Часть 1

Учиха Саске погиб во время десятого года правления Узумаки Наруто, в тридцать пять, через сто пятьдесят лет после основания деревни. Это была их годовщина. Его похороны были огромным событием, которое он бы ненавидел, но он не допустил меньшего. В конце концов, это было не её решением. Хотя именно она знала похоронные обряды его клана, она знала местоположение его последней (и вероятно первой) воли и завещание. Она стояла, закутанная в чёрное, единственное бледное лицо в сотне людей. Голос Наруто гремел, даже дрожа, обращаясь к небесам и глубинам, пока он говорил о мужчине, который был его другой половиной. Настоящим героем, верным шиноби, отцом, другом. Губы Сакуры сжались, как и руки на дрожащих плечах дочери. Поскольку это было традицией, скорбь сдерживалась за сжатыми зубами. Но Наруто рыдал, даже произнося душераздирающую речь. — Он был твоим отцом, — Сакура яростно прошептала в уши своего ребенка, обхватив рукой её талию и сильнее сжав сгорбленные плечи. — Ты плачешь за него. Она поднесла дрожащие руки к лицу, заглушая сдавленные, приглушенные рыдания в ладонях. Сакура смотрела вперед, не двигаясь, пока не настало время положить один белый цветок на гроб мужа. Когда всё было готово, она задержалась перед его портретом (выкопанным и скопированным из ее коллекции), пока Сарада, спотыкаясь, шла в объятия дяди, зарываясь лицом в его струящиеся одежды и смачивая их. — Он так сильно тебя любил, — Наруто выдохнул, прижимая её ребенка к груди. Девушка зарыдала ещё сильнее, потом тяжело вздохнула и отстранилась, чтобы упасть в объятия своего товарища по команде, который так же горевал. Она — по отцу, он — по мастеру. Поймав взгляд блестящих голубых глаз, Сакура наклонила голову в многозначительном жесте, и мальчик-солнце осторожно увел ее лунную дочь. На ее плечо легонько опустилась рука, потом другая, потом ещё. Они проходили мимо нее спокойно, покорно, шепча: «Соболезную твоей утрате, он был хорошим человеком». Иногда к ее щеке прижималась влажная щека, пальцы на секунду крепко сжимали ее запястье, прежде чем двинуться дальше. От нее к человеку, стоящему в нескольких футах от нее. Хината положила крепкую руку на середину его дрожащего позвоночника, ладонь Шикамару тяжело, как якорь, легла на его плечо. Десятки лиц плыли по его орбите, руки тянулись к нему, чтобы прикоснуться, поддержать, успокоить, пока он оплакивал потерю своего самого-самого лучшего друга. Сакура смотрела. Потом солнце начало садиться, и остались только Наруто с женой и она с закрытым телом мужа. Наруто поднял голову и увидел ее. И тут его рот исказился в трепетной хмурой гримасе. Такую, что выдавала боль не от мира сего. Огрубевшие губы разошлись, а забинтованные пальцы дернулись в ее сторону. Она повернулась и, тяжело ступая, зашагала прочь. Разговоры начались и продолжались несколько дней. Шепот в коридорах, на улицах, на окраинах тренировочных площадок. Говорили, что хокаге уже несколько дней заперт в своем кабинете. И она тоже. Бумаги накапливались так же быстро, как тело ее мужа остывало в морге. Приходилось приходить на рассвете и уходить в сумерках, чтобы хоть что-то успеть. Говорят, он не спит по ночам. Как и она. Она проводит вечера, держа на коленях ребенка, который превосходит ее в размерах, укачивая его, как младенца, пока он плачет, проклинает, рыдает и кричит. А когда приходит сон, Сакура наблюдает за ней, охраняя это печальное, прекрасное лицо. Люди, так много людей, входят и выходят из этой башни в течение дня. Она видит, как они приходят и уходят в ранние и поздние часы. Некоторых пропускают, некоторым разрешают войти и выразить соболезнования, принести дары утешения. Говорят, что несколько старых товарищей уходят в темноте ночи пьяными и эмоциональными. Но проходят недели, и голоса снова начинают звучать в полную силу. Даже ее дочь улыбается, иногда немного грустно, но в основном всё в порядке. И от этого сердце в груди бьется легче, и лишь ночью она украдкой бросает взгляд на дверь комнаты, чтобы убедиться, что слезы не омочили подушку. Боруто размахивает древней, новой катаной, отгоняя от себя чувство вины, и мчится в будущее, гонится за почти недостижимым наследием. Наруто… он всё ещё скорбит. Функциональный, но. Говорят, никто не думает, что он когда-нибудь остановится. Да и как он может остановиться? Сакуры нет дома в светлое время суток; она нездорова, недоступна ночью. Стук в ее дверь — простая формальность, и он может войти, если захочет. Но то ли из уважения к ней, то ли просто так, он никогда этого не делает. Искать ее на могиле Саске бессмысленно. Никто ни разу не видел её там. Она никогда не была. Ни разу с тех пор, как похоронили её мужа. До сегодня. В эту ночь, когда луна такая полная, такая большая, такая яркая, она не могла не выйти на улицу, чтобы постоять под ней. Бледный свет омывал ее кожу, жалко подражая давно минувшим дням, но с зажатой в руке бутылкой лучшего вина Сенджу Цунаде и эхом пустого дома, слишком громким для ее хорошо натренированных барабанных перепонок, она решила, что этого будет достаточно. Он находит ее распростертой перед памятником, влажные пальцы перебирают свежую надпись с именем Учихи Саске. Уже поздно, очень поздно, и все остальные спят, а она — нет, и он, конечно, тоже. — Наруто, — она шепчет, откинув голову в сторону и растерянно кивнув. — Пришел поговорить с моим мужем? Наруто ничего не отвечает, только шагает вперед тихими шагами хищника, конечности дрожат, как у испуганного, больного ягненка. Когда он оседает рядом с ней, в его груди раздается вздох, который едва не опрокидывает ее безжизненное тело. Он шепчет ей что-то вроде извинения, но оно не успевает прозвучать. Наступает пауза, и он глотает слезы, стискивая зубы, прежде чем повторить попытку. На этот раз он предлагает понимание — но и оно в конце дрогнуло и упало в тишине. Типично, что он теряет способность к красивым словам здесь, с ней. Саке плещется на дне бутылки, струйки стекают с уголков ее губ. Она едва заметно дрожит. Тогда Узумаки Наруто совершает ошибку, он тянется к ней и спрашивает, всё ли в порядке. Смех, который бурлит у нее в животе, впивается в горло и выплескивается из губ, — горький, ядовитый, кислотный. Затем она говорит, нет, проливает слова. Она в трауре, но нет, не в трауре, потому что кто она такая, чтобы оплакивать его? Когда она видела его лишь четверть от того, что видел он. Сакура надвигается на него, прижимается лицом к лицу и рычит, а потом отрывается, прижимаясь спиной к холодному камню, и шипит, захлебываясь от обиды. Это была его глупая миссия, их глупая судьба — она никогда не была частью команды, ради спасения которой истекала кровью и плакала. Ее слезы по нему тогда были глупыми и не имели значения. Теперь ее глаза были сухими; у нее не было слез, потому что Наруто выплакал их все. Десять лет — в горле першило, и ей казалось, что она чувствует медный привкус на языке — мы не общались, но ему было позволено видеть, как возраст медленно ползет по этому аристократическому лицу. И когда его губы задрожали, а голубые глаза заблестели от обиды, она снова рассмеялась, задаваясь вопросом, почему утешение столь многих и каждого недостаточно, чтобы успокоить его. Неужели он настолько эгоистичен, что ему нужна и она? Ее голос был почти нечеловеческим, когда она заверила его, что он этого не получит. У Наруто был целый мир, чтобы держать его вместе, а единственный человек, который когда-либо заботился о ней, ушел, и теперь она могла позволить себе держаться только сама. Ногти так сильно впились в грудь, что могли бы вырвать самое сердце, если бы только оно не было уже пустым. Наруто лишь молча смотрел, как из ее рта льется святотатство, а из горла — ликер, как она признается в своей ревности, гневе и в том, что, кем бы ни был для нее Учиха Саске, он всегда, полностью и бесповоротно будет принадлежать ему. Чего стоит смертное сердце в её руках, без его бессмертной души? — Это твоё лицо, — Сакура выплевывает, с ее губ слетают слюна и напиток, — последнее, что он видел. «И он бы не хотел иного». Она знала, знала так же, как её руки знали исцеление, а её сердце знало боль. Что мужчина возле неё, и её муж, и боги, и судьбы, и кто бы ещё ни привел к такой жизни и такой трагедии, не примет ничего другого, как солнце, упокоившееся с луной. — Да, — Наруто выдыхает, смотря на неё ясными голубыми глазами, полными слез. — Но именно твоё имя — последнее, что сорвалось с его уст. Затем плотину прорвало. Слезы прорвались и полились по её лицу, а её пальцы сжались, сломав горлышко бутылки саке, и они упали, разбившись на кусочки на пыльном полу. Наруто положил руку на осколки, всегда желая быть порезанным, зная, что раны… они снова заживут.