Часть 11

— Ты что тут делаешь? — голос Николаса прозвучал неожиданно, будто удар дверью. Мира вздрогнула и резко обернулась. Николас стоял у двери, опершись о косяк. На нём был тот же чёрный свитер, волосы слегка растрёпаны — будто он тоже не спал полночи. Его взгляд упал на дневник в её руках. И глаза сузились. — Это что? Мира медленно прикрыла блокнот, прижав его к груди. Ей хотелось соврать, но слова застряли где-то между горлом и сердцем. — Это её дневник, — всё-таки выдохнула она. — Девочки, которая исчезла. Лайры. Николас шагнул ближе — медленно, но тяжело, как хищник. — И что там? Мира сжала пальцы на кожаной обложке. — Она знала про подвал. Про Тварь. Она слышала её так же, как я сейчас… Она чуть не подавилась собственными словами, но всё же договорила: — Она пишет, что всё — ложь. Что подвал — это ловушка. Что даже вы двое… — её голос дрогнул. — …что даже вы можете что-то скрывать от меня. Николас остановился так близко, что она услышала его дыхание. Он медленно наклонился, почти касаясь лбом её лба. — Ты правда думаешь, что мы — твои враги? — его голос был тихим, но внутри пряталась сталь. — Что я прятал бы от тебя что-то, что может тебя убить? Мира не знала, что ответить. Она чувствовала: он злится не на неё — на саму идею. — Ник, я не знаю, кому верить, — сорвалось у неё слишком честно. Он резко выпрямился, забрал дневник из её рук и перевернул страницы так, будто искал что-то. — Ты не врёшь. — Он глянул на неё. — Лайра знала про Луиса и Наоми? Мира кивнула: — Возможно. Тут был вырван лист… Николас посмотрел на неё так, будто решал — верить или нет. Потом кивнул — один раз, коротко. — Пошли к Каю. Мы должны найти этих двоих. И если ты правда ключ — я первым закрою за тобой дверь в эту Тварь. Он бросил взгляд на её запястье — там, где темнел странный знак. — Пока ты — наша сестра. И будешь ею до конца. Услышала? Мира молча кивнула. Когда Николас закрыл дневник и спрятал его под мышку, Мира подняла взгляд — но вдруг заметила что-то на полу, рядом с ножкой массивного книжного шкафа. Узкий, сложенный вчетверо клочок бумаги, вырванный так грубо, что по краям ещё виднелись рваные нитки переплёта. — Ник… — Она тихо наклонилась, подняла листок, быстро спрятала его в карман. Николас не заметил — он уже открывал дверь, кивнув ей на выход: — Пошли, Мира. Пора поговорить с ними. Мира чувствовала, как листок жжёт карман, будто крошечный уголёк. Она знала: прочтёт позже. Когда никого не будет рядом. Они втроём — Николас, Кайлен и Мира — спустились в зал. Райан Эванмор и Элизабет сидели в гостиной, как всегда — идеальная картина безупречной семьи. Райан что-то читал, Элизабет медленно листала альбом с фотографиями. Первым заговорил Николас. Его голос не дрожал — наоборот, был слишком ровным: — Нам нужно поговорить. Сейчас. Элизабет подняла взгляд, как будто не понимала, о чём речь. Райан захлопнул книгу. — О чём? Кайлен двинулся ближе. Его рука легла на плечо Миры — будто он напоминал ей, что она не одна. — О подвале. О Лайре. — Голос Кайлена был как сталь. — О том, почему Тварь шепчет ей то же, что шептала Лайре. Райан медленно снял очки. Его глаза были спокойны, но в уголках рта дрогнула едва заметная тень. — Кто тебе рассказал? — спросил он тихо. — Я всё видела сама, — Мира впервые вмешалась. — И я нашла её дневник. Элизабет быстро выпрямилась: — Дневник? Какой ещё дневник? — Тот, где она написала, что вы знали всё с самого начала, — выпалила Мира, сжимая кулаки. — Что я — ключ. Что этот дом — ловушка! В комнате повисла тишина — тяжелая, как камень. Райан медленно встал и подошёл к ней. Он был высоким — настолько, что Мире пришлось поднять голову. — Ты правда хочешь знать правду, Мириэль? — Его голос был ледяной, почти усталый. — Готова ли ты к ней? Мира не отступила. За спиной она почувствовала, как Николас с Кайленом придвинулись ближе — оба напряжённые, как перед дракой. — Я хочу знать всё. — Её голос звучал твёрже, чем она ожидала. Райан медленно улыбнулся. Элизабет отвернулась к окну — будто не могла смотреть. Он наклонился к Мире и шепнул так тихо, что слышала только она: — Тогда берегись, дочь. Потому что правда — хуже всех наших лжи.