Глава 4: «Посмотри, как мы прекрасны»

      Бледный свет весеннего солнца сочился сквозь жалюзи, выхватывая из полумрака медицинского кабинета аккуратные стопки бумаг и чашку с остывшим чаем — уже третью за сегодня. Сакура перебирала бланки направлений, но мысли ее были далеко — в маленьком ресторанчике у реки, где подавали его любимые онигири с лососем.       Может быть сегодня…       Пальцы сами собой скользнули к лямке нового бюстгальтера — чёрного, как его глаза, с тонкими алыми лентами. Она купила его накануне, тайком, краснея перед продавщицей. Глупо, наверное. Но ей хотелось чувствовать себя красивой. Хотелось, чтобы он это заметил.       Губы дрогнули в робкой, чуть стыдливой улыбке — при мысли о том, как его изящные пальцы развяжут эти ленточки.       Мысли путались, как карточки пациентов в ее дрожащих руках.       …он наконец-то освободится раньше       …зайдет за мной, как обычный парень       …может, даже сходим в тот новый книжный на углу и…       Щелчок ручки. Скрип петель.       Дверь распахнулась — без стука, без предупреждения.       Он стоял в проеме, залитый солнцем, словно сошедший с пьедестала идол. Слишком совершенный, чтобы быть настоящим. В полной экипировке, с сумкой через плечо. Его черные волосы, чуть растрепанные ветром, падали на лоб, а глаза… О, эти глаза. Темнее безлунной ночи. Холоднее, чем лед под ногами зимой. Он не просто смотрел на нее — он разрезал взглядом, выворачивая душу наружу.       Сердце сделало в груди что-то странное — не то замерло, не то забилось чаще. Он здесь. Сакура вскочила, розовые волосы рассыпались по плечам, коснулись талии. Она не перевязывала их лентой — он любил распущенные.       Она сглотнула, но горло оставалось сухим. Предательское тепло подкралось к животу. Сакура опустила взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       — Я думала ты зайдешь чуть позже, Саске-кун… — прошептала она, и тут же устыдилась этого дрожащего, подобострастного тона.       Он подошел ближе, и его запах — холодного металла, дождя и чего-то неуловимого, что всегда было только его, — окутал ее, как паутина. Его голос — лезвие, обернутое в шелк.       — Я ухожу на задание.       Четыре слова. Четыре удара кунаем в сердце.       — Но… — ее голос дрогнул, — мы же договаривались… Ужин… или хотя бы кофе…       Он вздохнул — с той утомлённой терпеливостью, с какой взрослые переносят капризы ребёнка. Сделал шаг, другой — и его пальцы коснулись ее лба в знакомом жесте.       — В следующий раз.       Следующий раз. Всегда следующий. Но каждый раз, когда его пальцы вот так касались её, она снова становилась двенадцатилетней девочкой — наивной, ждущей, принимающей крошки за пир. Девочкой, которой он никогда не даст больше, чем этот легкий, холодный жест.       Он огляделся, заметил пустое место у стены.       — Где диван?       — В… в ремонте, — соврала она, опуская глаза.       Правда была другой. После прошлого раза она приказала вынести диван. Может, теперь он поведет ее домой? В постель? Где, может быть, будет мягче?       Саске улыбнулся — одним уголком губ, и в этот момент его рука настойчиво притянула ее к себе.       — Не страшно.       Его пальцы сомкнулись на краю халата. Одно движение — грубое, отточенное, без капли колебания — и пуговицы отлетели, звеня о пол, словно кто-то рассыпал горсть маленьких колокольчиков. Сакура вздрогнула. Холодный воздух ударил по обнаженным плечам, под тонким красным шелком платья затвердели соски.       Он смотрит… боги, он действительно смотрит…       И в этом взгляде — ни капли смущения, ни тени колебания. Только уверенность, только право. Будто её тело всегда принадлежало ему. Сакура чувствовала, как под этим взглядом разгорается не просто влечение — вся кожа, каждая клеточка, словно подставлялась под огонь.       — Ты вся дрожишь, — его голос стал тише, но от этого только острее. Он провёл пальцами по ключице, оставляя за собой цепочку мурашек. — Нравится?.. Не знал, что тебе так понравилось в прошлый раз.       Она не успела ничего сказать — железная хватка перехватила ее запястья. Один поворот — и щека ударилась о холодную поверхность стола, прижатая к разложенным папкам. Сакура почувствовала, как уголки документов впиваются в кожу, оставляя красные отметины. В нос ударил запах чернил.       — Саске, подожди…       Он не ответил. Его нога — тяжелая, сильная — втиснулась между ее бедер, грубо раздвинула ноги. Колготки порвались с тихим «шрррп». Его пальцы — цепкие, нетерпеливые — скользнули вверх по бедру, нащупали тонкие кружевные трусики, и без капли сожаления разорвали ткань.       — Красивые, — пробормотал он, сжимая в пальцах остатки кружева.       Ее губы дрогнули, но Сакура никогда не сопротивлялась. Потому что где-то глубоко внутри жила девочка, которая все еще верила, что это — цена за любовь. Что если она будет достаточно хорошей, достаточно покорной, однажды он будет с ней нежен.       — Прости, порвал, — он улыбнулся той самой редкой улыбкой, которая заставляла ее прощать все. — Не сдержался.       Сакура помотала головой.       Ничего не жалко. Ничего. Возьми все. Все, что захочешь. Всё, что сделает тебя ближе — хоть на мгновение.       Он не стал раздевать её полностью. Просто лишил нижнего белья — как распаковывают посылку, не задерживаясь на упаковке, не придавая ей значения.       Саске не дал ей времени. Не дал опомниться.       Первое проникновение всегда было как удар с разворота — неожиданное, оглушающее, выбивающее воздух из легких одним резким движением. Губы сами разомкнулись в беззвучном стоне, пальцы вцепились в край стола, ногти побелели от напряжения.       — Тише, — приказал он спокойно, как будто всё происходящее — рутина, будто её дрожь, её сдавленный выдох — излишняя эмоция.             Первые толчки были мучительно медленными, изматывающие-глубокими. Он выходил полностью — оставляя после себя холод, пустоту, предательское расслабление — а затем входил снова одним резким движением бедер, будто наказывал её за этот миг облегчения.       — Дыши, — прошипел он, и только тогда она осознала, что легкие горят от нехватки воздуха, что сердце стучит в рёбра, как запертый в клетке зверь.       — Саске... пожалуйста…       Но он уже набрал ритм — ровный, неумолимый, будто замерял каждый толчок по внутреннему метроному. Он не слышал ее — или не хотел слышать. Он знал её тело лучше, чем она сама — знал, когда её мышцы начнут дрожать, когда дыхание сорвётся в прерывистый стон, когда пальцы ослабнут на краю стола. Она попыталась сжать кулаки — пальцы не слушались. Попробовала выгнуть спину — пытаясь обрести хоть какой-то контроль, хоть миллиметр свободы — но его ладонь тут же легла между лопаток, сильная, горячая, прижала к столу так, что воздух снова вышел из лёгких.       — Расслабься, — его голос звучал почти ласково, пока её рёбра вжимались в твердую поверхность. Стол под ней скрипел. Бумаги — те, что были отсортированы и выстроены в аккуратные стопки — разлетались, падали на пол. — Ты же врач. Должна знать, как это работает.       Слезы выступили на глазах, она постаралась успокоить дыхание, сделать ровный вдох, как перед разрезом скальпеля. Раздвинула ноги ещё шире, подчиняясь, стараясь угодить. Его движения были чёткие, безжалостные — как рубящие удары, которые она когда-то пыталась блокировать на тренировках. Теперь она просто принимала их, стиснув зубы, чтобы не выдохнуть ни звука.       Только бы не застонать. Только бы не выдать себя. Будет стыдно, если кто-то проходящий мимо кабинета, ее услышит.       Кабинет.       Ее кабинет.       Тот самый, где она принимала пациентов, где на стенах висели благодарности, а на полках стояли учебники по медицине. Где она была уважаемым доктором Харуно. А не…       Не этим.       Не тем, чем она была сейчас. Пригвождённая к своему собственному столу, как к позорному столбу. С платьем, задравшимся до пояса. С порванными колготками. Стыд жёг ее изнутри ярче, чем боль.       Пожалуйста, пожалуйста, пусть ему понравится, пусть на этот раз я…       Мысль оборвалась, когда его ладонь шлёпнула по оголённой коже. Он контролировал все — ее дыхание, ее позу, даже звуки, которые ей позволено издавать. Когда она сорвалась, когда всё-таки всхлипнула — он сильнее прижал её лицом к столу.       — Я сказал, тише.       Он почувствовал — как ее тело предательски увлажнилось, как мышцы непроизвольно дрогнули в первом микро-спазме — и сменил ритм. Толчки стали короче, жёстче.Он придавил её, заполнил собой всё пространство, лишив возможности думать, шевелиться, даже дышать как прежде.       Живот сводило судорогами. Дыхание стало прерывистым, рваным. Пальцы, скрюченные, царапали гладкую поверхность.       Когда он вцепился в её волосы, резко дёрнул голову назад — она не вскрикнула. Только вдохнула — глубоко, резко.       — Посмотри, как мы прекрасны.       Зеркало сбоку отражало их: его — одетого, собранного, ее — полураздетую, с растрепанными волосами, румянцем на щеках. Из уголка губ тянулась и капала нить слюны.       — Видишь? — Он вошёл глубже, намеренно медленно, чтобы она почувствовала каждый сантиметр. — Как ты красива сейчас... когда твое тело понимает свое предназначение лучше, чем ты сама.       Он вжал ее обратно в стол, но отражение так и осталось стоять перед глазами — два тела, одно обладающее, другое отдающее. Совершенный контраст власти и подчинения, запечатленный в хирургически точных деталях.       Его пальцы впились в мягкую плоть бедер, приподнимая ее таз, фиксируя под нужным углом. В этот момент она думала о завтрашнем дне. О том, как следы от его прикосновений сначала станут лиловыми, потом сине-зелёными, потом — желтоватыми. Как она будет прятать их под одеждой. Как будет лгать, что ударилась.       И в этом моменте — в боли, в полной утрате воли — она ощущала только одно… благодарность.       Потому что даже сейчас, когда его пальцы впивались в кожу, она хотела этого. Потому что он — он — снизошел до нее. До никчемной, глупой девочки, которая когда-то бегала за ним, пытаясь угнаться за его тенью, пытаясь угадать его желания.       Его движения становились все быстрее. С каждым толчком он входил глубже, а в ней рождалось странное чувство: будто она растворяется, становится меньше, тоньше, исчезает. Она хотела сказать ему что-то, но язык словно пересох. В горле стоял ком.       А потом все закончилось.       Он задержался в ней на мгновение, горячий и тяжело дышащий, а затем отстранился. Холод мгновенно накрыл ее, пробежался по оголенной коже.       — Мне нужно идти, — его голос был все таким же ровным.       Сакура подняла взгляд. Он уже застегивал пояс быстрыми движениями, будто все было обыденным, привычным. Как если бы он просто завершал утреннюю рутину. Ни смущения, ни приятной усталости. Словно то, что только что произошло, ничего не значило.             — Не понимаю, почему ты до сих пор не беременна.       Ее сердце упало.       — Я… не знаю.       Он не смотрел на неё, когда уходил. Просто бросил, как бы между делом:       — Сходи к врачу. И в следующий раз… не ври про диван.       И вышел.       Осталась только пустота. Знакомая, острая, болезненная. Пустота, которая сжирала её изнутри, напоминала о том, что, несмотря на все усилия, она так и не смогла дать ему того, что он ожидал. Не могла сделать его счастливым, не могла быть для него той, кем он хотел её видеть.       Она так и стояла, оперевшись о стол, и чувствовала, как его сперма вытекает из нее, теплая, липкая. По щекам почему-то текли слезы.       Каждый раз, когда он вот так уходил, Сакура чувствовала, как мир вокруг неё сужается. Она должна быть благодарна. Он мог бы выбрать другую, но выбрал её. За все те годы, что они были вместе, это стало её основным оправданием — что он всё же остался.       Она закрыла глаза, представляя, как в следующий раз он вернётся.       Всё будет не так, как всегда. Он остановится в дверях — не отстранённо, не с пустым выражением лица, а иначе. Будет стоять, смотря на неё, будто увидел впервые, будто до этого момента не замечал её вовсе. Его плечи будут напряжены, пальцы сжаты в кулаки, а дыхание… Её уши ловят этот едва слышный, но такой драгоценный звук — он восхищенно задержит дыхание.       Он посмотрит вниз.       Его глаза скользнут вниз. Медленно, не спеша, они будут путешествовать от её лица, по шее, по изгибу ключицы, затем вниз — к её округлившемуся животу. Она будет чувствовать, как его взгляд замирает. Он будет неподвижен, будто боится, что любое движение разрушит этот момент, хрупкий, как хрусталь. Он не будет двигаться, не будет моргать. Он будет просто смотреть, и этот взгляд будет значить больше, чем любые слова. А потом — сделает шаг.       Медленно, будто ноги стали ватными, будто воздух сгустился, мешая идти. Один шаг. Второй. Третий. И вот его рука поднимется, но не коснется её сразу. Его пальцы будут дрожать, как будто он не верит в реальность происходящего. Они останутся в воздухе, застывшими, чуть ли не не смея коснуться её кожи. Но потом — он коснется её. Осторожно. Бережно. Как будто она ему дорога. Как будто он не может позволить себе причинить ей боль.       Он улыбнется.       Не едва заметной тенью полуулыбки. Это будет настоящая, тёплая, искренняя улыбка. Для неё.       Но в тот момент, когда её сердце уже готово было растаять от этой мечты, пришла боль.       Её руки неосознанно прикоснулись к животу. Ткань платья уже не казалась такой мягкой, как раньше, и она будто ощутила на себе тяжесть каждого её шва. Мир за стенами исчез. Всё вокруг вдруг стало таким чужим, таким холодным. Она сжала пальцы на животе, пытаясь осознать, что происходит.       Острая боль.       Как нож. Нет, хуже — как крюк, впившийся в самую глубину её тела. Она не успевает понять, что происходит — её словно ударили, выбили почву из-под ног, разбили изнутри.       Резкая, хищная боль.       Сакура чувствовала, как боль смещается вниз, в нижнюю часть живота, толкает ее вперед. Она наклонилась, инстинктивно вцепившись в край стола — тело было тяжелым, как камень, и каждое движение давалось с трудом.       Она пыталась набрать воздух ртом, но легкие перестали слушаться. Что-то внутри сжималось, скручивалось в болезненный узел, как будто её нутро борется с самим собой. Сакура обхватила живот, пытаясь защитить... Плотно, крепче, как если бы так она могла удержать... Сдержать боль, остановить её.       Еще один спазм. И еще. Она чувствовала только боль — ни времени, ни пространства вокруг. Просто пульсирующая, жгучая точка внутри неё, которая становилась всё больше, как бомба, готовая взорваться.       Она замерла. Всё замерло. Время, воздух, её собственное сердце.       Она не может кричать.       Губы разжимаются сами, хрип срывается с языка, и, даже не осознавая, что говорит, она шепчет:       — Саске… — вырвалось шепотом. Сначала неуверенно. Потом громче. — Саске?.. — голос сорвался, стал выше. Она не понимала, то ли говорит, то ли кричит. — Саске!       Голос утонул в жгучем спазме.       Ответа не было. Она подняла взгляд — и не узнала собственный кабинет. Все было не так. Свет — не тот. Стены — как будто расплывались. Все казалось фальшивым. И никого рядом. Никого.       — Саске… пожалуйста…       Её руки скользнули по столу, пальцы цеплялись за дерево, но не находили опоры. Она пыталась удержаться, но сила боли вытягивала из неё все силы, оставляя только пустоту..       — Саске, помоги…       Но его не было.       Никого не было.       В глазах темнело.       Тьма опутала её. Закрутилась змеиными кольцами, сдавила горло, грудь, бёдра. Она чувствовала, как эта тьма разрывает её изнутри.       Сакура полулежала на столе, сжавшись, и чувствовала себя чужой в своём теле. Она не могла дышать, не могла думать, не могла встать. Вокруг была только тяжёлая, вязкая тишина. Только она — и ничего.       Она подняла голову, силой заставив себя вдохнуть.       — Саске… — выдохнула она, едва слышно. — Саске…       Никто не ответил.       Ни звука, ни движения.       Но… где-то в вдалеке, будто сквозь толщу воды, раздалось:       — Сакура.       Голос был чужим. Он не был холодным, не был грубым — просто не принадлежал тому, кого она звала. Он звучал, как отголосок, едва различимый, как шум крови в ушах.       — Сакура, ты меня слышишь?       Голос стал ближе. Упорный.       — Сакура! Проснись.       Темная завеса кошмара начала трещать, боль отступила. Пространство вокруг покачнулось. Холодные ладони сжали её кожу — реальные, живые.       Сакура резко открыла глаза, и осколки мира вокруг собрались в яркие пятна. Она всхлипнула, судорожно вдыхая воздух, который не мог заполнить легкие, только сдавливал их, оставляя после себя неприятное чувство. Горло было сжато узлом, а в глазах все еще стояли слезы, размывая границу между сном и реальностью.       Тело вспомнило. Резкую боль в животе, пронизывающую до костей. Судороги, как в агонии. И мягкие ладони, ищущие подтверждение жизни там, где больше ничего не было.       Руки опустились на живот почти рефлекторно, с той же самой надеждой, что и во сне. Только бы почувствовать. Только бы знать, что там что-то есть. Ладони скользят по ткани, нащупывают рёбра, мышцы, пустоту. Ничего. Но не так, как тогда, не так, как во сне. Здесь — просто она, целая, существующая, реальная.       Сакура сглатывает, но комок в горле не проходит. Он только разбухает, давит, мешая сделать нормальный вдох. Она по-прежнему чувствует слёзы на коже, чувствует как дышит тяжело, шумно, и это делает ситуацию ещё хуже.       — Сакура.       Она вздрагивает. Сакура медленно осматривает помещение, ищет в нём что-то знакомое. Стеллажи с банками, аккуратно расставленные инструменты, простая невзрачная мебель.       — Я… — её голос едва различим, как будто это говорит кто-то другой. — Что?..       Её взгляд наконец фиксируется на человеке перед ней. Какаши. Он смотрит на неё, но в этом взгляде нет испуга, осуждения, жалости — ничего, что могло бы заставить почувствовать себя еще более уязвимой. Просто взгляд наблюдающего, внимательного человека.       — Ты уснула за столом.       Сакура моргнула. Слова как будто врезались в её сознание с небольшой задержкой, и только сейчас она начала осознавать — да, она действительно уснула. За столом. В своём кабинете. В своей лаборатории. Она больше не в госпитале. Саске здесь быть не могло.       — Я зашёл по поводу собрания с отделом фуиндзюцу, — голос Какаши мягкий, и она чувствует, как он будто бы специально выбирает спокойные, ровные слова. Он ждёт, давая ей время собраться, и это странно успокаивает. — Но увидел, что ты спишь… и понял, что тебе снится кошмар.       Слово «кошмар» вызвало в её памяти вспышку боли, пустоты и страха. Внутри всё ёкнуло. Сакура невольно дёрнулась, и, не думая, снова прикоснулась к животу. Но вовремя остановила себя, сжав пальцы в кулак. Она не хотела, чтобы это было видно. Не хотела, чтобы он заметил.       Она старалась взять себя в руки, сделать ровный вдох, но воздух всё ещё кажется тяжёлым. Губы дрожали, тело покрыто липким потом. Ей… стыдно. Слишком стыдно. За этот сон, за свои слёзы, за то, что он увидел её такой.       Сакура отвела взгляд, не осмеливаясь встретиться с глазами Какаши. Глубокий вдох. Ещё один. Но всё равно в груди что-то гудит, не давая покоя. Слишком много эмоций, слишком много нахлынувших воспоминаний.       — Спасибо, что разбудили, сенсей, — голос почти не дрожит. Почти.       Она встала медленно, как бы ненароком поправляя одежду, стараясь выглядеть собранной, как всегда. Нужно вернуться в привычный режим, хотя бы внешне. Не позволить себе провалиться.       — Подождите меня здесь, пожалуйста, — её голос был тихим, но твёрдым, что-то в нём не позволило Какаши возразить. — Я схожу в уборную, приведу себя в порядок.       Какаши кивнул, не произнеся ни слова. Сакура ушла, стараясь не бежать, но и не задерживаться дольше, чем нужно.       Дверь за ней закрылась мягко, почти неслышно, но от этого звук показался ещё более громким. Будто гильотина тишины опустилась, отрезав всё, что было до — их короткий диалог, её голос, её запах, едва уловимый в воздухе.       Какаши остался один.       Он медленно выдохнул, пытаясь стряхнуть с себя ощущение сна — не своего, чужого, в который он заглянул случайно, не имея на это права. Ведь сны — это чужая территория. Тот мир, в котором не всегда действуют те же законы, что в реальной жизни.       Он пытался объяснить себе то, что увидел. Перед глазами по-прежнему всплывали фрагменты: её дыхание, тяжёлое и прерывистое; лёгкое подрагивание плеч; его рука, опустившаяся на ткань халата, — и реакция, мгновенная, как от удара; её губы, едва шевелящиеся, и имя, выдохнутое с такой тоской, что даже сейчас у него сжалось что-то в груди.       Саске.       Сны — вещь тонкая, обманчивая. Мозг вытаскивает из глубин памяти всё то, что человек пытается забыть наяву: чувства, прикосновения, сожаления, вину. Сны могут быть о чём угодно — и о прошлом, и о будущем, и о том, чего никогда не было, но почему-то до сих пор ноет в груди.       Он и сам знал, каково это — проснуться в холодном поту, не сразу понимая, в какой реальности находишься. Как губы всё ещё шепчут имя, которого нельзя произносить. Как сердце бьётся, будто только что бежал через поле боя, хотя на деле просто лежал в кровати.       Он знал. Слишком хорошо.       И всё же…       Он пытался рационализировать. Это был сон. Возможно — интимный. Тело так отреагировало, он видел это. Чуть сбившееся дыхание, лёгкое покраснение щёк. Да, всё указывало на то, что начало сна было… личным. Эмоциональным. Может быть, даже эротическим. Однако Сакура проснулась не от удовлетворения. Она проснулась от страха.       Он чувствовал лёгкое смущение — не яркое, не подростковое, а взрослое, тихое, как неловкость от того, что оказался свидетелем чего-то слишком личного. Он словно вошёл туда, куда его никто не звал. В чью-то память, в чужой порез, всё ещё свежий.       Дверь снова отворилась. Он даже не сразу понял, что она вернулась. Сакура вошла молча, будто все еще мысленно была где-то вне этой комнаты. Взгляд — спокойный. Лицо — ровное, собранное. Но Какаши знал, что теперь не сможет развидеть то, что уже увидел.       А еще Хатаке подметил то, что не заметил сразу. Ее волосы. Они больше не спускались до талии, как всего пару дней назад. Теперь они были обрезаны — чисто, просто, функционально. Он читал достаточно романов о женщинах, чтобы уяснить одно: женщины редко стригутся резко без причины. Особенно так радикально.       Сакура сделала несколько шагов к своему столу, собирая смятые документы и отчеты в папку.       — Извините, что так вышло, — тихо добавила она, взглянув на Какаши. В её глазах была тень чего-то, что он не мог понять.       Какаши смотрел на нее, не отрываясь. Она уже пришла в себя, хоть и выглядела бледнее обычного. Несколько раз он хотел что-то сказать, но сдерживался. Не место и не время. А еще — он не был уверен, что имеет на это право.       Сакура не остановилась, продолжая решительно расставлять свои вещи на столе.       — Ты точно в порядке? — спросил он наконец.       Сакура кивнула, взгляд у неё стал яснее.       — Уже да.       Какаши ничего не добавил. Лишь задержался на мгновение. Он хотел бы остаться поговорить. Но часы на стене напомнили: не успеют. Он выпрямился, чуть отвёл взгляд, собрался.       — Через пятнадцать минут начинается брифинг с отделом фуиндзюцу. Если тебе нужно больше времени — я передам, что ты занята и подойдешь позже.       Она кивнула ещё раз — чуть медленнее. Какаши вышел первым. В коридоре он на секунду остановился, поправил протектор. Это помогло немного вернуть концентрацию. Выражение лица снова стало закрытым, собранным — привычным. Но внутри что-то всё ещё не отпускало. Образ Сакуры, дрожащей, беззащитной — врезался в память. Слишком остро.       Он шагнул вперёд. На собрании нужно было быть сосредоточенным: работа с отделом фуиндзюцу могла пролить свет на природу тех меток, что они нашли на телах. Всё, что случилось раньше, он отодвинул в сторону.       Работа не ждёт.