Часть 4. Обещание.

С тех пор Гермиона почти не видела Северуса. Иногда мельком — на другой стороне улицы, когда он с кем-то смеялся, засунув руки в карманы и неуклюже приплясывая на месте. Девочка с рыжими волосами, о которой он говорил тогда за обедом, вернулась от бабушки, и теперь Снейп исчезал с самого утра и возвращался уже вечером, уставший, с пятнами земли на локтях и разметавшимися прядями волос. Гермиона не пыталась его окликать. Она даже избегала встреч. И это приносило странное облегчение. Всё шло своим чередом. Всё разворачивалось так, как и должно. Свои дни она посвятила изучению маховика времени. На книжных развалах в Косом переулке попадались обрывки информации, в пыльных подвалах лавок — забытые справочники. Но всё это было безнадёжно устаревшим или неполным. Чем больше Гермиона копалась, тем отчаяннее понимала: собрать заново маховик времени — всё равно что создать монстра Франкенштейна. Теоретически возможно. Практически — нет. Слишком много утеряно. Слишком многое, наоборот, теперь было под контролем Министерства. Чтобы не сойти с ума, она взялась за сад. Август выдался удушающе жарким. Воздух дрожал, как на сковородке. Запущенная речка, к которой спускались задние ряды домов, разогрелась так, что её зловоние висело в воздухе, как испорченный парфюм — сладкий, гнилостный. Запах въедался в одежду, в волосы, в простыни. Но стоило выйти в сад, взять в руки садовые грабли, и мысли отступали. Становилось легче. В пристройке при доме нашлись инструменты. Полусгнившие, ржавые, но всё ещё рабочие. Гермиона взялась за дело: скосила крапиву, расчистила каменную дорожку к заднему выходу, сняла паутину с ржавой водосточной трубы. Петли на калитке она смазала маслом, которое хранилось в жестяной банке с выцветшей этикеткой. Ночами, когда соседские окна гасли и улицу укутывал густой мрак, она использовала немного магии — выпрямить изгородь, отогнать сорняки, выровнять грядку под будущие травы. Всего понемногу. Аккуратно. Незаметно. Это приносило странное, почти детское удовлетворение. Никто не знал, что она здесь. И пусть это было своего рода изгнание — здесь, среди шелеста сухих листьев и далёкого шума фабрики, Гермиона впервые за долгое время ощущала хоть что-то похожее на покой. Ненадолго. Но этого было достаточно. В один из таких вечеров, когда в доме пахло чистотой, вымытым полом, мятой и только что запечёнными яблоками, Гермиона сидела на кухне, склонившись над раскрытой книгой, но не читала. Взгляд блуждал по строчкам, не цепляясь ни за одно слово — в голове звенело от усталости, мысли путались и расплывались. Вместо закладки — старая, немного выцветшая фотография. На ней она, Гарри и Рон — ещё совсем дети, смеются, толкаются, кто-то кому-то лезет в волосы, кто-то показывает язык. Снято было где-то на лужайке у Хогвартса, в начале пятого курса. Гермиона провела пальцем по изображению, и сердце сжалось от знакомой тупой боли. Внезапно раздался стук в дверь. Тихий. Осторожный. Словно человек за порогом заранее просил прощения за своё вторжение. Гермиона насторожилась. Быстро закрыла книгу, сунула её в зачарованную сумку под столом и подошла к двери. — Северус? Он стоял на пороге, в дрожащем мареве дождя, сутулый, с поникшими плечами, сжимая в руке сломанный зонтик. Капли стекали с волос по его лбу и подбородку. — Прости, — тихо сказал он, не поднимая глаз, — ты… не могла бы… Мама в ночной смене, а отец… привёл домой своих друзей… Можно посидеть у тебя, пока они не уйдут? — Да ты весь промок до нитки! — воскликнула Гермиона, не дав ему договорить. Она отступила, впуская его в дом. Пока он медленно разувался, переминаясь с ноги на ногу в мокрых носках, Гермиона уже спешила на кухню. Через мгновение она вернулась с мягким полотенцем в руках и, не говоря ни слова, встала перед ним и начала вытирать его волосы и лицо. — Не надо, — пробормотал Северус, отстраняясь. — Я сам. — Не глупи, — строго отрезала она. — Тебя всего трясёт. Так и до воспаления лёгких недалеко. Он смущённо замер, позволяя ей осторожно промокать капли с его лица и шеи. Щёки налились краской, но он больше не сопротивлялся. — Пойдём, я наберу горячей воды, — твёрдо добавила она. — Это лишнее, — хмуро бросил Северус. — Ты пойдёшь наверх, примешь горячий душ и переоденешься во что-то сухое, — спокойно возразила она, будто всё уже было решено. — Это не обсуждается. Он глянул на неё — недоверчиво, почти испуганно. Но Гермиона была непреклонна. Повела его по лестнице, вверх, через тихий, уютный дом, пахнущий яблоками. Она открыла дверь в ванную, щёлкнула выключателем и мягкий свет залил комнату. Включила воду, проверила температуру. — Я принесу тебе чистое полотенце и что-нибудь из одежды, — сказала она, оборачиваясь через плечо. — Шампунь на полке, мыло в мыльнице. Когда закончишь, дай мне свои вещи, я развешу их сушиться. Северус стоял в дверях, не переступая порога. Казался чужим в этой комнате: в тени, с мокрыми волосами, он напоминал уличного кота, которого впервые пустили в дом. Его взгляд скользнул по плитке, по аккуратной раковине с блестящим краном, по шторке с ракушками, по пушистому коврику у ванны. На полке — флакончики с этикетками, будто из аптеки. В мыльнице — новый, почти не тронутый брусок кремового цвета. Всё чистое, на своих местах. Он смотрел на всё это, как будто впервые в жизни видел что-то подобное. — Ты ведь уже большой мальчик, — сказала Гермиона тихо, проходя мимо него. — Справишься сам? Он не ответил. Лишь коротко кивнул, будто уступая не ей, а усталости, накопившейся за вечер. — Я оставлю дверь приоткрытой. Если что — просто позови, — добавила Гермиона уже с порога. — Не вздумай подглядывать, — буркнул Северус, упрямо нахмурившись. — Больно надо, — фыркнула Гермиона, пряча улыбку. И вышла, оставив за собой лёгкий шорох и запах запечённых яблок. Из крана всё ещё текла вода, набираясь в ванну и наполняя комнату паром и обещанием долгожданного тепла.

***

Он появился на лестнице тихо, почти неслышно, будто боялся потревожить тишину. На нём была чужая, чуть великоватая футболка и мягкие штаны, которые едва держались на худых бёдрах — Гермиона выбрала из своих запасов то, что могло подойти подростку. Волосы у Северуса были ещё влажные, на висках прилипли тонкие тёмные пряди. В руках он держал аккуратно сложенные, ещё сырые вещи. Гермиона подняла глаза от стола, где резала яблоки для пирога, и слегка улыбнулась: — Ну вот, ты выглядишь как человек. Северус не ответил. Он молча подошёл, протянул ей мокрую одежду — тяжёлую от воды, пропитанную сыростью и каким-то едким, знакомым запахом. Гермиона приняла свёрток, не морщась. — Вот увидишь, до утра всё высохнет, — сказала она спокойно и исчезла в коридоре. Когда она вернулась, он по-прежнему стоял у стола, держась за спинку стула, словно ждал разрешения сесть. — Я как раз собиралась испечь яблочный пирог, — как бы невзначай заметила Гермиона. — Будешь? Он растерянно мотнул головой, не глядя на неё. Она включила плиту, поставила чайник, достала из буфета две кружки. В доме снова стало тихо — только тиканье часов да лёгкое постукивание ложки о фарфор. Когда она поставила перед ним чашку, он наконец поднял глаза. Взгляд был взрослый, упрямый — сдержанный, как у того, кто давно научился не просить. Но в нём таилась боль, которую трудно было не увидеть. — Спасибо, — сказал он глухо, — но мне ничего не надо. Я побуду здесь ещё немного и уйду. Гермиона кивнула. Села напротив, обхватив свою чашку ладонями. — Хорошо. Она заметила, как он украдкой осматривается — медленно, почти с недоверием. Перевёл взгляд с аккуратно разложенных яблок на полотенце, на деревянную миску с сухарями, на гладкий стол с тёплым пятном от чашки. Потом — в сторону гостиной: стопка книг на подлокотнике кресла, лампа с вязаными кисточками, плед с порванным уголком. Его взгляд снова вернулся к полке с банками варенья, специй и круп. — У тебя тут… странно, — наконец пробормотал он. — В каком смысле? — удивилась Гермиона. — Чисто, — пожал он плечами. — Тихо. И пахнет… приятно, — добавил он после паузы. — Мама приучила к порядку, — тихо сказала она, чуть пожав плечами. Он кивнул, как будто это объясняло многое. Но потом, через несколько секунд: — А где она теперь? Твоя мама? Вопрос прозвучал просто, почти мимоходом. Но Гермиона уловила в нём не любопытство, а привычное нащупывание границ. — А ты с какой целью интересуешься? — парировала она, не меняя тона. — Жениться собрался? Северус на секунду растерялся — то ли её вопрос сбил его с толку, то ли смутил. Потом фыркнул, подняв брови: — Фу, нет. Ты же старуха. — Это ты сейчас кого старухой назвал? — возмутилась Гермиона, скрестив на груди руки. — Мне, на минуточку, только восемнадцать. — Я же говорю, старуха, — подтвердил он, будто это было неопровержимо. И, наконец, сел за стол. Гермиона на мгновение прикрыла глаза, покачала головой. — Мелкий хам. Северус фыркнул, делая глоток из кружки, но всё же взглянул на неё краем глаза, будто проверяя реакцию. Она улыбалась, и он тоже расслабился. — Я правда могу остаться до утра? — спросил он неуверенно. — Конечно, — кивнула она, поднимаясь. Он опустил взгляд на стол, провёл пальцем по тёплому дереву. Потом чуть заметно улыбнулся уголками губ. — Пирог будет через час, — отозвалась Гермиона, проверяя духовку. — Потерпишь? — Угу.

***

Было уже за полночь, когда Гермиона подумала, что, возможно, всё обойдётся. Северус лежал на диване в гостиной, укутанный в старый плед. Он не спал, но молчал, уставившись в потолок. Время от времени его веки слипались, и дыхание становилось глубже — но каждый резкий звук снаружи заставлял мальчика вздрагивать и снова открывать глаза. Гермиона сидела в кресле рядом, с книгой на коленях. Она не читала — просто делала вид. Была тревожна и насторожена, как будто внутренне ждала бури. И буря пришла. Громкий стук в дверь. Не стук — удары. Прямые, яростные, с тем напором, который не спутать ни с чем. Потом — голос. Грубый, хриплый от алкоголя: — ЭЙ! ЭЙ! Ты там?! Ты, сучка, открывай! Где мой сын?! Северус вскочил с дивана, как ужаленный. Лицо побледнело, глаза расширились. Он шагнул назад, будто собирался убежать, спрятаться. — Не бойся, — тихо сказала Гермиона, вставая. — Я с ним разберусь. Она чувствовала, как похолодели ладони. Горло пересохло. Но она шагнула к двери. — Я знаю, что он у тебя! — вопил Тобиас снаружи. — Думаешь, можешь прятать его от меня?! Мелкий мерзавец, я ему покажу… Гермиона осторожно открыла дверь. На пороге стоял высокий мужчина в мятой, заляпанной рубашке. От него пахло перегаром, гарью и яростью. Лицо — багровое, лоб в поту, руки сжаты в кулаки. Он качнулся вперёд. — Где он? — процедил Тобиас. — Я сказал, где мой сын? — Он не пойдёт с вами, — твёрдо ответила Гермиона. Голос её дрожал, но она стояла прямо. Взгляд её был решителен. — Ах ты тварь… — зашипел он, делая шаг внутрь. — Я вызову полицию, — пригрозила она. Тобиас замер. Они смотрели друг на друга долгую секунду. Потом он зло сплюнул на пол, выругался и подошёл вплотную. — Что ты сказала? — тихо, вкрадчиво спросил он. На мгновение у Гермионы от страха перехватило дыхание. С таким людьми, как Тобиас Снейп, лучше было не связываться. Тем более, она не могла использовать магию. Но и отступать она не собиралась. — Я сказала, — стараясь звучать как можно увереннее, произнесла Гермиона, — что Северус вернётся домой, как только вы протрезвеете. Он не закричал. Не сорвался, как она ожидала. Только злобно оскалился, приподняв губу — будто зверь, учуявший запах слабости. — Ты кто такая, чтобы диктовать мне условия? — прошипел он, и уже в следующую секунду его рука вцепилась ей в волосы. Гермиона даже не успела вскрикнуть, как он со всей дури швырнул её на пол. А потом пнул ботинком в живот. На мгновение воздух вышибло из лёгких, в глазах вспыхнули искры. Он собирался ударить ещё раз, как вдруг позади скрипнула половица. — Не смей… — прошептал вдруг чей-то голос. Тобиас обернулся. Перед ним стоял Северус. Руки его дрожали, кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на отца так, как можно смотреть только один раз в жизни — без страха, с ненавистью. — Не трогай её, — сказал он, чуть громче. Голос хрипел. Тобиас ухмыльнулся, сделал шаг в его сторону — и в этот момент это случилось. Будто в комнате что-то щёлкнуло. Воздух стал плотным, электрическим. Внезапный, сухой хлопок — и от Тобиаса отлетела волна, почти невидимая, но ощутимая, как удар. Мужчину швырнуло назад — он с глухим стуком врезался в стену, сполз по ней на пол, ошарашенный, потерявший дыхание. Гермиона, всё ещё сидя на полу, ошеломлённо перевела взгляд на Северуса. Тот тяжело дышал, опустив руки. Его губы дрожали, будто он сам не понял, что сделал. — Я… — начал он, но не договорил. Тобиас быстро поднялся. — Ах ты, выродок! На родного отца… Он метнулся в сторону Северуса, как вдруг мягкая вспышка, как лёгкая волна света, коснулась его головы. Он пошатнулся, моргнул. Сделал ещё один шаг — и застыл, словно не понимая, где находится. — Чего… я тут делаю? — пробормотал он, оглядываясь, сбитый с толку. Он посмотрел на Гермиону, будто впервые её видел. На Северуса — так же, не узнавая. Пошарил рукой по стене, словно ища дверь. — Пиво… — пробормотал он. — Где моё… пиво? — На кухне, — спокойно сказала Гермиона, пряча палочку в рукаве. — Там, где вы оставили. — А… — Тобиас развернулся и неуверенно зашагал прочь, шатаясь, словно заблудившийся в собственном доме. Вскоре его шаги стихли за калиткой. Только тогда Гермиона медленно поднялась на ноги. Руки у неё дрожали. Северус стоял посреди гостиной, будто окованный цепями. Его губы чуть приоткрылись, но звука не было — только дыхание, резкое, как после бега. Он смотрел на Гермиону, не отводя глаз, с выражением такой потрясённой недоверчивости, словно у него на глазах рушилось что-то фундаментальное. — Ты… — выдохнул он наконец. — Ты… ведьма. Он сделал шаг вперёд, медленно, будто с трудом веря самому себе. — Я знаю, что это за заклинание. Это был Конфундус, — сказал он, не отрывая взгляда от Гермионы. — Ты наложила его на моего отца. Очень умно. Он вскинул подбородок с неожиданной гордостью: — Я тоже волшебник. И скоро мне придёт письмо из Хогвартса. Ты ведь тоже училась там?.. Он замер, заметив, как Гермиона в спешке бросилась к столу, размахивая палочкой. — Что ты делаешь? — растерянно спросил он. — Я больше не могу здесь оставаться, — отозвалась она торопливо. — Я нарушила закон. Напала на магла. Мимо Северуса гармошкой пролетела стопка книг и исчезла в недрах зачарованной сумочки. — Не уходи! — выпалил он. — Ты не можешь уйти. Она не остановилась. — Я никому не скажу. Я… я дам тебе клятву волшебника, — выпалил он, уже протягивая руку, чтобы скрепить Непреложный обет. И Гермиона была ошеломлена, как много о волшебном мире было известно Северусу, несмотря на его юный возраст. — Даже если об этом и станет известно Министерству, я возьму вину на себя. Меня не станут наказывать, ведь я ещё не умею контролировать свою магию. — Северус, послушай… — Она опустилась возле него на колени. Он не дал ей договорить. Бросился ей на шею, сжал крепко-крепко, испугавшись, что не удержит её словами. — Не уходи, — выдохнул он ей в плечо. Голос дрогнул, стал совсем мальчишеским. — Пожалуйста, не уходи. Мы ведь… друзья. Гермиона замерла. Сердце точно сжали железным обручем. Слёзы подступили внезапно, обожгли глаза. — Мы не можем быть друзьями, Северус, — прошептала она, едва сдерживая всхлип. — Почему? — Он отпрянул, смотря ей прямо в глаза. — Почему нет? Она попыталась улыбнуться, неловко, будто это могло всё сгладить: — Ну… хотя бы потому, что я старуха. Он фыркнул, нахмурившись. — Тебе всего восемнадцать, — возразил он хрипло. — На самом деле… мне в сентябре исполнится девятнадцать, — пробормотала Гермиона, виновато улыбаясь. — Мне всё равно, — серьёзно сказал он и долго смотрел на неё, не отводя взгляда. Гермиона отвела взгляд, словно боялась, что он прочтёт в её глазах всё сразу — правду о себе, о нём, о том, что уже было и что ещё будет. Он не должен знать. Пока нет. Слишком рано. — Я не могу здесь оставаться, Северус, — тихо сказала она. — Я сделала то, что запрещено. Я наложила заклятие на магла. Нарушила Международный статут о секретности. Ты понимаешь, что это значит? — Ты защищалась, — упрямо сказал он. — Он бы снова тебя ударил. К тому же, в статье седьмой этого же Статута говорится, что магия может быть использована в присутствии маглов в исключительных обстоятельствах, например, когда существует угроза жизни. Гермиона удивлённо подняла брови, не скрывая лёгкого потрясения. — Откуда ты это знаешь? Северус чуть пожал плечами, будто вопрос был для него слишком очевидным. — Мама отказалась от волшебства ради отца, но у нас дома много книг, — пояснил Северус. — Я читаю их, когда скучно. Я уже много знаю. И ещё, — сказал он после недолгой паузы. — Когда отец так напивается, он потом ничего не помнит. Завтра будет ходить по дому, бурчать и жаловаться на похмелье. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Северус стоял перед ней — худенький мальчишка в чужой футболке, с растрёпанными волосами и невыносимо взрослым взглядом. Гермиона ничего не ответила, потому что впервые ей не нашлось, что сказать. Только вздохнула, поднялась и устало опустилась на стул. Северус молча взял её кружку, налил туда остывший чай и бережно поставил на стол. Гермиона пробормотала разогревающие чары и сделала глоток. — Даже если тебя будут искать с дементорами, я никому ничего не скажу, — заявил он решительно. — Дементорами? — слабо усмехнулась она. — Надеюсь, до этого не дойдёт. — Но даже если дойдёт, — упрямо повторил он, — я защищу тебя. Гермиона откинулась на спинку стула, сжимая кружку в руках. От горячей керамики немного жгло пальцы, и она не знала, приятно ли это. — Ты очень храбрый, — прошептала она. — Для своих лет — уж точно. — Так ты останешься? — спросил он, и в голосе прозвучало столько надежды, что у неё защемило в груди. Гермиона не сразу ответила. Смотрела в окно — за мутным стеклом тихо оседал туман, в оранжевом свете фонаря подрагивали листья на деревьях. Было что-то невыносимо мирное в этой ночи, почти обманчивое. Как будто дом затаил дыхание, и время дало ей отсрочку. — Пока что да, — выдохнула она. Северус не улыбнулся. Просто выдохнул осторожно, с облегчением. Его плечи расслабились, взгляд стал чуть мягче, но в нём всё ещё жила настороженность, присущая тому, кто привык не верить словам. — Обещаешь? — спросил он, почти шёпотом. Она повернула голову, чёрные, как уголь, глаза, смотрели на неё выжидающе. — Обещаю, — так же тихо ответила она.