Они не заслужили ничего, кроме боли.

После того унижения, когда томаты с хлюпающим треском шлёпались о его лицо, а едкий сок разъедал ссадины, смешиваясь с потом и тёплой солоноватой кровью, — в Лололошке что-то переломилось. Арена для подпольных боёв, пропитанная потом, дешёвым одеколоном и медным запахом свежей крови, гудела, как раскалённый котёл. Воздух дрожал от рёва озверевших штурмовиков, от топота сапог по ржавым трапам. Но в тот момент, сквозь жгучую пелену в глазах, он понял: эти твари не заслуживали ничего, кроме боли. С тех пор каждую ночь в его сознании шевелилось она — как оказалось очень живучая личность Междумирца. Его голос скрипел, как ржавые петли на заброшенных дверях, шептал обрывками воспоминаний, заползал под кожу ледяными щупальцами. И с каждым днём Ло чувствовал, как его прежнее «я» — то, что ещё верило в справедливость, в жалость, в терпение — рассыпается в прах, оставляя лишь пустоту, готовую заполниться холодной, методичной яростью. Он не проигрывал. Никогда. Каждый косой взгляд, каждая сдавленная усмешка за спиной, каждый шёпот "сынок Луизы" или же "подлиза", прорывающийся сквозь гул толпы, — всё это заставляло Пустоту сжиматься у него в груди, как чёрную дыру. Зелёное свечение липкими нитями расползалось по венам, впитывалось в мышцы, наполняя их тягучей, нечеловеческой силой. Он ломал. Крушил. Бил до тех пор, пока кости не трещали, как сухие ветки, пока взгляды не тухли в животном ужасе, пока последний хрип не стихал под его ботинком. Он не просто побеждал — он стирал, оставляя после себя только кровавые лужи и тишину, густую, как смола. Вагон стационар? Пусть везут. Он не собирался тратить ни сантиметра своего внимания на это отребье. Они не были для него ни людьми, ни даже мясом — просто шумом, фоном, грязью, которая когда-то осмелилась унизить его. Лишь немногие ещё удостаивались его сдержанного уважения: Кацпер, Сдерик, Аллан, кондуктор, молча наблюдавший за всем этим безумием, да учёные из исследовательского отдела. Штурмовики же… Были просто тенями на стене, шепчущимися в темноте. И Ло знал: рано или поздно он заставит их замолчать. Навсегда.