Неаккуратные

Она стоит в коридоре. Элоиза Бриджертон. Дебютантка. Единица в длинной очереди тел, упакованных в шелк, чтобы их оценили. Как скот. Как книги, которые никто не читает, но судит по переплёту. Она знает: её тело — не её. Оно — объект, выставленный на обозрение. Оно — вопрос, на который королева должна ответить кивком или молчанием. Её очередь. Она делает шаг. Механическое движение, лишенное воли. Перо на её голове дрожит. Оно знает: сейчас начнётся унижение. Но королева внезапно хватает листок. Сплетни Леди Уистлдаун. Бумага шуршит. Всё внимание — туда. К тексту. К слухам. Элоиза остаётся стоять. Она облегчена. Да. Конечно. Перо не упало. Голова не коснулась пола. Никто не увидел, как её спина сгибается под тяжестью «приличий». Но облегчение — это отменённое унижение, а не его отсутствие. Разница тонка, как между «я свободна» и «меня просто не заметили». И эта тонкость режет больнее, чем прямой отказ. Быть невидимой для монарха — значит быть ничем. Пустым местом в пространстве, которое заполняют другие, более важные люди. Она обижена. Не потому что хотела быть принятой. А потому что она была здесь. Пыталась. Надела это платье, которое стискивает подмышки, превращая дыхание в усилие. Улыбалась, когда хотела плевать. Делала то, что ненавидит, — для них. Для семьи. Для общества. Для иллюзии нормальности, которую они так тщательно поддерживают. А они — ничего. Ни взгляда. Ни кивка. Ни: «Ах, мисс Бриджертон, вы сегодня особенно…» Ничего. Как будто её и не существовало вовсе. Она уходит. Просто уходит. Не оглядываясь. Шаг за шагом, унося с собой остатки достоинства, которые теперь кажутся ей смешными. Королевский сад. Здесь хотя бы есть еда. Шоколадные пирожные. Маленькие тёмные квадраты. Она берёт одно. Потом второе. Потом третье. Заедает обиду. Не стыдно. Почему должно быть? Если тело — единственное, что принадлежит ей, то пусть оно будет сытым. Пусть оно чувствует вкус, тяжесть, наполненность. Её перья в волосах шелестят. Они когда-то были частью лебедя. И в один прекрасный день эти перья вздохнут. Поднимутся. Зашипят ветру: «Хватит». И улетят. И, может быть, заберут её с собой. Фантазия детская, нелепая, но в ней больше свободы, чем во всём этом саду. Она смотрит в небо. — Ну что ж, — говорит она шепотом, — я здесь. Краем глаза — движение. Бенедикт. Её брат. Её зеркало, которое иногда отвечает сарказмом вместо отражения. Он приближается. С этой братской беспечностью. Его глаза — смесь любопытства и насмешки. Не зла. Никогда зла. Но знания. Он знает, что она знает. Он знает, что она знает, что он знает. Это танец. Семейный. Древний. Похожий на бокс, где никто не бьёт, но все дрожат от напряжения мышц, готовых сорваться в атаку или защиту в любую секунду. — Ну вот, нашла себе компанию получше, чем королева и её придворные, — говорит он, встаёт рядом, не спрашивая, не прося разрешения. Нарушая личное пространство так естественно, словно оно всегда было общим. Он смотрит в её тарелку. — Хотя, если бы ты всё же предстала перед Её Величеством с этими перьями, уверен, они бы уже давно упали при первом же твоём язвительном замечании. Королева, возможно, даже поблагодарила бы тебя за развлечение. Он хватает пирожное. Просто берёт. Как будто знает: в этом мире всё можно украсть, если делать это с улыбкой. Или с уверенностью человека, который привык брать то, что хочет, не спрашивая дозволения. Он откусывает. Наблюдает. Ветер шевелит его тёмные волосы. Уголок губ приподнят. Элоиза кривит на него нос. Жест автоматический, защитный. Маска легкомыслия, которую она надевает, чтобы скрыть глубину своей досады. — Всё-то ты знаешь, Бенедикт, — говорит она, как младшая сестра, которая давно перестала быть младшей, но всё ещё играет эту роль, потому что иначе ничего не останется. Иначе придётся признать, что они равны. Что они оба изгои в своих собственных играх. В уголках её губ — следы шоколада. Она не замечает. Или делает вид, что не замечает. Грязь на лице — это тоже форма протеста. Маленький бунт против идеальной картинки, которую от неё требуют. Пусть видят несовершенство. Пусть видят человека, а не фарфоровую куклу. — А может, королева бы меня, — она проводит пальцем по шее. Кожа под пальцами горячая, пульсирующая. — И всё! И не было бы у тебя замечательной сестры! Бенедикт фыркает, доедая её пирожное с преувеличенным удовольствием. Нарочно дразнит. — О, ужас, — притворно вздыхает он, прикладывая руку к сердцу. — Как бы я тогда выжил без твоих остроумных замечаний и этой милой привычки драматизировать каждую мелочь? Он наклоняется. Глаза блестят. От знания. Он знает, что она знает, что он знает, что они оба знают: это всё — маскарад. Она — драматичная сестра. Он — беспечный брат. А на самом деле — одно тело, разделённое полом, именами, ожиданиями. Две половины одного целого, которое общество запрещает соединять. — Но знаешь, если бы тебя действительно казнили за твой острый язык, я бы, наверное, всё равно нашёл способ тебя дразнить. Может, написал бы пьесу о дерзкой девице, которую погубила собственная любовь к шоколаду и спорам. Его палец тянется к её лицу. К уголку рта. Где — да — шоколад. Он почти касается. Но останавливается. Только ухмыляется. И в этом жесте — всё. Желание. Стыд. Любовь, которую нельзя назвать. Это длится долю секунды, но в ней вмещается вечность нерешительности. Он мог бы стереть пятно. Мог бы провести пальцем по её губам. Но он выбирает дистанцию. Безопасную, братскую дистанцию. — Хотя, если бы ты исчезла, кто бы тогда доедал мои краски? Она качает головой. Туда-сюда. Как маятник. Отмеряя время до следующего удара или следующей шутки. — Не выжил бы ты без меня, Бенедикт, — говорит она. — Совсем бы не выжил. Но раз уж ты настаиваешь на своём упрямстве, я преследовала бы тебя как подобает леди моего положения. Хотя, признаться, мне, пожалуй, станет скучно стенать и скрипеть половицами, пугая бедного Грегори, — она делает паузу, явно наслаждаясь этой мыслью, рисующей картину абсурдного посмертного существования, — но ради тебя, разумеется, я найду в себе силы быть хотя бы тенью. Она хихикает. Потом — хмурится. Резко. — Я никогда не ела твои краски! — бьёт его по плечу. Удар лёгкий, но в нём есть желание почувствовать сопротивление тела другого человека. — Я один раз лизнула твою картину! И из-за тебя! Ты сказал, что она нарисована клубникой! И вот оно — воспоминание. Детство. Он — с кистью. Она — с любопытством. — Попробуй, — говорит он. — Это клубника. Она лижет. Горько. Солено. Фиолетовая краска на языке. Он хохочет. Она плачет. А потом — смеётся тоже. Потому что это и есть любовь. Доверие, позволяющее ошибаться. Безопасность, позволяющая быть глупой. То, чего так не хватает сейчас, в этом саду. Бенедикт хватается за плечо. С преувеличенным стоном. Но в глазах — смех. — Призрак, который только скрипит половицами и бьёт своих любимых братьев? — качает головой, притворно разочарованно. — Ну уж нет, ты определённо была бы самым раздражающим духом в истории Англии. И да, кстати, я сказал, что она пахнет клубникой, потому что добавил в масло ягодный экстракт. Но кто же виноват, что ты решила проверить это языком, как какая-то голодная белка? Он улыбается. А она снова вспоминает. То лето. Его мастерскую. Запах льняного масла, скипидара и поддельной сладости. Картина — ягоды, изображённые столь искусно, что можно было подумать, будто сок вот-вот прольётся с их поверхности. Она подошла. Провела языком по холсту… Тогда она верила ему. Безоговорочно. Сейчас она знает: он лжёт, чтобы защитить себя. Или чтобы проверить её. Бенедикт внезапно наклоняется. Подбирает с её тарелки последнее пирожное. И подносит к её рту. — Вот, возьми. Лучше ешь нормальную еду, а не мои художественные эксперименты. Его взгляд скользит по её лицу. По лбу. По носу. По губам. Каждое движение глаз — как прикосновение. Тяжелое, ощутимое. — Хотя… — он замедляется, — кажется, ты и так уже неплохо справляешься. Она закатывает глаза. И не открывает рот сразу. Смотрит на него. На его пальцы. На следы краски под ногтями. На то, как он тоже не стал тем, кем должен был стать. Он художник, запертый в роли второго сына. Она мыслитель, запертый в роли дочери. Потом откусывает. Медленно. Намеренно. И задевает его палец зубами. Ветер снова проходит между ними. Перья в её волосах шевелятся. Бенедикт резко отдергивает руку. И тут же — маска. Привычная. Братская. Раздражённая. — Ах, вот как, — говорит он притворно-строго. Но голос — чуть глубже, чем нужно. Голос, в котором вибрирует нечто иное. Предупреждение? Или приглашение? — Теперь ты не только оставляешь слюну на моих полотнах, но и прибегаешь к укусам? Она смотрит на него. И понимает: это попытка вернуть контроль. Потому что он почувствовал. Что-то. Что не должно было быть почувствовано. Что не должно быть названо. Что не влезает в слова: «брат», «сестра», «приличия», «семья». Он испугался собственной реакции. Или её смелости. Она знает, что он шутит. Но она знает, что он не шутит. Потому что его глаза задерживаются. На её губах. На шоколаде. Это взгляд изучающий. И это важно. Не должно быть. Но важно. Она чувствует это в теле: в шее, в животе, в кончиках пальцев. — Может, тебе всё-таки стоило выступить перед королевой? — добавляет он тише. — Перья бы отвлекли всех от твоих… повадок. Он отводит глаза. Слабость. Он отступает первым. Ветер снова шевелит её перья. Она улыбается. — Я простая голодная белка, Бенедикт, — говорит она нарочито невинно и щёлкает зубами. — И потребности мои просты, и в них не входят выступления перед королевой. Когда ты видел, чтобы белка выступала перед королями? И в этот момент она вдруг верит в это. Что она — белка. С пушистым хвостом, острыми когтями, с памятью о древесной коре и запахе орехов, с телом, не предназначенным для реверансов, с инстинктом, который говорит: «Беги, копай, кусай, живи». Эта идентичность дает ей силу. Она не жертва обстоятельств. Она хищник в миниатюре. Она даже довольно посмеивается. Он приподнимает бровь. И вдруг — его лицо озаряет медленная, хищная ухмылка. — Ну, если ты белка, — говорит он, и делает шаг ближе, так близко, что она чувствует запах краски, пота, ванили, — то я, выходит, должен быть тем самым надоедливым псом, что гоняется за тобой по саду? Его рука тянется к её голове. К перьям. К символу дебютантки. Но он не хватает. Пальцы задевают её волосы слишком нежно, чтобы это было просто дразнилкой. Прикосновение, которое обещает больше, чем дозволено. Ветер внезапно стихает. Тишина становится оглушительной. — Только вот псы, — продолжает он, и голос теперь тяжёлый, — обычно не останавливаются, пока не поймают свою добычу. Она знает. Она всё знает. Что он не говорит о псах. Что он не говорит о белках. Что он говорит о ней, о нём, о том, что между ними — не родство, а напряжение, о том, что они оба — не те, кем их сделали. Они — соучастники преступления, которое ещё не совершили, но уже задумали. Она кладёт руку на его грудь. Ткань сюртука плотная, под ней — твердость мышц. — Но ты же будешь моим псом? — говорит она, и голос — почти ласковый. Ласка как способ обезоружить. — Сторожевым псом. А сторожевые псы охраняют, Бенедикт. И хихикает. Смех — нервный, выдающий её собственное волнение. Он замирает под её прикосновением. Его улыбка вдруг становится напряжённой. — Охранять? — повторяет он, и голос почти сердитый. Гнев на себя? На ситуацию? На неё? — От кого, Элоиза? От королевы? От твоих перьев? Или… от меня самого? Последние слова не должны быть сказаны. Они нарушают всё. Потому что признать, что он опасен для неё, — это признать, что он не брат. Что он — что-то другое. Что он — пёс, который не остановится. Он озвучивает страх, который они оба прятали годами. Его рука ловит её запястье. Пальцы обхватывают тонкую кость. И в этом прикосновении — всё: желание, страх, любовь, запрет, и знание, что они оба — пленники, но только друг в друге чувствуют свободу. Парадокс, который она не может разрешить разумом, но принимает телом. — Потому что сторожевые псы кусаются, — шепчет он, и его губы приподнимаются, обнажая зубы. — Им нельзя доверять. И Элоиза не вырывает руку. Она расслабляет её. Позволяет себе казаться хрупкой, позволяет ему думать, что он держит контроль. Стратегическая уступка. Она отдает ему власть над рукой, чтобы получить власть над ситуацией. Но сама она делает шаг. — Может, — говорит она, — это я тебя покусаю своими острыми беличьими зубами. Он задерживает дыхание, когда она приближается. Его пальцы сжимаются сильнее. — Попробуй, — выдыхает он, и голос — тёмный, чужой. — Но я предупреждаю: если ты начнёшь эту игру, я не стану отступать. Его свободная рука поднимается. Большой палец — к её губе. — Беличьи зубы, — бормочет он, глядя, как её губы частично приоткрываются под его прикосновением, — должны быть острыми. Иначе какая в них польза? Где-то в саду зовут её имя. — Элоиза! — Мисс Бриджертон! — Вернитесь, вас ищет ваша мать! Но звук удаляется. Голоса превращаются в фон, в шум ветра, не имеющий значения. А она… Она не отстраняется. Она поворачивает голову. Так, что его палец скользит по линии её губ. И тогда она прикусывает. И смотрит на него. А он… Он не отдергивает руку. Он смотрит на неё, на шоколад на её зубах, на его собственный палец, на котором теперь — мокрый след. Она — белка, которая не убегает. А он — пёс, который не знает, хочет ли он охотиться или уже приручён. И они оба понимают: ничего не будет, как прежде. Потому что она укусила. А он не отдернул руку. Его пальцы впиваются в её подбородок. Его хватка — жёсткая, но не грубая. Он не позволяет ей отвернуться. Не позволяет спрятаться. В его взгляде — что-то дикое. — Вот и ошиблась, — говорит он, и голос — хриплый. — Настоящие псы не боятся укусов. И тогда он наклоняется Расстояние между ними сокращается до той самой черты, что разделяет приличие и безрассудство. Он пахнет шоколадом. И чем-то горьким — может, вином, может, краской. Запах мужчины, который работает, который живет, а не просто существует. — Но если ты хочешь войны, сестра, — шепчет он, и его губы едва не касаются её, — то ты её получишь. Где-то падает бокал. Разбивается о каменные плиты. Звук тонет. Тонет в гуле крови в её ушах. А она… она не думает. Её тело предаёт её. Румянец распространяется по груди, по щекам, по ушам. Предательство разума. Триумф инстинкта. Но она не отстраняется. Она не закрывает глаза. Она не делает вид, что этого не происходит. Она действует. Она прикусывает его нижнюю губу. Он замирает. Его пальцы впиваются в её плечи. — Чёрт возьми… — шёпот вырывается из него. И он отвечает. Зубами. Они смыкаются на её верхней губе. Она дрожит. — Ты… — он прерывается, и его язык — тёплый, настойчивый, не братский — проводит по месту её укуса. — …абсолютно невыносима. И прежде чем она успевает огрызнуться, засмеяться, сделать вид, что это шутка, он захватывает её рот. Это не поцелуй. Это битва. Язык против языка. Дыхание против дыхания. Страсть против страсти. Где никто не побеждает, но оба проигрывают. Проигрывают свои роли. Свою безопасность. И в этом поцелуе — нет брата. Нет сестры. Нет Бриджертонов. Нет сада. Нет королевы. Нет перьев. Где-то падает одно из её перьев. Но ни он, ни она этого не замечают. Его напор становится сильнее. И она беспомощно открывает рот шире. Капитуляция перед силой, которую она сама спровоцировала. Бенедикт рычит. Звук врезается в её тело раньше, чем она успевает осознать, что её ногти уже впиваются в ткань его сюртука. Ткань поддаётся — чуть, почти незаметно — и это приводит её в дрожь. Она не сопротивляется, когда его руки скользят вниз, обхватывают её талию и резко притягивают к себе. Её ноги отрываются от земли — на мгновение, всего на вздох, — и в этом мгновении она перестаёт быть Элоизой Бриджертон, мисс, дочерью, сестрой. Она — всего лишь плоть. Чувствующая, желающая, живая плоть. — Ты сама это начала, — говорит он, отрываясь от её губ, но не уходя далеко. Его дыхание — горячее, влажное, почти жестокое — касается её рта. Она знает, что он прав. Она начала. Но теперь это уже не имеет значения. Когда он возвращается, поцелуй больше не похож на поцелуй. Это голод, выдавленный сквозь годы сдержанности, недосказанных слов, взглядов, брошенных через залы, через семейные обеды, через молчание. Она стонет тихо, почти неслышно. Где-то в голове — тревога. Королевский сад. Люди. Правила. Но голос разума давит шум крови в ушах, пульс в висках, жар между ног. И тихий, почти беззвучный шёпот внутри: «Наконец-то». Слова, о которых она боялась даже подумать. Но которые теперь звучат как освобождение. Она отрывается. Её грудь вздымается, щеки пылают, волосы растрёпаны. Она смотрит на него. На Бенедикта. Своего брата. Нет. Не брата. Не сейчас. Она смотрит на него. Ошеломлённо. И понимает. Что это произошло. Что они стоят в королевском саду, в центре мира, где девушки кланяются, где семьи — святы, где желание — преступление, и они только что сожгли всё это дотла. И тогда она начинает смеяться. Тихо, срываясь на хрипоту. Она смеётся, потому что это безумие. Потому что они стоят в саду, где час назад королева пила чай. Её руки уже не на его плечах, а в его волосах. Тёмных. Взъерошенных. Испорченных её прикосновением. И она продолжает смеяться и поправлять его волосы пальцами аккуратно, нежно. Жест обладания. Жест прощения. Жест любви, которую нельзя назвать. Он смотрит на неё. В его глазах — что-то, что она боится назвать. А она всё ещё смеётся. Потому что если перестанет, начнёт плакать. Или скажет: «Я люблю тебя». Или: «Не отпускай меня». Или: «Это конец всего, что я знала». Но она молчит. И поправляет ему волосы. Бенедикт застывает. Она смотрит на него и видит: он не понимает, что только что произошло. Или понимает слишком хорошо. — Ты… смеёшься? — его голос — хриплый, полный неверия. Он ловит её запястья. Прижимает их к своей груди, туда, где сердце бьётся. Она чувствует каждый удар. Ритм, совпадающий с её собственным. Доказательство того, что они едины в этом безумии. — После этого? — он почти шепчет, но в этом шёпоте — удивление, что она смеётся и касается его, как будто он всё ещё достоин этого. В его глазах — недоумение. Остатки гнева. И что-то ещё. Уязвимость. Страх быть отвергнутым после того, как он показал свою истинную суть. Она не отводит взгляд. Не может. Они стоят на краю чего-то, что уже не получится спрятать за шутками, за танцами, за семейными обедами. Они переступили черту. Или она. Или он. Или они оба — давно, постепенно, каждый раз, когда взгляд задерживался на губах, когда молчание становилось тяжелее слов. Где-то вдали — голоса. Смех. Шорох шёлка. Реальность возвращается. Мир, который они временно покинули, требует их обратно. Но его пальцы не разжимаются. — Элоиза… — он произносит её имя. — Мы сошли с ума. Смех возвращается — дрожащий, нервный, почти истеричный. — Я знаю, — говорит она сквозь смех. Голос дрожит. Губы подрагивают. — Ты же знаешь… я всегда смеюсь, даже когда не смешно. Это правда. С детства. Когда Энтони сердился — она смеялась. Когда мать говорила, что она «слишком умная для девушки», — она смеялась. Когда поняла, что никогда не будет той, кем её хотят видеть, — смеялась. Смех — её способ выжить. Её броня. Её способ превратить боль в абсурд, с которым можно жить. Она переворачивает руки в его захвате. Теперь её ладони лежат на его груди. Она проводит пальцами по ткани, вверх, к плечу. — Я знаю, — повторяет она уже тише. Серьёзно. Голос почти не дрожит. — Мы сошли с ума. Она не отрицает. Она принимает. И тогда, сквозь страх, сквозь вину, сквозь ужас она улыбается. Не весело. Горько. И говорит: — Но я — белка. А ты — мой пес. И снова хихикает. Это — их истина. Их миф, который никто не поймёт, но который они создали сами, в саду, в шоколаде и крови. Бенедикт не отвечает. Только смотрит. И сжимает её талию чуть сильнее. Он закрывает глаза. На мгновение. Как будто пытается собрать по кусочкам то, что ещё час назад было его жизнью: семья, порядок, ответственность. Когда он открывает их, в них — что-то, от чего у неё сжимается живот. Отчаяние. И в нём — странная, искривлённая нежность. — Белка, — повторяет он. — Которая только что чуть не разорвала мне губы. Какой же пёс после этого удержится от того, чтобы не погнаться за тобой? Он почти улыбается. Почти. Но в голосе — смирение. Как будто понял: «Пёс не может не гнаться за белкой, даже если знает, что в конце — пустота. Даже если знает, что охота запрещена». Он наклоняется. Лбом касается её лба. Дыхание — всё ещё неровное, всё ещё не возвращённое в норму, потому что нормы больше нет. — Мы не можем просто… — начинает он. Но обрывается. — Чёрт, — бормочет он. Одно слово. Но в нём — признание поражения. Перед чувствами. Перед неизбежностью. Где-то в саду — голос Энтони. Зовёт. Призывает к порядку. К каретам. К семье. К жизни, где сёстры не кусают братьев, а братья не кусают сестёр. Бенедикт медленно отстраняется. Но перед тем как отойти, он сжимает её руку. — Мы ещё вернёмся к этому, — шепчет он. Голос — тихий, но твёрдый. И только тогда он отпускает её. Делает шаг назад. Поправляет сюртук. Глубоко вдыхает. Надевает маску. Старшего брата. Собранного джентльмена. Человека, которому можно доверять. А её губы… Её губы всё ещё в шоколаде. Она облизывает их. — Вкусно, — говорит она. Она делает шаг к нему. Не к брату. К тому, кто только что целовал её в саду. К псу. — У тебя тоже здесь шоколад, — говорит она. И стягивает перчатку. И тянется к его губам обнажённой рукой. Пальцами водит по его нижней губе. По её укусу. Стирает шоколад. — Ты такой неаккуратный, Бенедикт, — морщит она нос игриво. Улыбается. Игривость как вызов. Как напоминание о том, что произошло. Бенедикт замирает, когда её голые пальцы касаются его губ. Его дыхание сбивается. Один вдох — прерванный. Один выдох — задержанный. В его глазах — вспышка. Голодная. Осторожная. И тогда его язык касается её пальца. Ловит. На мгновение. Ответный ход. Принятие игры. — Это ты виновата, — говорит он. — Если бы не твои беличьи повадки… Он не договаривает. Потому что оба знают: она не просто прыгнула с ветки. Она сбила его с ног. Она разрушила всё, что он строил годами. Он ловит её руку. Прижимает ладонь к своим губам. Целует. Каждый палец. Нарочито. Слишком чувственно, чтобы это было братским жестом. Слишком медленно, чтобы это было просто игрой. — …я бы остался джентльменом, — говорит он, отпуская её. В его глазах — вызов. Не братский. Мужской. Голос Энтони звучит ближе. Реальность подступает. Но Бенедикт не спешит. Он делает шаг назад. Один. Только один. И ухмыляется. А её губы шевелятся: — Джентльмены — скучные, Бенедикт. И в этом слове — приговор. Для джентльменов. Для приличий. Потому что она не хочет скучного. Она хочет голодного. Она хочет того, кто кусается в ответ. Того, кто смотрит на неё, как будто она — всё. И пока она идёт, её пальцы… Они всё ещё чувствуют тепло его губ, влажность его языка, давление его зубов. А она… Она идёт к голосу Энтони. К порядку. К семье. К жизни, где она должна быть младшей сестрой. Но она чувствует его взгляд. На своей спине. На своих волосах, растрёпанных его руками. На пальцах, которые он только что целовал. — А белки — опасные, — бросает он ей вдогонку. Громко. Но с оттенком, который слышен только ей. Остальные подумают — шутка. Но она знает: это предупреждение. И признание. «Ты — моя охота. И я не отпущу».