Часть 1

      — Лёня!       Оклик разносится по квартире оглушительнее грома в солнечный день. Не предвещая ничего хорошего, звуча на пределе, чем-то острым как будто бы пронзая в самое сердце.       Наспех пристроив на штанге вешалку со своим пиджаком, Субботин срывается с места. В один момент теряя всю приподнятость духа и ещё миг назад сверкавшую на губах улыбку. Сегодняшняя их с Юлей спонтанность всё ещё свежа в памяти, безусловно, но будто бы развеивается по фантомному ветру, оказавшись лишь причудливым миражом. Куда уж сейчас улыбаться её задорному: «Может, пройдёмся?» после празднования юбилея Султанова, неспешной прогулке за ручку по почти что безлюдной набережной, веселящим и согревающим поцелуям в свете городских фонарей… если Юля так отчаянно выкрикивает его имя? Ещё и стекло бьётся следующей же секундой.       — Что случилось? — спрашивает обеспокоенно, сгребая в охапку Юлины ладони.       Он не замечает ничего происходящего вокруг — ни осколков бокала у себя под ногами, ни эмоционально, а не с формальной бездушностью звучащего голоса корреспондента — лишь только её одну. Как кажется — непременно поранившуюся. Не может ведь быть какой-то другой причины… лишь только оклик её, эхом отдающийся между висков, какой-то уж слишком морозно-отчаянный… Не найдя на коже возлюбленной даже крошечных порезов, Лёня поднимает наконец на Юлю глаза.       — Рогозину убили… — почти беззвучно сообщает майор. Не веря. Не желая верить. Не мигая смотрит Субботину прямёхонько в душу, невольно обжигающе-холодные отметины где-то внутри оставляя, и почти что физически ощущает, как громогласно сердце отбивает пару набатных ударов.       — Чего? — хмуря брови, сквозь пелену неверия выдавливает из себя стралей. Неосознанно выпускает из объятий Юлины руки, тут же безвольно вытянувшиеся вдоль тела, и на ватных ногах разворачивается к телевизору, своим звуком вдруг пробившемуся к оперскому сознанию.       «…как нам стало известно, руководитель Федеральной экспертной службы застрелена в квартире своего заместителя… напомню, что Галина Рогозина бессменно возглавляла службу…»       — Это не правда, — не сводя глаз с экрана, качает головой Лёня. Отрицание заполняет его до предела — и мелькающие в репортаже кадры оказываются не в силах его переубедить. Все эти заливающие двор мигалки спецтранспорта, повторяющийся момент с выносом из подъезда носилок с чёрным мешком, битое стекло под продолжающим светиться окном… какой-то слишком явственный кошмар. — Это ведь не может быть правдой, — себе же вторит он, не замечая, как дрожит собственный голос.       У Соколовой по щекам нескончаемым потоком бегут слёзы. Но майор не обращает на них никакого внимания — подумаешь, всего-то картинка размывается с каждой секундой всё больше да с непривычки кожу начинает щипать.       — Они с Николаем Петровичем такие счастливые уезжали… я всё нарадоваться не могла, что перестали скрываться.       Приступа лихорадки у своих мобильных опера не замечают. Лишь только спустя туманом затянутые минуты реагируют на очередной, как оказывается, писк. Последнее непрочитанное в общем чате — от Круглова, и в нём всего два слова. Бьющих больнее пары огнестрелов, не дающих усомниться, к чему именно они относятся, разрывающих отчаянно державшиеся нити надежды. «Это правда» и добивающая окончательно точка в конце сообщения.       «…соседи сообщают, что в последнее время офицеры жили вместе… была приветливой, не смотря на плотный рабочий график и поздние возвращения успела завести знакомства…»       Юлино небесно-синее платье словно меркнет, затягивается непроглядно-чёрными тучами, а следом — и Лёнина в тон подобранная рубашка. Больше не вспоминаются добродушные смешки коллег по этому поводу, не зажигаются всё так же чуть смущённые улыбки от Султановского недавнего: «А кому-то и вне службы хочется быть в единой форме… Молодцы!». Всё меняется в считанный миг. Нервно дёрнув узел, Субботин стягивает с шеи как будто начавший душить галстук, переводит взгляд на совсем замолкшую Юлю, не в силах оказывающуюся отвести глаза от по новому кругу повторяющихся кадров на экране, и уже в следующий миг решительно сжимает её плечи руками. Притягивает к себе и, не видящий взгляд устремив в сторону затянутого темнотой окна, чувствует, как отчаянно Соколова стягивает в кулак ткань его рубашки. --      То, что предполагалось романтическим продолжением праздничного вечера, превращается в пропитанное горечью поминание. Бокалы так и остаются осколками лежать на плитке, а кроваво-красное вино разливается по паре чайных чашек. Вся его сладость куда-то теряется, остаётся лишь только терпкость, как наждачкой проходящаясь по горлу при первом же глотке и с каждым лишь только усиливающаяся.       — Галина Николаевна когда-то поверила в меня, — негромко начинает Юля, прижимаясь к плечу Субботина, без сомнений усевшегося на ковёр рядом с ней. Как будто не существует никакого дивана, к которому они прижимаются спинами, будто ближе к земле боль переносить сподручнее. — Не обратила никакого внимания на так отпугивавший других опыт в частном сыске. От меня ведь в МВД как от прокажённой шарахались, решив с чего-то, что все мои умения уставу не соответствуют. Потом вытащила с Ближнего Востока, когда мне не оставляли ни единого шанса не продлить контракт. Как будто почувствовала сквозь километры, что я не выдержу больше. Столько раз глаза закрывала на явные нарушения, бездумные ослушивания приказов…       — Юля…       — Лёнь, это ведь сон, да? — с надеждой спрашивает Соколова, взметнув на него до краёв наполненные слезами глаза. Она большая девочка… но сейчас так сильно хочется поверить в сказку, в настоящее волшебство, очнуться от всего этого кошмара безумно хочется. — Я просто ослушалась в очередной раз, полезла вперёд спецназа — и сейчас в бреду мучаюсь.       В ответ Субботин не говорит ни слова. Просто не знает, что сказать. И сил разрушить её призрачную надежду тоже в себе не находит. Лишь только взгляд опускает на плещущееся в чашке вино да ладонь на Юлином плече чуть крепче сжимает.       Внутри что-то обрывается, перегорает как лампочка в тёмном-тёмном подвале. Лёне кричать хочется от несправедливости этого мира, черноты огромной кучи людей, от всего этого безумия, в котором они день за днём, но сегодня — не идут, привычно зная, что впереди выход, а сгорают заживо, потеряв яркий свет маяка. Взвыть хочется. Не на Луну. Просто куда-нибудь в пустоту. Но Лёня не может — сам себе твердит, что не может. Права никакого не имеет. Он должен быть стойким. Ради замершей в его руках Юли должен.       — Я пока с Рогозиной лично в её кабинете не встретился, не верил, что меня правда в ФЭС приглашают, — делится старлей, всего-то на секунду сумев улыбнуться событиям чем-то далёким становящихся лет. — Казалось, что так не может быть. Мне не может подфартить. Это было какой-то неосуществимой мечтой… не озвучиваемой даже. И я безмерно благодарен, что всё так для меня сложилось. Но так ни разу лично и не сказал Галине Николаевне, что она и к успеху в личной жизни руку приложила, — добавляет с буквально звенящим в голосе сожалением. — Не успел поблагодарить.       — Она и так всё понимает, — качнув головой, Юля приободрительно касается ладошкой его руки. — Понимала… Это ведь Рогозина! — бросает она задорно, взбодриться пытаясь хоть как-то, сдавливающую до хруста костей обстановку хоть немного разрядить, так нехватающим сейчас кислородом насыщая. Но отчаянная попытка усмехнуться заканчивается лишь только новым приступом пронзившей боли и вырвавшимся из груди рыданием. **      Два дня проходят для Юли как будто в тумане. Сводящем с ума бреду, если уж совсем начистоту. И это ещё спасибо Николаю Петровичу — повёлся у Субботина на поводу, по правде говоря, и не пытаясь противиться, и, перетасовав графики, по очередному вызову из Добинска отправил их вместе. Опросы-допросы-обыски — у Юли слилось всё в какое-то единое целое. И хоть работа привычно по высшему разряду производилась — в памяти её отпечатывались лишь какие-то отдельные фрагменты. Даже то, что они застряли на какой-то лесной дороге, и она самолично вдавливала педаль газа и давала советы, пока Лёня с участковым толкали внедорожник, стёрлось из подсознания.       В личной «киноплёнке» последних дней, как кажется, остались одни лишь кадры из выпусков новостей, наполненные ужасом и неверием глаза ФЭСовцев — что говорится, от мала до велика — да нескончаемый поток мыслей. О том, что было сделано не так, что было недосказано, недоделано, что не вспомнято оказалось… а ещё — что всё-таки сказано, вопреки всему сделано… и правильное, и совершенно ненужное.       Отгул, в который Круглов отправляет их с Лёней буквально насильно — видимо что-то отцовское подсказывает, что бравая майор совсем не в состоянии, а одну оставлять её и подавно не стоит — зачем-то запоминается. Вот только было бы что откладывать в памяти — бездумное сидение на ковре у дивана, мелко пробивающая дрожь, горячие руки на плечах и знакомый, почти выветрившийся одеколон у самого носа, причитания, что это всё неправильно, несправедливо и очень хочется проснуться, обжигающий горло алкоголь, дозированно позволяемый Субботиным им обоим… а ещё усталость. Ужасно давящая усталость. Сон вот только в комплекте выданным не оказывается. Ни ей, ни ему. И вся ночь — какое-то одно сплошное проклятие, в котором то проваливаешься в пугающе-вязкое забытьё, то лежишь без сна, смотря в угнетающую темноту.       Наверное, именно поэтому Лёня не удивляется, когда у могилы Рогозиной у Юли земля уходит из-под ног. А она и испугаться-то толком не успевает в тот самый миг, когда мир вокруг как будто бы перевернуться собирается с ног на голову — крепкие пальцы сжимаются поверх пальто за какие-то доли секунды, надёжно удерживая на месте, и ощущение родного плеча рядом по новой отключает в Соколовой все призрачные попытки как-то хвататься за реальность и пытаться в ней хоть немного уверенней существовать. --      — Лёня, — уже на выходе с кладбища негромко окликает товарища капитан, и когда тот, не выпуская Юли из объятий, отступает следом за ним с прохода, не предполагает и не предлагает, а с полной уверенностью отмечает: — я так понял, в ФЭС вы не едете… давай я такси вам вызову.       — Да я на машине.       — Знаю. Но ты рядом сейчас куда нужнее, чем за рулём, — не сомневаясь в своей правоте, болезненно нахмурившись, качает головой Данилов.       На какой-то миг встретившись с Субботиным взглядом, он вновь концентрирует внимание на Юле — пугающе-бледной, словно осунувшейся за пару дней, прижавшейся к старлейскому плечу и обессиленно прикрывшей глаза. На происходящее вокруг она не реагирует ровным счётом никак — словно бы и вовсе прибывает в какой-то иной реальности, с миром контакт способная держать через одного только Лёню. Её состояние пугает куда больше всего происходящего в целом, и Стёпа, потянувшейся было поддерживающе коснуться её плеча, чуть дрогнувшую руку в кулак сжимает и решительно опускает, даже минимально подушечками пальцев по Юлиному пальто не скользнув — не хватало ещё хуже Соколовой сделать. И без того майор на ногах еле держится.       — Ты прав, конечно, — кивает Лёня, едва заметно губами виска Юлиного коснувшись. Чуть поглаживает ладонью её по спине и, шепнув что-то даже стоящему в паре шагах от них Данилову оказавшееся неуслышанным, поднимает на капитана взгляд уставше-болезненных глаз. — Как там Рита?       — С новой силой ненавидит Новобуровских дельцов, — не вдаваясь в подробности, отзывается Стёпа, а после со временем сверяется и добавляет: — они с Игорем скоро подъехать должны. Работка у нас, да? — невесело усмехается он и чуть ёжится от пронёсшегося прямиком под кожей морозца. — Даже на кладбище вовремя не вырвешься.       За те несколько минут, что они ожидают машину такси, опера подъехать не успевают, а вот Соколова, встряхнувшая головой, решительно отстранившаяся от надёжного Лёниного плеча и негромко бросившая что-то о том, что она в порядке, через какие-то пару минут по новой едва не сваливается, подкошенная невидимым потоком отравляюще-непроглядного морока.       — Стёп, — зовёт Субботин, уже усадив Юлю на заднее сиденье, но не поспешив занять место рядом, а выпрямившись в полный рост и взглянув на так и остававшегося неподалёку Данилова. — Толика не потеряйте. А то ведь он с нами приехал.       — Не переживай, — коснувшись его плеча, кивает капитан, — не бросим на полпути. Поезжайте, Лёнь. Не нужно Юлю зазаря мучать. Атмосфера тут… — он привычно поджимает нижнюю губу и затянутым пеленой взглядом окидывает пространство вокруг и в большинстве своём поникши молчащих товарищей, — ей не помогающая, в общем. Я напишу, как что известно будет. **      — По-моему, Толя не совсем здоров, — качнув головой, негромко и с всё так же живо плещущейся в голосе горечью объявляет Соколова. Прячет в кармане мобильный и поднимает взгляд на вопросительно смотрящего на неё старлея. — Сказал, что Рогозину только что видел. Говорит, что перепугался сначала, а потом заверять стал, что это правда она.       — Где он?       — Здесь где-то, — неопределённо пожимает плечами, из прервавшийся его же решением речи Ломова поняв только то, что он где-то в стенах ФЭС и абсолютно трезв. И пару дней назад похороненную Рогозину видел тут же — совсем как живую. Буквально вот только что.       Качнув головой — не в ответ на тут же скользнувшие в голове мысли, а решительно отгоняя их куда-нибудь подальше — Субботин спешным взглядом окидывает помещение вокруг, готовый уже в следующую же минуту мчаться на помощь к товарищу, явно обезумевшему от свалившегося на всех них горя. Они с Юлей делают несколько шагов дальше от стойки дежурного, неумолимо выруливая в один из стеклянных ФЭСовских коридоров, и стралей, ещё миг назад не сомневавшийся в ясности собственного сознания и чёткости зрения, замирает как вкопанный, инстинктивно за руку Соколову поймав, и в ответ на её изумлённо вспархнутый взгляд уточняет:       — С ума ведь поодиночке сходят?       — Чего?       — Галина Николаевна… — начинает он вдруг охрипшим голос, и Юля, отчего-то так и не поспешившая проследить за его почти что неморгающим взглядом — видимо, опасаясь пропустить в избраннике неведомые изменения, при которых спасти способна будет только скорость и быстрота реакции — болезненно отрезает, качнув головой:       — Её больше нет.       — А это тогда кто?..       Соколова с волнением и непониманием хмурится и, словно на миг замешкавшись, отводит в сторону глаза, прослеживая взгляд избранника, и спустя уже какой-то считанный миг старлею, так удачно успевшему выйти из оцепенения, уже по которому за последние дни разу приходится её ловить. Оно и не мудрено, собственно, что мир у Юли перед глазами по новой плывёт — не каждый всё-таки день доводится встречать ожившего мертвеца.       Рогозиной приходится объясниться. Пока все сотрудники ФЭС не записали себя и друг друга в стан душевнобольных. Она напоминает об уже прилично попившем ФЭСовской крови Бюро, без особых подробностей рассказывает о готовившемся на неё покушение, о том, что его удалось предотвратить при помощи этой самой инсценировки, в которой и опера, и эксперты, не ведая этого, блестяще отучаствовали, отмечает на всякий случай, что не было никакого помутнения разума у них, и её — в гробу и могиле, а видели они все — и она сама до этого — двойника, так и не оказавшегося в кресле руководителя ФЭС…       — По плану легенда о моей смерти сейчас всё ещё должна была полноценно существовать, — подытоживает полковник, уже по которому разу окидывая взглядом поражённых, ещё только начинающих в полной мере осознавать ситуацию подчинённых. — Но ход расследования внёс свои коррективы.       — И сотрудники ФЭС слишком стремительно продемонстрировали свою дотошность, — добавляет Круглов. И вроде как с недовольством должен это делать — такого уровня операцию всё-таки едва не сорвали ожидаемой, по правде говоря, самодеятельностью — но всё же говорит Николай Петрович с явно слышимой с голосе гордостью.       Ломов с каждой секундой сверкает всё больше — будто и не было нескончаемых дней непроглядной темноты. Уже пружинит буквально на месте от нетерпения — не то чтобы с такими неуставными и непривычными, по правде говоря, обниманиями к Галине Николаевне броситься, не то чтобы успеть хоть кому-нибудь новость о её воскрешении рассказать, пока информация эта окончательно не растеклась по ФЭС извилистой волной сарафанного радио. Субботин смотрит на начальницу как будто бы с неверием, взвешивая все доступные ему факты, методы ведения «шпионских игр», основы человечности и неразглашения… а ещё безошибочно Юлины клокочущие внутри эмоции считывает. Соколова буквально ни на миг не отводит от Рогозиной измученно-влажных глаз и как за спасательный круг держится за Лёнину руку.        — Так ведь нельзя… — не выдержав всего на несколько секунд повисшего в кабинете молчания, едва слышно и от этого ещё более режуще по сердцу проговаривает она, не тая отчаяния. Скорее нервным тиком, нежели обдуманно дёргает головой и, не позволяя большинству собравшихся даже опомниться, срывается прочь из пропитавшегося напряжением кабинета.       — Юль, — бросает Субботин едва слышно, словно бы и не обращаясь к избраннице. А следом, не успев толком поймать её в поле своего зрения, буркает, как будто бы ничего не значащее: — простите.       Рогозина едва только рот успевает раскрыть, рукой рассеча воздух, когда уже за порогом её вновь ожившего в полной мере кабинета разносится гул спешно переступающих ног и волнением наполненное:       — Юля, постой!       Когда успех видится уже почти что на расстоянии вытянутой руки, лифтовые двери окончательно захлопываются, оставляя Субботину лишь только возможность нездержанно выругаться да кулаком треснуть по ни в чём не повинному металлу. Ладно хоть лифты в ФЭС ездят куда лучше автобусов в городе — догнать Соколову он успевает уже через пару минут.       — Ну, что ты? — сжав Юлины плечи, Субботин не позволяет ей ни с места сдвинуться, ни вырваться из его бережно-крепких объятий. — Что ты?! — повторяет немногим громче, чуть встряхнув избранницу в руках — отчаянно полагая, что так она соизволит на него взглянуть. Майор вот только разве что на его плечах пальцы сжимает. — Рогозина жива, а ты как будто бы этому и не рада! Чего ты творишь? — продолжает уже тише, в глаза до боли знакомые взглянув наконец — стоило лишь только ладонями лицо Юлино с трепетом обхватить, да подушечками пальцев по щекам скользнуть, солёные дорожки смазывая. — Нельзя ведь так…       Старлея эмоции переполняют, уже через край буквально-таки фонтанируя. Но что ещё говорить и что делать — он не находит не единого верного решения. Лишь только свою волну радости и возмущения, недоумения и злости, какого-то возрождения и невесть чего ещё, вкрапившегося в общую массу, решительно подавлять, всё внимание и свою первостепенную заботу переключая на Юлино состояние.       — Юлька… — едва слышно выдыхает, к груди своей Соколову прижимая. Зарывается ладонью в её волосы, поддерживающе и успокаивающе поглаживая по затылку, и незамедлительно опускает пятерню на Юлину напряжённую, чуть подрагивающую спину. — Всё хорошо. Ты просто устала… мы все эмоционально выдохлись.       Опера как-то незаметно из становящегося слишком людным коридора перемещаются в комнату отдыха. Лёня усаживает Юлю на диванчик и, сжимая обе её ладошки в своих руках, опускается на корточки перед избранницей. Обессиленной и разгорячённо-потерянной, прикрывшей сейчас всё так же раздражённые от слёз глаза и каким-то собственным мыслям отрицательно качающей головой.       — Можно было… я не знаю, если уж инсценируя так тайно смерть, то хотя бы… объявить, что похороны по каким-то причинам будут позже. Нужно там дождаться кого-нибудь из другой страны, экспертизы какие, распоряжение сверху, — пытаясь вывернуться из событий минувших дней и одновременно путаясь всё больше, дрожащим голосом причитает Соколова. Всё крепче сжимает ладонь, терпеливо не вмешивающегося в её монолог Субботина и отчаянно пытается не сорваться — с того вечера, казалось, все слёзы оказались уже выплаканы, но сейчас слишком ощутимо намывается вязкий ком в горле. — Мы ведь… мы все смотрели на тело, считая, что Галины Николаевны…       — Мне очень жаль, — действительно с сожалением и даже проскальзывающим в голосе чувством вины раздаётся от двери. Опера как по команде вскидывают взгляды, как будто бы всё так же не веря в реальность происходящего, так походящего на массовые галлюцинации в стенах ФЭС, а Рогозина продолжает: — но Султанов настоял, что всё должно быть незамедлительно и максимально полноценно. Чтобы в Бюро ничего не заподозрили. Юля…       — Не надо, Галина Николаевна, — опустив взгляд, а следом и вовсе закрыв глаза, качает головой Соколова. — Не надо.       Она просит почти севшим голосом, не то и впрямь не желая не единого слова от начальницы услышать, не то сил в себе не находя продолжать распутывание этого залитого горечью и скорбью клубка событий. Хочется просто выдохнуть, смыть с себя всё лишнее… чтобы ошибочного не сказать на эмоциях, чтобы не жалеть потом, как совсем недавно, сидя на ковре в затянутой полумглой квартире, перебирая снова и снова всё то, что было не так, чтобы собой привычной сначала обратно стать. Вцепившись в руку уже выпрямившегося в полный рост Лёни, майор и сама спешит подняться на ноги — себе же самой успевая удивиться, откуда сейчас берётся столько сил и стойкости.       — Ты ведь была в горячих точках, — начинает Рогозина, делая несколько шагов, — и не хуже меня знаешь, что врагу нельзя давать ни единой лазейки в собственном плане. Иначе жертвовать по итогу придётся большим. Ты ведь всё понимаешь, — отмечает Рогозина, вздыхая.       Полковник, не тая тяжести на сердце, всё же касается ладонью Юлиного плеча, не надеясь даже взглянуть ей в глаза или услышать слова принятия и желания её, Рогозину, понять, и всё же собираясь через какой-то считанный миг продолжить свою речь дальше. Пусть даже Соколова отчаянно и с отблесками злости скинет её руку, пусть решит прорваться к выходу, пусть взорвётся, больше не пытаясь держаться, пусть… Юля подаётся вперёд и, невольно всё же уронив руку Галины Николаевны со своего плеча, прижимается к груди начальницы, отчаянно сжимая пальцами ткань её пиджака.       — Галина Николаевна… — выдыхает сквозь прорвавшуюся таки волну слёз и содрогающих голос эмоций, — мы ведь все поверили…       — Так было нужно, Юль, — не то ей, не то самой же себе повторяет полковник. Мягко поглаживает Соколову по спине, монотонностью движений вызывая в полной мере обоюдное успокоение, и, подняв взгляд на так и стоящего чуть в стороне Субботина, сложившего губы в лёгкой улыбке, кивает ему на какой-то неозвученный, но безошибочно понятый вопрос. — Как бы жестоко это не выглядело…       — Главное, что это оказалось неправдой, — невольно подхватив слова Рогозиной, отзывается Юля. И Галина Николаевна хоть и с облегчением, но всё же с остатками тяжести выдыхает — как и любая мать, долгое время переживавшая за своего ребёнка и дождавшаяся наконец такого долгожданного смягчения и принятия.