chapter five. Little Women.

Мы были почти. Почти счастливы. Почти вместе. И почти навсегда.       

      Монако. 2014 год. Два месяца до выпуска.       Апрель в Монако выдался беспокойным.              С утра небо затянуло свинцовыми тучами, и теперь они висели над самым лицеем, тяжёлые, почти осязаемые. Одри сидела у окна, подперев щеку рукой, и смотрела, как ветер рвёт молодую листву с самшитов во внутреннем дворике. Листья кружились в диком вальсе, прижимались к мокрому асфальту и снова взлетали, гонимые новым порывом.              Где-то далеко, над морем, полыхнула молния. Одри насчитала до грома: раз, два, три, четыре, пять... Гром грянул, когда она дошла до семи, — значит, гроза ещё далеко, но идёт сюда.       — Mademoiselle Beaufort, Вы с погодой заигрываете или стихотворение Бодлера вспоминаете?       Голос профессора Сорель выдернул её из транса. Одри моргнула, повернулась к классу и увидела, что все смотрят на неё.       — Бодлера, monsieur Sorel, — соврала она с невозмутимым лицом. — «Вечерняя гармония». Очень подходит под настроение.       Кто-то хихикнул. Профессор Сорель прищурился, но спорить не стал — Одри была одной из его любимиц, слишком хорошо знала литературу, чтобы придираться по пустякам.       — Что ж, тогда продолжим, раз Вы с Бодлером уже всё обсудили. — Он поправил очки и обвёл взглядом класс. — Луиза Мэй Олкотт. «Маленькие женщины». Кто мне скажет, почему этот роман, опубликованный в 1868 году, до сих пор не теряет актуальности?       Рядом с Одри пустовало место. Шарль опаздывал уже на пятнадцать минут, и это начинало беспокоить. Он, конечно, мог прогулять — в последнее время он всё чаще пропадал на тренировках, в гаражах, на бесконечных встречах с тренерами и спонсорами. Гонки пожирали его время с какой-то чудовищной жадностью, и Одри ловила себя на том, что считает минуты, которые они проводят вместе, как скупой рыцарь — монеты.       Гонки и ничего более, — подумала она с горечью. — И где там место для меня?       — Mademoiselle Delacroix? — Профессор Сорель ткнул указкой в сторону вечно сонной блондинки с третьего ряда.       Эли Делакруа вздрогнула, захлопала ресницами:       — Ну... потому что там про любовь?       Класс засмеялся. Профессор вздохнул с таким видом, будто его лично предали все музы сразу.       — Про любовь, — повторил он с убийственной иронией. — Блестяще, Mademoiselle Delacroix. Пять баллов за глубину мысли. Может быть, кто-то ещё добавит что-то менее... романтичное?       Одри слушала вполуха, краем глаза следя за дверью. Где же он? Вчера они говорили о будущем, и Шарль в сотый раз убеждал её, что всё получится. Что расстояние — не проблема. Что он будет звонить каждый день, приезжать при первой возможности, что гонки не вытеснят её из его жизни.       Он верит в это. Он правда верит. Но он не понимает, как это — когда тебя нет. Когда ты остаёшься одна в чужой стране, а он мчится по трассе со скоростью триста километров в час, и ты даже не знаешь, разобьётся он сегодня или нет.       — Audrey? — Сорель снова прервал её мысли. — Может быть, Вы поделитесь с нами своими наблюдениями? Вы так красноречиво молчите у окна.       Одри медленно повернулась к нему. В классе повисла тишина — все знали, что Бофорт и Леклер встречаются, и что Леклер опаздывает, и что Бофорт смотрит на дверь каждые пять минут. История разворачивалась прямо на глазах, лучше любого романа.       — Я думаю, monsieur, — начала она спокойно, — что Mademoiselle Alcott написала книгу о выборе. Четыре сестры, четыре разных пути. Мэг выбирает семью, Джо — призвание, Бет — самопожертвование, Эми — искусство и богатство. И каждая права по-своему. В этом и есть актуальность: мы все стоим перед выбором, и никто не знает заранее, правильный ли он.       — Интересно, — Профессор одобрительно кивнул. — И какой выбор, по-вашему, самый трудный?       Одри открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь распахнулась.       Шарль влетел в класс — запыхавшийся, с мокрыми после душа волосами, пахнущий гелем для душа и свежестью. Он виновато улыбнулся профессору, пробормотал «Excusez-moi, monsieur» и плюхнулся на своё место рядом с Одри.       — Где ты пропадал? — прошептала она, чувствуя, как сердце сразу забилось чаще от одного его присутствия.       — Потом, — отмахнулся он, открывая блокнот.       Сорель смерил его долгим взглядом поверх очков, но ничего не сказал — Леклер тоже был в фаворитах, несмотря на вечные опоздания. Профессор понимал: у парня карьера, гонки, будущее, которое уже стучится в дверь. Что ему какая-то литература?       — Итак, — продолжил Сорель, — раз мы все в сборе, вернёмся к вопросу, Mademoiselle Beaufort. Какой выбор самый трудный?       — Выбрать между любовью и призванием, — выпалила Делакруа, явно довольная, что наконец-то сказала что-то умное.       — Браво, Mademoiselle Delacroix, сегодня Вы меня удивляете, — усмехнулся Сорель. — Действительно, для Джо это был главный конфликт. Она отказывает Лори, потому что чувствует, что брак убьёт в ней писательницу. Правильно ли она поступает? Как думаете?       Началась дискуссия. Класс оживился, зашумел. Кто-то кричал, что Джо дура, надо было хватать Лори, пока молодой и богатый. Кто-то возражал, что она правильно сделала, потому что иначе зачахла бы в золотой клетке. Спорили азартно, перебивая друг друга, как будто речь шла о чём-то жизненно важном, а не о книге, написанной полтора века назад.       Шарль молчал.       Одри покосилась на него. Он сидел, уткнувшись в блокнот, но не писал — выводил что-то на полях. Она присмотрелась: ручка вырисовывала изгибы трассы, знакомые до боли. Монако. Знаменитый поворот у бассейна, тоннель, шикана после него. Он рисовал это сотни раз, наверное, мог бы с закрытыми глазами.       — Leclerc! — окликнул его Сорель. — Вы с нами или уже на трассе?       Шарль поднял голову, ничуть не смутившись.       — На трассе, monsieur, — честно признался он. — Désolé.       Кто-то засмеялся. Сорель вздохнул, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.       — Хорошо. Тогда ответьте мне хотя бы как человек, который скоро будет гонять по этой самой трассе: какую книгу Вы бы взяли с собой, если бы застряли на необитаемом острове?       Шарль задумался на секунду, потом усмехнулся:       — Ту, в которой написано, как построить лодку.       Класс грохнул хохотом. Даже Сорель не сдержал улыбки.       — Логично, — кивнул он. — А если серьёзно?       Шарль посмотрел на Одри. Короткий взгляд, который она поймала и сразу отвела — слишком много в нём было всего, слишком больно.       — Я бы взял «Маленьких женщин», — сказал он тихо. — Чтобы помнить, что выбор всегда есть. Даже когда кажется, что нет.       В классе стало тихо. Сорель смотрел на него с новым интересом.       — Поясните.       Но Шарль не ответил. Он снова уткнулся в блокнот, дорисовывая очередной вираж. Одри видела, как ходят желваки на его скулах — он злился на себя? На неё? На весь этот разговор о выборе, который для него уже был сделан?       — Monsieur, — подал голос кто-то с задней парты, — а можно мы уже про Джо поговорим, а не про Леклера?       Смех разрядил обстановку. Сорель махнул рукой, и дискуссия возобновилась.       Одри сидела, глядя прямо перед собой, и чувствовала, как внутри всё замерзает. Шарль был рядом, такой близкий, такой родной, но при этом уже где-то далеко — там, где пахнет бензином и жжёной резиной, где рев моторов заглушает любые слова.       Она вспомнила, как вчера вечером они сидели на пляже, и он говорил: «У нас получится, Оди. Я буду приезжать. Ты будешь приезжать. Мы справимся». А она смотрела на море и думала: «Нет, не справимся. Потому что ты уже ушёл. Только сам этого ещё не понял».       За окном снова полыхнуло. На этот раз гром грянул сразу, почти без задержки — гроза подходила.       — Будет ливень, — тихо сказала она, ни к кому не обращаясь.       Шарль поднял голову от рисунка, посмотрел на небо, потом на неё.       — Ты же любишь грозу, — сказал он так же тихо, чтобы никто не слышал.       — Люблю, — ответила она, не поворачиваясь. — Когда ты рядом.       Он замер. Ручка застыла над бумагой, оставив жирную точку прямо на трассе, в том месте, где начинается подъём к казино.       — Оди…       — Тсс, — она кивнула на Сореля, который как раз начал рассказывать о том, как Олкотт писала роман по заказу издателя и даже не подозревала, что создаёт бестселлер. — Потом. Всё потом.       Шарль сжал губы, но промолчал. Он вернулся к рисунку, но Одри видела, что рука его дрожит. Или это у неё дрожит всё внутри — уже не разобрать.       Дискуссия кипела. Кто-то спорил о том, правильно ли сделала Эми, выйдя за Лори. Кто-то доказывал, что Джо заслуживала лучшего, чем профессор Бэр. Делакруа снова встряла с теорией о том, что все сёстры на самом деле любили друг друга больше, чем мужчин, и это был завуалированный лесбийский роман, за что получила уничтожающий взгляд Сореля и нервный смешок от соседей.       Одри не слушала. Она смотрела, как первые капли дождя бьют в стекло, как ветер гнёт верхушки самшитов, как мир за окном превращается в размытую акварель. И думала о том, что через два месяца всё изменится. Она уедет в Оксфорд, он — в мир гонок. И останутся только обещания, которые так легко давать и так трудно выполнять.       Выбрать между любовью и призванием, — вспомнила она вопрос Сореля. — А если любовь и есть призвание? Если он — моё призвание?       Но вслух она этого не сказала. Потому что знала: для Шарля призвание — скорость. И никакая любовь с этим не сравнится.       Дождь хлынул как из ведра. Стекло запотело, скрыв сад, небо, весь мир за белой пеленой. В классе зажгли свет, и стало уютно, почти по-домашнему. Кто-то вздохнул: «Хорошо, что не надо никуда идти». Кто-то засмеялся: «Леклеру теперь точно не убежать на тренировку».       Шарль усмехнулся, но ничего не сказал. Он дорисовывал свой трек — последние штрихи, финишную прямую. Одри покосилась на рисунок и вдруг увидела, что на обочине, у поворота, он нарисовал маленькую фигурку. Девочку в балетной пачке, стоящую на пуантах.       У неё перехватило дыхание.       — Это я? — прошептала она.       Он поднял глаза. В них было столько всего, что она не выдержала — отвела взгляд первой.       — Ты всегда будешь там, Оди, — тихо сказал он. — На каждом моём круге.       Она не ответила. Только сжала под партой его ладонь — и он сжал в ответ.       А за окном бушевала гроза. Апрельская, нервная, как и они оба — молодые, глупые, отчаянно цепляющиеся за то, что уже ускользало.

***

      Нью-Йорк. 2023 год. Три дня до Гран-при Эмилии-Романьи.       Офис встречал стерильной прохладой кондиционеров и деловитым гулом голосов за полупрозрачными стенами переговорных. Своя практика — это привилегия, которую Одри заработала четырьмя годами изнурительной работы, бессонных ночей над документами и сотнями выигранных дел. Но сейчас, входя в приемную, где за стойкой Линда приветственно махнула ей кружкой кофе, она чувствовала только тяжесть в висках.       — Твоя команда уже в сборе, — шепнула секретарша, округлив глаза. — Ходят с серьезными лицами, как на похороны. Кто-то умер или просто очередной бракоразводный процесс?       — Линда, — Одри усмехнулась, принимая кофе, — в нашем деле разница минимальна.       В конференц-зале с панорамными окнами на Мэдисон-авеню собрались четверо: двое младших партнеров, которых она сама вырастила из стажеров, и пара юристов из отдела по особо сложным делам. Лица у всех были именно такие, как описала Линда, — вытянутые, сосредоточенные, будто речь шла о жизни и смерти. Впрочем, для их клиентов так оно часто и было.       — Одри, спасибо, что приехала, — начала Марта, ее правая рука и по совместительству единственный человек в фирме, который позволял себе обращаться к ней по имени без титулов. — Мы понимаем, у тебя сейчас непростой период, но дело Хьюстонов не ждет. Совет директоров их компании давит, а Стивен Хьюстон грозится пересмотреть завещание в пользу новой пассии. Если мы не успеем закрепить права первой жены, пресса разнесет нас в пух и прах.       Одри кивала, просматривая разложенные на столе документы. Иски, встречные иски, финансовые отчеты, опись имущества. Цифры плясали перед глазами, но она заставляла себя вникать. Хьюстоны были из тех клиентов, чьи разводы кормят адвокатские конторы годами: состояние, нажитое непосильным трудом, делили с таким ожесточением, будто речь шла не о деньгах, а о праве на дыхание.       — Мы предлагаем сместить фокус на алиментные обязательства и отойти от дележа недвижимости, — продолжала Марта, тыча ручкой в график. — У нее есть шанс получить ежемесячные выплаты, которые перекроют любую разовую компенсацию. Но для этого нужно убедить суд, что она нетрудоспособна в тех масштабах, которые требуются для поддержания ее образа жизни.       — Она нетрудоспособна? — уточнила Одри, вскинув бровь.       — Она танцовщица. Бывшая. Сейчас — светская львица. Судьи любят таких, если правильно подать.       Одри задумалась, постукивая пальцами по столу.       Восемь лет назад она пришла учиться на юридический с четким убеждением: защищать слабых, помогать тем, кого раздавила система. Со временем границы размылись. Слабые часто оказывались не такими уж слабыми, а система — просто отражением людской жадности и страха. Но дело Хьюстонов было из тех, где действительно можно было выторговать справедливость для женщины, которую муж бросил после тридцати лет брака ради двадцатилетней модели.       — Хорошо, — кивнула она. — Работаем по этому вектору. Соберите мне всю историю ее карьеры: гастроли, травмы, медицинские заключения, если есть. Нам нужно доказать, что она физически не может вернуться к прежнему уровню дохода. И наймите эксперта по оценке трудоспособности. Пусть подготовит заключение.       Юристы закивали, записывая. Марта взглянула на неё с легким беспокойством:       — Ты как? Выглядишь уставшей.       — Я в порядке, — автоматически ответила Одри и тут же поймала себя на том, что это «в порядке» стало ее мантрой, за которой можно спрятать что угодно. — Просто много всего. Нолан в Имоле, я тут одна…       — Одна, но при деле, — перебила Марта тоном, не терпящим возражений. — Слушай, может, тебе взять пару дней? Мы справимся.       — Нет, — Одри покачала головой. — Работа — это единственное, что меня сейчас держит. Не забирай у меня работу.       Они разошлись через полчаса. Одри осталась в зале одна, глядя, как за окном собираются тучи. Май в Нью-Йорке — время переменчивое: то солнце, то ливень, то внезапное затишье, как перед бурей. Она вспомнила, что в Имоле сейчас, наверное, теплый вечер, и Нолан, возможно, ужинает с коллегами по FIA, обсуждая завтрашние технические проверки.       Интересно, думает ли он о ней так же часто, как она о нем? Или его мысли заняты только замерами диффузоров и спорами с командами о допустимости тех или иных решений?       Из офиса она вышла в начале первого, бросив сумку на пассажирское сиденье своего Mercedes AMG GT. Двигатель заурчал с тем низким, бархатистым рыком, который всегда действовал на нее успокаивающе — как будто мощь этой машины могла компенсировать собственное бессилие перед жизнью. Нолан шутил, что она купила эту машину, потому что подсознательно хочет быть ближе к его миру. Но Одри просто нравилось чувство контроля. Когда под капотом столько лошадей, а ты сидишь в кресле с идеальной боковой поддержкой и решаешь, когда нажать на газ.       Пробка на выезде из центра была привычно-мерзкой. Она стояла в медленно ползущем потоке, слушая, как мотор недовольно урчит на холостых, и думала о том, что забавно: у неё машина, способная разгоняться до сотни за три секунды, а она застряла в двадцатиминутном заторе на пути домой. Как и в жизни — потенциал есть, а скорости нет.       В машине было тихо, кондиционер нагнетал прохладу. Она поймала себя на том, что напевает мелодию, которая играла утром по радио. Сабрина Карпентер — она включила этот плейлист специально, чтобы заглушить внутренний диалог, который велся в голове последние дни. «Please please please» — пела Сабрина, и Одри усмехнулась: если бы всё решалось простым «пожалуйста», она бы уже давно уговорила себя перестать думать о том, о чем думать нельзя.       Дома она заехала в подземный паркинг, поставила машину на её законное место — место Нолана пустовало, он оставил свой автомобиль в аэропорту, улетая в Европу. Один. Без неё. Она несколько минут просто сидела, слушая, как остывает двигатель. Щиток приборов погас, салон погрузился в полумрак, и в этой тишине было что-то почти медитативное.       В лифте она поймала свое отражение в зеркальной панели: темные круги под глазами, которые не скрыть никаким консилером, и рот, который забыл, как складываться в улыбку без команды «надо». «Ты похожа на свой собственный иск в апелляционном суде», — сказала она своему отражению. Та усмехнулась в ответ.       Квартира встретила тишиной. Одри сбросила туфли прямо у порога — Нолан терпеть не мог, когда она разбрасывала обувь, говорил, что это создает беспорядок. Но Нолана не было, и можно было позволить себе маленький бунт. Интересно, когда её жизнь разделилась на «при Нолане» и «без Нолана»? И почему «без» иногда хочется больше, чем «при»?       Она снова прокручивала в голове тот разговор в Майами.       «Ты возвращаешься в Нью-Йорк. Домой. Я же полечу один на следующий уикенд. В Имолу. Без тебя.»       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительнее любого грома. Пар рассеялся, обнажив холодный блеск плитки. Она замерла, полотенце застыло в ее руках.       «Что?» — вырвалось у нее, голос хриплый от недавнего напряжения.       «Ты летишь домой, — повторил он, наконец обернувшись. Его лицо было спокойным, но в уголках губ залегли жесткие складки. — Тебе нужно… время. Разобраться. А мне нужно быть там. Одному.»       В ванной она включила воду погорячее, почти обжигающую, и встала под струи, закрыв глаза. Пар заволок все вокруг, стирая границы между телом и воздухом. Она думала о деле Хьюстонов, о том, как легко люди разрушают то, что строили годами, как любовь превращается в ненависть, а общее имущество — в поле битвы. Иронично, что она, адвокат по семейным делам, которая ежедневно наблюдает крушение чужих браков, так упорно держится за свои отношения, в которых даже нет официального статуса. Будто знание того, как всё ломается, может помочь удержать то, что даже не скреплено подписями.       Она простояла под водой, пока кончики пальцев не сморщились, а кожа не покраснела. Потом накинула халат — махровый, огромный, пахнущий кондиционером, который она покупала сама, потому что Нолан предпочитал другие запахи. Вкусы у них вообще редко совпадали. Интересно, это нормально — три года быть с человеком и так и не научиться выбирать одно и то же?       На кухне холодильник приветствовал ее одиноким гулом. Бутылка воды, лимон, забытый кем-то йогурт с истекшим сроком и коробка, перевязанная розовой лентой, с маленькой запиской, приклеенной сверху:

«Моей любимой подруге, которая не может выбрать между надежностью и сексуальностью. Твоя личная фея-крестная, которая уже выбрала и то и другое в твоем лице».

      Губы дрогнули в улыбке, а к глазам подступило что-то теплое и совершенно неожиданное. Кики. Конечно. Только Кики, которая знала ее наизусть, могла влезть в самую суть, упаковать ее в одно предложение и перевязать это предложение розовым бантом к коробке с эклерами.       Она поставила коробку на стол, отодвинув ноутбук. Пальцы коснулись ленты. Под ней, чуть сбоку, она заметила еще одну надпись, сделанную той же рукой, но уже прямо на картоне шариковой ручкой: «Осторожно! Хрупкая внутренняя вселенная».       — Господи, Ки, — выдохнула Одри.       Она развязала бант. Лента послушно скользнула вниз, упала на стол спиралькой. Крышка открылась легко. Внутри, в бумажных формочках, лежали ровно шесть эклеров — ее любимых, с заварным кремом и кокосовой стружкой. Они пахли ванилью и детством, и тем уютом, которого сегодня так не хватало.       Экран её телефона вспыхнул именем, которое заставило ее сердце пропустить один крошечный, почти незаметный удар.       Нолан.       Девять дней тишины. Девять дней, которые она заполняла работой, встречами, бесконечными звонками и попытками не думать о том, почему человек, который три года был ее самой надежной гаванью, вдруг отпустил её. Она не злилась — скорее, чувствовала странную, тягучую пустоту, к которой никак не могла привыкнуть.       — Одри? — его голос в трубке звучал так же, как всегда: мягко, с той особенной теплотой, которая появлялась, когда он говорил только с ней. — Ты как?       Она откинулась в кресле, прикрывая глаза. В висках пульсировала усталость, но при звуке его голоса что-то внутри расслабилось — автоматически, на уровне рефлексов, выработанных годами.       — Работаю, — ответила она, позволяя себе маленькую слабость — не скрывать усталость. — Очередное дело, которое требует моего полного присутствия. А ты? Как Имола?       — Имола подождет, — Нолан хмыкнул, и она представила, как он сидит где-то в гостиничном номере, возможно, смотрит в окно на итальянские холмы. — Я скучаю.       Эти слова повисли между ними — простые, но почему-то сейчас, после девяти дней молчания, звучащие иначе. Острее.       — Я тоже, — тихо ответила она, и это было правдой. Как бы ни пыталась она убедить себя, что справляется, что работа заполняет пустоту, — его присутствия не хватало. Физически. Тактильно. До странной, почти детской потребности просто сидеть рядом и молчать.       — Приезжай в Монако, — вдруг сказал он, и в его голосе появилась та решительность, которую Одри всегда в нем ценила. — Здесь открывается выставка одной молодой художницы. Очень талантливой. Я хочу, чтобы ты это увидела. Мы могли бы провести уикенд вместе, а потом вместе поехали бы в Имолу, если захочешь остаться на гонку.       Она замялась. Монако. Слишком маленькое место. Слишком много воспоминаний. Но голос Нолана звучал так, будто он действительно нуждался в ней, и это перевешивало страх.       — Чья выставка?       — Я вас познакомлю, — уклончиво ответил он, и в его тоне появилась какая-то мягкая загадочность. — Это будет сюрприз. Приедешь?       Одри сдалась. Сдалась с той легкой обреченностью, с которой всегда уступала ему в мелочах — и в важных вещах тоже. Потому что за три года он ни разу не дал ей повода пожалеть о доверии.       — Приеду, — выдохнула она. — Сбрось координаты. Я предупрежу Марту.       — Я скучаю, — повторил он перед тем, как попрощаться. — Очень.       И Одри поверила.       Марта восприняла новость о внезапном отъезде с философским спокойствием человека, который уже привык к тому, что жизнь начальницы — это американские горки, где за крутым подъемом следует головокружительный спуск.       — Езжай, — сказала она, даже не отрываясь от документов. — Мы разберемся. Если что-то срочное — я позвоню. Но лучше, чтобы не звонила. Заслужила отдых.       — Это не отдых, — поправила Одри, укладывая в сумку ноутбук и смену одежды. — Это… личное.       — Личное — это и есть отдых, — Марта подняла наконец взгляд и улыбнулась — той редкой, теплой улыбкой, которую приберегала только для близких. — Тем более с Ноланом. Он хороший. Не то что некоторые.       Одри сделала вид, что не заметила намека на «некоторых». Но внутри кольнуло — остро, неприятно, как заноза, которую никак не удавалось вытащить до конца.       Через двенадцать часов она уже спускалась по трапу самолета в Ницце, вдыхая влажный средиземноморский воздух, смешанный с запахом цветущих апельсиновых деревьев. Май на Лазурном Берегу — время, когда природа окончательно просыпается, заливая все вокруг буйством зелени и света. Одри поймала такси до Монако, и по пути любовалась извивающейся приморской дорогой, бирюзовыми волнами, яхтами, покачивающимися на рейде, и белыми коробками вилл, рассыпанных по склонам, словно игральные кости.       Водитель что-то рассказывал о перекрытых улицах, о том, как город преображается весной. Она слушала вполуха, рассматривая свои руки, сжимающие сумочку. На безымянном пальце правой руки поблескивало кольцо, подаренное Ноланом на прошлый день рождения — тонкое, платиновое, с крошечным бриллиантом. Она носила его не как символ помолвки, а как напоминание: ты не одна.       Отель, который выбрал Нолан, находился в старом городе, с видом на скалу и княжеский дворец. Она едва успела принять душ и переодеться, когда в дверь постучали. На пороге стоял он — загоревший, расслабленный, в легком бежевом пиджаке поверх белой рубашки. От него пахло морем, солнцем и той особенной уверенностью, которая всегда ее притягивала.       — Ты прекрасна, — сказал он просто, окидывая ее взглядом, и в его глазах не было ни капли притворства. — Готова к искусству?       Галерея располагалась в одном из элитных кварталов Монте-Карло, где витрины бутиков соперничают друг с другом в изысканности, а воздух пропитан ароматами дорогих духов и свежей выпечки из кондитерских. Белоснежное здание с матовыми стеклянными дверями и строгой вывеской «Galerie de la Mer» казалось оазисом тишины посреди суетливой роскоши.       Одри задержалась перед входом, ловя свое отражение в стеклянной витрине. Платье, которое она выбрала для этого вечера, висело в ее гардеробе почти год — купленное в минуту слабости в одном из нью-йоркских бутиков, оно ждало своего часа. Молочного оттенка шелк мягко струился по фигуре, открывая плечи — линия выреза была безупречна, обнажая изящные ключицы и нежную кожу. Юбка, чуть расклешенная, с воздушными воланами, заканчивалась выше колена, и это делало ее ноги визуально еще длиннее, бесконечнее. Черные лаковые босоножки на высоком каблуке добавляли образу дерзкой элегантности, тонкие ремешки оплетали щиколотки, подчеркивая их хрупкость.       Она поймала свое отражение и замерла. На секунду, всего на долю секунды, память подбросила картинку: Шарль, сидящий на подлокотнике кресла в ее комнате родительского дома в Монако, и его голос: «У тебя самые длинные ноги из всех, кого я знаю. Ими можно обмотать весь мир». Она тогда засмеялась и швырнула в него подушку. А сейчас — сейчас это воспоминание кольнуло, как электрический разряд.       Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нолан. Здесь и сейчас Нолан. Он ждет внутри. Он тот, кто три года был с ней рядом, не исчезал, не предавал, не оставлял без объяснений. Думай о Нолане.       Мужчина стоял у входа, чуть в стороне от дверей, погруженный в телефон, но стоило ей войти в зону видимости, как он поднял голову, и его лицо озарилось той самой улыбкой, ради которой хотелось жить.       — Ты разбиваешь сердца одним своим видом, знаешь? — он покачал головой, будто не находя слов.       Одри улыбнулась в ответ, позволяя себе на секунду забыть обо всем, кроме этого момента. Нолан взял ее под руку, и они вошли внутрь.       Пространство галереи встречало прохладой и полумраком, в котором точечные светильники выхватывали из темноты полотна — яркие, эмоциональные, живые. Здесь пахло свежей краской, деревом и легким ароматом цветов, расставленных в высоких напольных вазах. Гости бродили между картин, негромко переговариваясь, звон бокалов с шампанским вплетался в общую симфонию светского гула.       Одри сделала несколько шагов и вдруг замерла. У одной из картин, спиной к ней, стояла знакомая фигура. Переливающиеся чёрные волосы, собранные в небрежный пучок, открытая шея, струящееся платье алого цвета. Кики. Лучшая подруга. Сердце Одри радостно дрогнуло — вот кто точно был нужен ей сейчас, островок спокойствия и искренности в этом мире искусства и неловких встреч.       — Кики! — окликнула она, и подруга обернулась с той мгновенной, искренней радостью, которая бывает только у людей, связанных годами общей истории.       — Одри! Боже мой! — Кики бросилась к ней, сжимая в объятиях так крепко, что Одри почувствовала знакомый аромат ее духов — ваниль и сандал. — Нолан сказал, что ты приедешь, но я не верила, думала, работа тебя не отпустит. Как ты? Ты выглядишь… — она отстранилась, окидывая подругу оценивающим взглядом, — потрясающе. Это платье — смертельное оружие.       — Спасибо, — Одри рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. — Ты тоже хороша. Красный — твой цвет.       Кики скорчила шутливую гримасу и, схватив подругу за руку, потянула к небольшой барной стойке, укрытой в нише.       — Идем, выпьем шампанского. Мне нужно с тобой поговорить.       Они взяли по бокалу и отошли в сторону, устроившись на высоких стульях у столика, покрытого черным мрамором. Кики внимательно смотрела на Одри — тем особенным взглядом, который умеет проникать под кожу и видеть то, что скрыто за маской благополучия.       — Как ты вообще? — спросила она без предисловий. — Серьезно. Я знаю, что после Майами прошло всего ничего, и знаю, что вы с Ноланом не виделись.       Одри сделала глоток шампанского, позволяя пузырькам защекотать нёбо.       — Я справляюсь, — ответила она ровно. — Работа помогает. Нолан… Нолан позвонил, и это важно. Мы пытаемся.       — Одри, — Кики подалась вперед, и в ее глазах читалась неподдельная тревога. — Ты собралась ехать в Имолу? На гонку? После того, что произошло в Майами? Ты помнишь, чем закончилась ваша случайная встреча на террасе? Ты же была сама не своя несколько дней.       — Я помню, — тихо ответила Одри, отводя взгляд. — Но это было тогда. Сейчас… сейчас все иначе. Я с Ноланом, а Шарль — это прошлое, которое нужно оставить там, где ему место.       А был ли он только ее прошлым?       Вопрос, от которого хотелось спрятаться под одеяло и не вылезать никогда. Потому что ответа на него не было. Столько лет с Ноланом она убеждала себя, что да. Что Шарль — это ошибка молодости, красивая сказка, которая закончилась, едва начавшись. Что Нолан — это настоящее, взрослое, правильное. Что с ним безопасно. Спокойно. Надежно.       Но если это правда, почему тогда в Майами, когда она увидела Шарля на террасе, мир перестал существовать? Почему она помнит каждую секунду того разговора, каждую интонацию, каждую паузу? Почему, когда он взял ее за запястье, кожа горела еще несколько часов?       — Прошлое имеет привычку возвращаться, — Кики покачала головой. — Особенно в таком маленьком мире, как Формула-1. Здесь все пересекаются, все друг друга знают. И если ты поедешь в Имолу, вы снова встретитесь. Ты к этому готова?       Нет. Она не готова. Ни к встрече, ни к чувствам, ни к правде, которая может открыться. Но разве от готовности что-то зависит? Разве чувства спрашивают разрешения? Они приходят — и сметают всё на своем пути, как цунами. А ты стоишь и смотришь, как рушится твой аккуратно выстроенный мир, и понимаешь: ты бессильна.       — Я готова ко всему, — ответила Одри, и в ее голосе прозвучала та стальная нотка, которая помогала ей выигрывать самые сложные дела. — Я стараюсь быть не той девушкой, которая разбивается вдребезги от одного его взгляда. Я другая.       Кики хотела что-то добавить, но в этот момент к ним подошел Нолан — легкий, улыбающийся, с двумя новыми бокалами в руках.       — Дамы, простите, что прерываю, но я обещал познакомить Одри с нашей талантливой художницей. Ты не против, Кики? Мы ненадолго.       Кики взглянула на подругу с выражением, которое невозможно было прочитать однозначно — смесь предупреждения и надежды. Но кивнула:       — Конечно. Идите. Я побуду здесь, подожду. Пьер должен скоро подойти.       Они двинулись вглубь галереи, минуя залы с картинами, мимо групп гостей, которые вежливо расступались, уступая дорогу. Одри вертела головой, рассматривая работы — абстракции, смешанные с реализмом, яркие мазки, соседствующие с тонкой графикой. В этом чувствовался талант: смелый, не боящийся экспериментов, но при этом глубокий, почти философский.       — Она действительно талантлива? — спросила Одри у Нолана.       — Очень, — ответил он серьезно. — Я слежу за ее творчеством уже пару лет. И когда узнал, что она готовит эту выставку, сразу решил, что ты должна это увидеть. Вы похожи — в своем искусстве, в подходе к жизни.       — Мы? — Одри удивилась. — Я даже не знаю ее имени.       — Сейчас узнаешь.       Они вошли в следующий зал — более просторный, с высокими потолками и панорамным окном, выходящим в маленький внутренний сад. И здесь, в центре этого пространства, стояла девушка. Загорелая брюнетка в черном струящемся платье, которое мягко облегало фигуру, стекая к полу легкими волнами. Она стояла спиной, разговаривая с кем-то из гостей, и Одри смотрела на нее, чувствуя странное, сосущее под ложечкой беспокойство.       Что-то в этой спине показалось ей знакомым. Линия плеч, изгиб шеи, то, как она держит бокал — чуть отставив мизинец. Где-то она уже видела этот силуэт. Но где?       Нолан мягко тронул ее за локоть и повел вперед.       — Алекс, — позвал он негромко, и девушка обернулась.       Мир вокруг Одри сузился до одной точки. До одного лица.       Алекс.       Та самая Алекс. Девушка Шарля. Женщина, которая сейчас занимает то место, которое когда-то принадлежало ей. И чьи фотографии она, Одри, запрещала себе рассматривать в интернете, но все равно рассматривала, когда никто не видел.       Лента платья на шее вдруг показалась удавкой. Воздух стал вязким, как патока. Одри почувствовала, как сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, заглушая голоса. Но она была адвокатом. Она умела держать лицо.       — Одри, познакомься, — голос Нолана доносился словно издалека. — Это Алекс, та самая художница, о которой я говорил. Алекс — это Одри, моя девушка.       Алекс смотрела на нее с теплой, располагающей улыбкой. Вблизи она оказалась еще красивее, чем на фото: большие карие глаза, точеные скулы, гладкая смуглая кожа, губы, тронутые красной помадой. В ней чувствовалась порода, спокойная уверенность женщины, привыкшей к вниманию, но не кичащейся этим.       — Одри, — произнесла Алекс, протягивая руку. Ее пальцы были длинными, изящными, с аккуратным маникюром. — Нолан так много о вас рассказывал. Я очень рада наконец познакомиться лично. Он говорит, Вы гениальный адвокат.       Одри заставила себя улыбнуться в ответ, сжала протянутую руку — ладонь у Алекс была теплой и сухой.       — Нолан склонен к преувеличениям, — ответила она, удивляясь ровности своего голоса. — Но спасибо. А Ваши работы… они действительно впечатляют. Я только начала осматривать выставку, но уже чувствую — здесь есть душа.       Алекс просияла — искренне, по-детски радостно.       — Позволите, я проведу для Вас небольшую экскурсию? Мне всегда интересно мнение новых людей. Особенно таких, как Вы.       Она мягко взяла Одри под руку — жест собственнический или дружеский? — и повела вглубь залов. Нолан остался чуть позади, переговариваясь с кем-то из знакомых, и Одри вдруг осознала, что осталась один на один с этой женщиной. С женщиной, которая сейчас живет с человеком, разбившим ее сердце.       — Этот зал посвящен моим экспериментам с цветом, — Алекс говорила увлеченно, показывая на полотна. — Я пыталась передать эмоции через чистую абстракцию. Вот эта, например, — она кивнула на большое полотно в сине-золотых тонах, — называется «Эйфория». Я писала ее после одной очень счастливой поездки. А эта, в серо-фиолетовых тонах, — «Меланхолия». Знаете, бывает такое состояние, когда грусть становится почти осязаемой, как туман?       Одри кивала, слушая вполуха, рассматривая мазки, но мысли ее были далеко. Она искала в этой женщине изъян, что-то, что позволило бы ей почувствовать превосходство. Но не находила. Алекс была искренней, талантливой, красивой. И это было хуже всего.       Они прошли несколько залов, пока не оказались в самом дальнем, отделенном от остальных аркой. Здесь было темнее, интимнее, и свет падал только на одно-единственное полотно, висящее на центральной стене.       Одри замерла.       Картина изображала гоночную трассу в Монако — знакомый изгиб, высотное здание отеля, синева моря вдалеке. Но выполнено это было в какой-то особенной, почти сюрреалистической манере: трасса казалась живой, дышащей, а асфальт переливался оттенками серебра и графита. А в правом нижнем углу, совсем маленькая, почти незаметная, сидела девочка в балетной пачке и пуантах. Она смотрела на трассу, поджав ноги, и в этой фигурке было столько одиночества и надежды одновременно, что у Одри перехватило дыхание.       — Это… — выдохнула она, не в силах подобрать слова.       — Одна из моих любимых работ, — тихо ответила Алекс, останавливаясь рядом. — Знаете, однажды я увидела этот рисунок у Шарля в блокноте. Он даже не помнил, когда его набросал, просто какая-то зарисовка. А меня она зацепила. Я спросила, можно ли мне воплотить это в картине, придумать сюжет. Он разрешил. И вот, — она повела рукой, — результат.       У Шарля в блокноте. Девочка в балетной пачке на гоночной трассе. Одри смотрела на эту крошечную фигурку и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Потому что когда-то, очень давно, в их разговоре о будущем, она сказала Шарлю: «Знаешь, я всегда представляю себя маленькой девочкой, которая смотрит на что-то большое и недостижимое. И верит, что однажды это станет ее». И он тогда ответил: «А я вижу тебя на трассе. Не как гонщицу, а как… как часть этого мира. Ты в нем есть, даже когда тебя нет».       Неужели он помнил? Неужели этот набросок — из того времени? Из их времени?       — Красивая история, — выдавила Одри, чувствуя, как лента платья снова сдавливает горло. — Очень трогательно.       Алекс улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли ревности или подозрения. Только тепло.       — Шарль часто становится моим вдохновителем, сам того не замечая. В нем столько всего, что хочется перенести на холст.       В этот момент сзади послышались шаги, и в поле зрения появился он. Шарль шел к ним, держа в каждой руке по бокалу с шампанским, и на его лице была та самая расслабленная улыбка, с которой он появлялся на людях. Но когда он увидел Одри, бокалы в его руках дрогнули. Шампанское плеснулось через край, обжигая пальцы, но он, кажется, даже не заметил.       Он смотрел на нее. Смотрел так, будто в этом зале больше никого не существовало. Будто время развернулось вспять, и им снова по восемнадцать, и весь мир принадлежит только им двоим.       Одри стояла, не в силах пошевелиться, под прицелом его взгляда. Она видела, как его глаза скользят по ней: по ее платью, по открытым плечам, по длинным ногам, которые он когда-то называл бесконечными. Как задерживаются на губах, покрытых глянцевым блеском, на созвездии родинок на правом плече — том самом, которое он любил целовать, ведя обратный отсчет: одна родинка — один поцелуй, пока не доберется до шеи, а потом…       Он моргнул, тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и подошел к Алекс. Поцеловал ее в висок, мягко, собственнически, и протянул один из бокалов.       — Mon cher, ты обещала показать мне новый зал, — сказал он, и его голос звучал ровно, но Одри знала его слишком хорошо, чтобы не заметить напряжение, зажатое где-то глубоко внутри. — Не хочешь сделать перерыв?       — Конечно, mon amour, — Алекс взяла бокал, улыбнулась ему и перевела взгляд на Одри. — Было очень приятно познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся до закрытия выставки.       Шарль, кажется, только сейчас заметил, что Алекс говорит не одна. Он повернулся к Одри, и их взгляды встретились. Секунда. Две. Три.       — Привет, Одри, — сказал он тихо. Официально. Чуждо.       — Шарль, — кивнула она в ответ, не добавляя больше ничего. Не потому, что нечего было сказать. А потому что слов было слишком много, и все они застряли в горле колючим комом.       Он повел Алекс в другой зал, и Одри осталась одна перед картиной с маленькой девочкой. Она смотрела на эту фигурку и чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота.       — Ты в порядке? — Нолан подошел неслышно, положил руку ей на талию. — Выглядишь так, будто привидение увидела.       — Нет, все хорошо, — она заставила себя улыбнуться и повернуться к нему. — Просто… картина очень трогательная. Заставила задуматься.       Нолан посмотрел на полотно, потом на нее.       — Ты хочешь еще побыть здесь или пойдем к остальным? Кики, кажется, ищет тебя.       — Пойдем, — кивнула она. — Но сначала… можно я выйду подышать? Здесь немного душно.       Он понимающе кивнул.       — Конечно. Я найду тебя через пару минут.       Она вышла на задний двор галереи — маленький, уютный, с аккуратно подстриженными кустами и парой самшитовых деревьев, под которыми стояли плетеные кресла. Здесь было тихо, только откуда-то издалека доносились приглушенные звуки музыки и голосов. Небо над головой уже начинало темнеть, наливаясь густой синевой, в которой загорались первые звезды.       Одри достала из сумочки пачку сигарет — вишневые, тонкие, купленные в Нью-Йорке просто потому, что напоминали о чем-то сладком и запретном. Она сунула одну в рот, щелкнула зажигалкой. Раз. Два. Три. Огонь не зажигался — то ли ветер сбивал пламя, то ли нервная дрожь в пальцах мешала.       — Давай помогу.       Голос из темноты заставил ее вздрогнуть. Шарль вышел из-под кроны самшита, где стоял, видимо, уже какое-то время. Он взял из ее рук зажигалку, прикрыл ладонью огонек, поднес к сигарете. Вспышка пламени на секунду осветила его лицо — напряженное, с плотно сжатыми губами и странным блеском в глазах.       — Спасибо, — выдохнула она, затягиваясь. Дым обжег горло, но это было приятно — хоть какое-то чувство, замещающее пустоту.       Он смотрел, как она курит, и вдруг попросил:       — Можно мне?       Она опешила. За все время, что они были вместе, она ни разу не видела, чтобы Шарль курил. Ни сигарет, ни сигар, ничего. Он был спортсменом до мозга костей, и табак в его руках казался чем-то немыслимым.       — Ты же не куришь, — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.       — Сейчас курю, — ответил он просто и протянул руку.       Она медленно, словно во сне, передала ему сигарету.       Этот момент длился вечность.       Когда её пальцы разжались, передавая сигарету, Одри вдруг осознала, что отдаёт не просто сигарету с тлеющим концом. Она отдаёт частицу себя — ту, что только что касалась её губ, тот самый след малинового блеска, который теперь ляжет на его губы. И это было настолько интимно, настолько запретно, что у неё перехватило дыхание.       Он взял сигарету, даже не взглянув на неё — будто боялся, что если встретится с ней глазами, то момент разрушится, рассыплется на осколки, которые невозможно будет собрать. Его пальцы сомкнулись там, где только что были её, и это короткое касательство кожи о кожу через фильтр показалось ей почти пощёчиной — такой острой была эта вспышка.       Она смотрела, как он подносит сигарету к губам. Медленно. Почти торжественно. Как его губы — те самые, которые она помнила до сих пор, каждую линию, каждый изгиб — касаются фильтра именно там, где остался след её помады. Будто он целовал не сигарету. Будто он целовал её. Снова. Спустя восемь лет.       Он закрыл глаза, делая затяжку, и в этом жесте было столько доверия, столько какой-то первобытной, почти животной близости, что у неё закружилась голова. Он вдыхал тот же дым, который только что был в её лёгких. Он принимал в себя частицу её — невидимую, но такую реальную. И выпускал в небо, смешивая с прохладой ночи.       Она смотрела, как дым поднимается вверх, растворяется в темноте, и думала о том, что сейчас между ними происходит что-то гораздо большее, чем просто совместное курение. Это был обмен. Не словами — слишком много слов было сказано и не сказано за эти годы. Это был обмен дыханием. Обмен присутствием. Обмен тем, что нельзя забрать обратно.       Вишнёвый аромат сигареты смешивался с запахом его парфюма — тем самым, который она помнила все эти годы. Тот же. Ни капли не изменился. Или она просто хотела так думать?       Когда Шарль открыл глаза и посмотрел на неё, протягивая сигарету обратно, их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё: и боль восьмилетней разлуки, и та секунда счастья, которую они когда-то украли у судьбы, и вопрос, на который ни у кого из них не было ответа.       Одри взяла сигарету. Её пальцы дрогнули, коснувшись его пальцев — коротко, будто случайно, но этот разряд пробежал по руке до самого плеча, до того самого места, где под тканью платья прятались родинки, которые он когда-то целовал. Она поднесла фильтр к губам — к тому же месту, которого только что касался он. И на секунду закрыла глаза, чувствуя на губах невидимый след его губ. Тёплый. Чужой. Свой.       Она затянулась, и дым наполнил лёгкие, смешивая вкус вишни с чем-то неуловимо мужским — тем, что осталось от него на фильтре. И это было так остро, так неправильно и так правильно одновременно, что у неё защипало в глазах. То ли от дыма. То ли от всего сразу.       Выдохнула, глядя, как дым уходит в темноту, и думала о том, что вот он — самый интимный момент в её жизни за последние годы. Не постель с Ноланом, не признания в любви, не совместные путешествия. А этот проклятый окурок, который они передают друг другу, как эстафетную палочку памяти.       Шарль стоял напротив, в полуметре, и даже это расстояние казалось пропастью. Но когда он снова протянул руку за сигаретой, пропасть исчезла. Остались только они двое, тлеющий огонёк между ними и ночь, которая, казалось, затаила дыхание.       Она отдала сигарету. Снова. И снова смотрела, как он подносит её к губам, как дым входит в него, как его кадык движется при затяжке. И вспоминала. Всё. Каждую минуту. Каждое прикосновение. Каждое слово, которое они когда-то сказали друг другу шёпотом в темноте.       Было ли это прошлым? Был ли он только прошлым?       — Ты удивилась, — сказал он наконец, возвращая ей сигарету. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды, и этого оказалось достаточно, чтобы по позвоночнику пробежал ток. — Что я курю.       — Я вообще много чему удивляюсь сегодня, — ответила она, поднося сигарету к губам — к тому же месту, к которому только что прикасался он. Вишневый дым смешался с ароматом ночи. — Например, тому, что художница, организовавшая эту выставку, — девушка, с которой ты спишь. Или тому, что ты прячешься под деревьями на собственном мероприятии.       — Это не мое мероприятие, — он усмехнулся — горько, без тени веселья. — Я здесь просто спутник. Аксессуар.       — Ты никогда не был аксессуаром, Шарль, — вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать. — Ты всегда был тем, вокруг кого всё вращается. Даже когда не хотел этого.       Он посмотрел на неё долгим взглядом. В темноте его глаза казались почти черными, и в них отражались огни далекого Монте-Карло.       — Ты так думаешь? Потому что я всегда чувствовал себя наоборот. Будто мир вращается где-то там, — он махнул рукой в сторону города, — а я только пытаюсь удержаться на орбите. И не всегда успешно.       Она хотела сказать что-то резкое. Напомнить, что это он ушел, он выбрал свою трассу, свою скорость, свою славу. Что это его орбита оказалась важнее, чем то, что было между ними. Но слова застряли. Потому что в его голосе сейчас не было самодовольства победителя — только усталость. Та самая глубинная усталость, которую она помнила по ночам, когда он возвращался после тяжелых тренировок и падал на кровать, обнимая ее и засыпая за секунду. Тогда он тоже был уязвимым. Только ей позволял это видеть.       — Твоя Алекс кажется… — она запнулась, подбирая слово, которое не прозвучало бы фальшиво или оскорбительно, — искренней. Это редкость в вашем мире.       — Она искренняя, — согласился он, и в его голосе послышалась странная нотка — не собственническая, а скорее защитная. — Она не часть этого мира. Она просто рядом. Смотрит на всё со стороны и пишет картины. Иногда мне кажется, она видит во мне то, чего я сам не замечаю.       — И что же? — спросила Одри, затягиваясь в последний раз и бросая окурок в небольшую урну у входа.       — Что я бегу, — тихо ответил он. — Постоянно. От себя, от прошлого, от всего, что нельзя обогнать на машине. Она это видит и молчит. Не пытается остановить. Просто пишет.       Ветер качнул ветви самшита, и несколько мелких листьев упало им под ноги. Где-то внутри галереи грянул смех, кто-то зааплодировал. А здесь, в этом маленьком застывшем мире, было слышно только их дыхание.       — Ты так и не ответил мне тогда, — вдруг сказала Одри, и ее голос дрогнул впервые за весь вечер. — В Майами. На террасе. Ты так и не сказал, зачем пришел. Почему вышел за мной.       Шарль провел рукой по волосам — тот самый жест, от которого у нее когда-то подкашивались колени. Сейчас он просто напомнил, как много воды утекло.       — Я сам не знаю, — честно признался Шарль. — Увидел тебя в окно. Ты стояла одна, курила, смотрела в никуда. И я просто… не смог остаться внутри. Как будто что-то толкнуло. Сильнее разума.       — Ты всегда слушал это «что-то», — Одри покачала головой. — А потом оно тебя подводило.       — Знаю, — он шагнул ближе — на полшага, неуверенно, будто спрашивая разрешения. — Знаю, что подводило. Знаю, что я поступил как трус. Но тогда, восемь лет назад, я правда думал, что делаю правильно. Что если останусь — разорвусь. Гонки требовали всего меня. А ты… ты заслуживала не половины, а целого. Я не умел давать целое. Я умел только мчаться.       Одри смотрела на него и чувствовала, как защитная корка, которую она так старательно выращивала годами, начинает трескаться. Нет. Нельзя. Он выбрал. Он ушел. У нее есть Нолан — надежный, постоянный, любящий. Тот, кто не исчезает посреди ночи без объяснений.       — А теперь умеешь? — спросила она тихо. — Теперь ты научился давать целое?       Шарль долго молчал. Так долго, что она уже решила: ответа не будет. Но потом он поднял на нее глаза, и в них было столько боли, сколько она не видела даже в тот день, когда он проиграл гонку на последнем круге.       — Я учусь, но иногда мне кажется, что некоторые уроки даются слишком поздно.       Она отвела взгляд первой. Потому что если бы продолжила смотреть в эти глаза — пропала бы. Утонула бы, как тонула когда-то, в семнадцать лет, не думая о последствиях.       — Мне нужно вернуться, — глухо сказала она, делая шаг назад. — Нолан будет искать.       — Оди… — окликнул он, когда она уже взялась за ручку двери. Она замерла, не оборачиваясь. — Я не прошу прощения. Потому что слова тут бессильны. Я просто хочу, чтобы ты знала: я помню всё. Каждую минуту.       Она сжала ручку так, что побелели костяшки. В голове билась только одна мысль: не оборачивайся. Не смотри. Уходи.       Она ушла.