент Эбби сделал шаг вперёд. Его сердце колотилось где-то в горле, но голос прозвучал ровно. — Хотя... святой отец, у меня к вам есть просьба. Оба взрослых замерли. Сестра Маргарита приподняла бровь. Дед Элианы смотрел на него с вежливым, но настороженным удивлением. — Просьба? — переспросил он. — В чём же дело, сын мой? Элиана замерла, её глаза метнулись к Эбби с немым вопросом и предчувствием. Эбби глубоко вдохнул, смотря прямо в проницательные глаза святого отца. — Позвольте Элиане стать авантюристом. Тишина, наступившая после его слов, была густой и звенящей, будто сам воздух в тени каменных стен церкви застыл. Радостная, формальная улыбка застыла на лице святого отца, затем медленно сползла, как воск с потухшей свечи. Его проницательные глаза, до этого момента смотревшие на Эбби с нейтральной благодарностью, сузились. В них не было гнева — сначала. Было глубочайшее, ледяное изумление, смешанное с недоумением, будто он услышал не просто дерзкую просьбу, а кощунственную шутку на святом месте. Рядом стоявшая старшая сестра-монашка, женщина с суровым лицом, резко вдохнула, а её пальцы, сложенные перед собой, сжались так, что костяшки побелели. Она даже не взглянула на Эбби — её испепеляющий взгляд был прикован к Элиане, полный немого, но красноречивого укора: «Вот до чего ты докатилась со своим непутёвым знакомством». Элиана стояла, будто поражённая молнией. Весь её вид, только что немного оживившийся после прогулки и разговора, снова помертвел. Она побледнела ещё сильнее, её губы слегка дрожали, а глаза, широко раскрытые, метались от лица деда к лицу Эбби, полные паники, стыда и чего-то ещё — возможно, слабой, почти угасшей надежды, которую она сама в себе уже похоронила. Святой отец медленно, очень медленно перевёл взгляд с Эбби на свою внучку. Его голос, когда он наконец заговорил, был тихим, но каждое слово падало, как отточенная глыба льда. — Повтори, юноша. Мне показалось, или ты действительно только что попросил позволить моей внучке, потомственной служительнице алтаря, члену нашей семьи, чья кровь и долг на протяжении поколений… — он сделал едва заметную, но уничижительную паузу, — работать авантюристом? Он произнёс последние два слова с такой ядовитой, презрительной интонацией, будто речь шла не о профессии, а о самом низком и грязном пороке. Воздух вокруг стал тяжелее. Эбби почувствовал, как по спине пробежал холодок, но он не отступил. Он видел, как сжалась Элиана, как потух её взгляд, и это заставило его держаться твёрже. Он встретился взглядом с церковником, стараясь, чтобы в его собственных глазах читалась не дерзость, а убеждённость. — Да, святой отец. Именно это я и прошу. Я видел, как она сражается. Я видел её храбрость, её умение, её желание помогать другим именно таким путём. Она спасла жизни. Она… она этого хочет. И она в этом хороша. — Хочет? — отец перебил его, и его голос впервые повысился на полтона, обнажив сталь, скрытую под бархатом. — Юноша, ты говоришь о хотениях ребёнка! О мимолётных порывах, о жажде приключений, начитавшись дешёвых баллад! Мы говорим о долге, о предназначении и о традиции, которая скрепляет нашу семью и служит опорой для веры в этом городе! Авантюристы… — он снова поморщился, будто чувствуя дурной запах, — это сброд, наёмники, продающие свой меч за звонкую монету. Их путь — это путь крови, грязи и бесславной смерти в какой-нибудь канаве. Ты предлагаешь обречь на это мою кровь? Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Эбби. Давление его личности, его веры, его неоспоримой власти в этих стенах стало почти физическим. — Ты, может быть, и спас её однажды, юноша, и за это я тебе благодарен. Но это не даёт тебе права вмешиваться в дела нашей семьи и поучать меня, как распоряжаться будущим моей внучки. Она знает свой долг. И она исполнит его. Последняя фраза прозвучала как окончательный приговор, обращённый не только к Эбби, но и к Элиане. Та стояла, опустив голову, её плечи были сгорблены под невидимым грузом. Казалось, всё её естество, вся её воля, проявленная в бою, была раздавлена этим холодным, неумолимым авторитетом. Святой отец выдержал паузу, давая своим словам осесть, а затем, смягчив тон, но не взгляд, добавил: — Тебе пора идти, Эбби. И… я прошу тебя больше не вводить мою внучку в искушение. Для её же блага. Мир тебе. Слова святого отца, хоть и были обёрнуты в форму благословения, несли в себе тонкий, холодный яд запрета и отвержения. Они висели в воздухе, как приговор. Но Эбби не сдвинулся с места. В его голове, сквозь шум собственного сердца, пронеслись обрывки давно услышанного — не из здешних проповедей, а из далёкого, почти забытого мира: слова о свободе выбора, о том, что истинная поддержка близкого — это уважение к его пути, а не навязывание своего. Он поднял взгляд, уже не испуганный, а сосредоточенный. — Святой отец, простите, но… я слышал однажды, что есть слова, который приписал сам Всевышний. О том, что человеку дан дар выбора, и что ближнему своему следует помогать идти по избранной им дороге, а не заставлять идти по своей. Священник замер. Его брови медленно поползли вверх. Удивление в его глазах было неподдельным — не гнев, а именно изумление от услышанного. Он, с его возрастом, статусом и знаниями всех канонических текстов, никогда не слышал такой трактовки. В их священных писаниях, в их мире, были другие акценты: о долге, о послушании, о следовании установленному порядку. Нечто отдалённо похожее о «помощи» существовало, но звучало совершенно иначе и в ином контексте. Подумав, что юноша просто неточно передаёт знакомый ему отрывок, святой отец кивнул, стараясь вернуть диалог в привычное русло. — Да, нечто подобное в писаниях есть, — произнёс он осторожно. — Но также сказано: «Если рука твоего брата тянется к пропасти, долг твой — схватить её, даже если брат твой будет рваться вниз». Помогать нужно тому, кто избрал истинный путь. А тому, кто свернул на тропу заблуждения… помочь можно лишь, вернув его на стезю праведную. Эбби уловил слабину. Его глаза загорелись. — То есть, я правильно понимаю: человеку нужно помогать, если он выбрал правильный путь? — Именно так, — кивнул святой отец, его уверенность вернулась. — В этом и есть суть наставничества и заботы. — А правильный путь — это то, что скажете вы? — Эбби сделал шаг вперёд, его голос стал тише, но от этого только весомее. Священник снова кивнул, уже не чувствуя подвоха. — Разумеется. Церковь — проводник воли Всевышнего на земле. Мы — свет, который не даёт заблудиться. — То есть, у человека, по сути, нет выбора, кроме как подчиниться вашему пониманию правильного? — продолжил Эбби, не отводя взгляда. — Вы ведь понимаете, что вы не Бог. Что вы не можете знать единственно правильный путь для другой души. Вы можете лишь верить, что ваш — верный. А она, — он кивнул в сторону Элианы, — верит иначе. И её выбор приведет её к тому, чтобы спасать жизни на дороге, а не просто молиться о спасении душ в стенах церкви. Разве это не служение? Разве помощь, оказанная мечом честному путнику, меньше ценится, чем помощь, оказанная словом? Рот святого отца приоткрылся, но звука не последовало. На его обычно невозмутимом лице боролись изумление, досада и какое-то новое, неприятное осознание. Он был загнан в логическую ловушку собственными догматами. А в глазах Элианы, стоявшей рядом, произошла перемена. Тусклый, покорный взгляд прорезала искра надежды и жизни. Кто-то встал на её защиту. Кто-то оспаривал железную волю её деда не силой, а словами, и делал это убедительно. После ещё нескольких острых, парирующих диалогов, где Эбби, опираясь на собственную, пусть и чужеродную, трактовку, ставил под сомнение право одного человека безраздельно распоряжаться судьбой другого, лицо святого отца потемнело. Гнев, сдерживаемый достоинством, наконец прорвался наружу. — Довольно! — его голос, низкий и властный, разрезал воздух, как удар бича. — Довольно этих умствований, юноша! В этот раз… в этот раз я тебя прощу. Твоё рвение понять писания… трогательно. Но твоё влияние на Элиану заканчивается сейчас. В другой раз я не позволю тебе даже подойти к стенам этой церкви. Элиана, быстро сюда! Элиана вздрогнула, как от толчка. Она мельком, быстрым, полным немой благодарности взглядом, посмотрела на Эбби, прошептала едва слышно: «Спасибо…» — и, опустив голову, послушно пошла к деду. Массивные церковные ворота с глухим, окончательным стуком захлопнулись перед самым носом Эбби, отрезав его от девушки и оставив снаружи в тихом, пустом дворике. Эбби на секунду застыл, глядя на тёмное дерево ворот. Затем, тяжело выдохнув, он резко развернулся и зашагал прочь. Внутри бушевала смесь чувств: горечь от поражения, ясное понимание, что он лишь сильнее настроил против себя влиятельного человека, и странное, тихое удовлетворение — он сказал. Он дал бой. И он увидел тот огонёк в её глазах. Тем временем, внутри, когда они отошли подальше от входа и служители церкви разошлись по своим делам, святой отец остановился и обернулся к внучке. Его лицо было сурово и непроницаемо. — Элиана, — произнёс он тихо, но так, что дрожь пробежала по её спине. — Ты слышала. Больше не смей общаться с этим парнем. Ни слова. Ни взгляда. Его мысли… опасны. Они сеют смуту. Он не знает своего места. Поняла? Элиана стояла, не поднимая головы. Её пальцы вцепились в складки монашеского платья. Искра жизни в глазах погасла, снова уступив место привычной, тяжёлой покорности. Она лишь тихо, почти беззвучно, ответила: — Поняла.