Глава 1. Падение и пробуждение

Я открываю глаза. Много ли разных мыслей пролетело у меня в голове в тот миг, многое ли я мог изменить тогда, зачем я прыгнул? Я опять теряю сознание. Да, момент прыжка был конечной точкой для меня, но ломка очень сильно ограничывала и видоизменяла моё восприятие мира. Во время прыжка я думал, что это последние минуты страдания, но, как всегда, всё пошло не по плану, если он у меня вообще был... На самом деле всё было не так уж и страшно. Я, прыгая со своего пятого этажа, не рассчитал силу и прилетел на дерево, пролетев метра три. Видимо, во время прыжка гемоглобин в моей крови охренел от моего поступка, ну и вкинул немалую свою дозу, от чего я отключился. Теперь я снова прихожу в себя. Мир дрожит, как экран загрузки в Hearts of Iron IV, когда игра подвисает на старом ноуте. Я слышу гул, ритмичный, как марширующие дивизии. Это не танки, не самолёты, а что-то другое — сирена? Мои веки тяжёлые, будто я опять полночи строил укрепления на линии Мажино, но всё равно проиграл. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, словно ресурсы закончились, а заводы ещё не построены. — Ярик, ты слышишь меня? — голос мамы пробивается сквозь туман. Она рядом, её рука сжимает мою, но пальцы холодные, как будто она боится, что я опять исчезну. — Ярик, пожалуйста, держись... Я хочу ответить, но язык ворочается, как плохо обученный новобранец. Где я? Вокруг белые стены, запах, как в больничных палатах из старых фильмов, и этот писк — то ли монитор, то ли напоминание, что я всё ещё здесь. Я в скорой. Это не игра, не кампания, которую можно перезапустить. Рядом ещё один голос — Лиза, моя сестра. Она что-то бормочет, быстро, как будто пытается уложиться в ход до следующего события в игре. — ...сказали, что переломов нет, но сотрясение серьёзное... Ярик, как ты мог? — её голос дрожит, как будто она вот-вот расплачется. Я хочу сказать ей, что всё нормально, что я просто... что я сам не знаю, что. Но слова тонут в этом тумане, как войска, застрявшие в болотах без снабжения. Моя голова — сплошной хаос, как фронт, где я забыл распределить резервы. Я вижу их лица — мама, Лиза — но они будто пиксели на экране, расплываются. Почему я прыгнул? Потому что в игре я мог перезапустить, исправить ошибки, а в жизни... в жизни я просто устал проигрывать. Устал от того, что каждый мой шаг — ошибка, что я не могу построить экономику, наладить дипломатию с родителями, выиграть хоть одну битву за себя. Но я не умер. Дерево, этот случайный союзник, поймало меня. И теперь я здесь, в этом тесном фургоне скорой, где нет интерфейса, нет кнопки "сохранить и выйти". Я слышу, как мама шепчет: — Мы с тобой, Ярик. Мы здесь. Я пытаюсь кивнуть, но даже это слишком сложно. Мир опять темнеет, как экран перед выключением. Я не знаю, что будет дальше — новая кампания или геймовер. Но пока я ещё дышу, и, может, это уже что-то. Мамин голос затихает, как радиосигнал, заглушённый помехами. Я пытаюсь уцепиться за него, как за последний батальон, который ещё держит фронт, но всё ускользает. Лиза что-то говорит, но слова тонут в этом вязком тумане, который заполняет мою голову. Писк монитора становится громче, резче, как предупреждение о наступающей армии, которую я не успел подготовить. Я хочу сказать им, что всё нормально, что я справлюсь, но тело предаёт меня, как плохо обученные дивизии на линии фронта. Мир снова темнеет, и я падаю в эту чёрную пустоту, как в проигранную кампанию.

Я открываю глаза. Или мне кажется, что открываю. Всё вокруг белое, но не как чистый снег в игре, а как стерильный, холодный свет, от которого хочется зажмуриться. Голова пульсирует, будто кто-то решил построить завод прямо в моём черепе, и каждый удар молота отдаётся болью. Я в реанимации — это понятно даже мне, хоть я и не врач. Трубки, провода, запах антисептика, как в тех миссиях, где я пытался спасти подбитую технику, но всё равно терял её. Только теперь подбитый — это я. Врачи что-то говорили про кровоизлияние в мозг. Я слышал это, пока был в полузабытьи, пока скорая мчалась по городу. Они кричали что-то про давление, про срочные меры, но я не вникал. Моя голова была слишком занята другим — мыслями о том, как я докатился до этого. Почему я прыгнул? Я думал, что это будет как выход из игры: просто нажать "выйти в главное меню" и всё. Но реальность не даёт таких кнопок. Реальность — это хардкорный режим, где нет сохранений, нет перезапусков. Я лежу, подключённый к этим машинам, которые пищат, как уведомления о новых событиях в Hearts of Iron IV. Только теперь они следят не за производством танков, а за тем, как бьётся моё сердце, как кровь пытается справиться с тем, что я натворил. Кровоизлияние. Звучит как что-то из фильмов, где герой либо выживает героически, либо уходит красиво. Но я не герой. Я просто Ярик, который слишком долго пытался выиграть войну в игре, забыв, что в жизни тоже есть свои сражения. Я думаю о маме и Лизе. Они были там, в скорой, их лица — единственное, что казалось настоящим. Мама, которая всегда пыталась вытащить меня из моего мира, из этой бесконечной череды заводов, армий и политических интриг. Лиза, которая, наверное, ненавидела меня за то, что я стал таким — чужим, отрешённым, как NPC, который просто выполняет скрипт. Я подвёл их. Подвёл, как подвёл Францию в своей первой игре, когда Германия смела мои укрепления, как будто они были из картона. Что теперь? Я не знаю, останусь ли я здесь, в этом белом аду, или всё закончится. Часть меня хочет просто закрыть глаза и сдаться, как в тех кампаниях, где я видел, что уже не вытяну. Но другая часть — та, что всё ещё помнит, как я часами изучал механики, как я учился, как я не сдавался, даже когда всё шло наперекосяк — эта часть шепчет, что, может, ещё есть шанс. Не на победу, а хотя бы на ничью. Писк монитора становится тише, или это я снова уплываю. Я не знаю, сколько у меня времени, сколько ходов осталось в этой игре. Но пока я здесь, пока я дышу, я всё ещё в игре. И, может быть, это ещё не геймовер.