Часть 5

      Мария проснулась резко, как от толчка. Голоса — гулкие, срывающиеся на крик — разносились по коридору. Пространство рядом опустело. Диван остыл. Берлина не было..       Она поднялась, подошла к двери и осторожно приоткрыла. В коридоре ускользали фигуры Токио и Рио, чьи голоса звучали громко и раздражённо.       — Чёрт бы тебя побрал, Рио! Ты снова всё испортил! — выкрикнула Токио.       — А ты слепо бегаешь за Берлином, будто он святой, — бросил Рио, и голос у него уже дрожал.       Мария чуть приоткрыла дверь сильнее, пытаясь расслышать. И вдруг — словно из воздуха — возник силуэт. Тень в проёме. Он. Берлин. Он стоял, скрестив руки, тихо цокая языком.       — Далеко собралась? — тихо спросил он, голос спокойный, но игривый.       Она напряглась, пытаясь скрыть волнение:       — Услышала шум… подумала, может, кому-то нужна помощь.       Он усмехнулся, сделал приглашающий жест рукой:       — Да, мне.       Берлин стоял, сложив руки, чуть склонив голову набок. В коридоре за его спиной всё ещё доносились отголоски споров, но здесь, в проёме двери, возникло странное затишье.       Он медленно сделал шаг вперёд. Глаза полные внимательного спокойствия, но с тем скрытым напряжением, будто он чувствовал каждое её движение, каждую мысль.       — Странная штука — сон, — начал он негромко, почти задумчиво, — там всё будто бы ускользает, растворяется… но именно во сне мы чаще всего остаёмся наедине с тем, что прячем от себя днём.       Мария не двигалась. Его голос будто разрезал воздух между ними, и с каждым словом он сокращал расстояние — медленно, плавно, не спеша.       Его походка была точной, уверенной, но вкрадчивой — как у хищника, решившего подойти ближе, но пока без нападения.       — И всё же, — продолжил он, уже почти рядом, — даже самый глубокий сон может не спасти от того, что происходит рядом.       Он приближался медленно — неотвратимо, с той ленивой грацией, которая всегда заставляла её сердце замирать. Каждое его движение было точным, как будто заранее просчитанным. Он не просто приближался — он наступал на пространство, в котором она до этого чувствовала себя безопасно.       В его глазах не было угрозы, но в них было нечто гораздо более опасное — внимание. Пристальное, всепоглощающее. Он смотрел прямо в неё, будто пытался считать не только её выражение, но и каждый нерв, что подрагивал под кожей.       — Знаешь, что отличает мой сон от многих? — спросил он вдруг, стоя уже почти вплотную. Его голос был тихим, почти интимным, как шелест засыпающего огня. Он склонился чуть ниже, взгляд скользнул по её лицу. — Мой сон очень чуткий.       Он усмехнулся уголком губ, не отводя взгляда, и поднял руку. Осторожно — почти так же, как она это делала ночью — провёл пальцами по её щеке. Легко, будто случайно. Как бы между делом. Но       Мария знала: это был не случай. Он почувствовал.       Её сердце застучало резко, резко, будто теперь уже не в груди, а где-то в горле. Тепло его пальцев, близость, его голос — всё сплеталось в единый узел напряжения. Её взгляд скользнул по его губам — всего на миг. Потом снова встретился с её глазами. Он смотрел внимательно.             Почти затаённо.       И тогда она наклонилась вперёд.       Сначала — почти незаметно, будто потянулась ближе к голосу. Её дыхание смешалось с его, ладони сжались в кулаки — от напряжения, от страха, от чего-то более глубокого, нерасшифрованного. Она медлила всего миг, прежде чем пересечь грань. Она чувствовала: не должна. Это опасно, глупо, неправильно. Но внутри всё сдвигалось, как под натиском волны — и она не смогла устоять.       Её губы осторожно коснулись его. Лёгкое прикосновение — тёплое, трепещущее. Ещё секунда — и оно стало глубже. Увереннее. Как будто в этом действии было больше честности, чем она могла бы сказать вслух.       Она вложила в этот жест всю смесь чувств, которая бушевала внутри: тревогу, тягу, страх, желание — всё сразу.       Он ответил не сразу. Словно хотел дать ей закончить самой. Но потом — так же медленно, сдержанно, но уже с ясным намерением — он подался ближе, принял её движение, и его губы мягко скользнули по её, будто открывая новый язык между ними.       Его ладонь легла ей на щёку, чуть притягивая. Вторая рука касалась её талии — едва-едва, почти невесомо, но этого было достаточно, чтобы она почувствовала, как сильно он контролирует момент, несмотря на его кажущуюся тишину.       Когда она отстранилась — медленно, словно не решаясь — он не сразу разомкнул глаза. Будто хотел оставить прикосновение в памяти на долю секунды дольше. Потом провёл подушечкой пальца по своей нижней губе. Осторожно.       — Интересно, — проговорил он тихо, скорее самому себе. Его голос был хриплым, будто от недосказанных слов. Он хмыкнул, уголки губ едва заметно дрогнули. — Очень интересно.       Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Не спеша, не отворачиваясь — пока не оказался у двери. Остановился. Несколько секунд стоял спиной.       Повернул голову через плечо, будто что-то ещё хотел сказать — или хотел остаться. Но передумал.       И вышел, почти неслышно прикрыв за собой дверь.       Комната стала тише, но воздух остался тяжёлым, как после грозы.       Она осталась, будто вросла в пол, ощущая пальцы на своей коже даже после того, как он ушёл.       Мария стояла посреди — всё ещё там, где закончился этот неосторожный порыв. Она не шевелилась. Только её дыхание сбивалось, как у человека, очнувшегося от сна на краю обрыва.       Её пальцы медленно опустились к краю стола и сжались. Костяшки побелели. Она смотрела в пол, будто пытаясь найти в узоре паркета объяснение.       Что это было? Почему?       Сердце стучало в груди — быстро и глухо. Виски будто запульсировали.       Она провела ладонью по губам, слабо, не касаясь, как будто проверяя — действительно ли это произошло. И тут же убрала руку, испугавшись самой себя.       Пальцы всё ещё дрожали. Мария подошла к столу, оперлась обеими ладонями, наклонилась, будто пытаясь вернуть себе контроль над телом. Пульс отдавался в горле. Она пыталась дышать медленно, считать вдохи. И всё же внутри что-то билось, что-то живое, ускользающее. Что-то, что она не могла назвать.       Снаружи вдруг донёсся голос — громкий, с нажимом, мужской. За ним — другой, ещё один, и ещё. Потом выкрик. Затем — глухой грохот.       Она резко выпрямилась, подошла к двери, приоткрыла щель. В коридоре — Токио, Рио, кто-то ещё. Голоса гремели, не стесняясь.       — …он вышел! Прямо между ними! Что ты хотел, чтобы я сделал?!       — Это был заложник, мать твою! Ты должен был...       — План уже пошёл… по одному месту! Все делают, что хотят!       Мария прижалась к щели, задержав дыхание. Она уловила одно: кто-то мёртв.       Они не говорят прямо, но это ясно по срывающимся голосам, по тому, как Токио злобно кинула стул в стену. По взглядам, которые они бросали друг на друга.       Именно в этот момент до неё в полной мере дошло, что всё вокруг может в любой момент рухнуть.       Берлин может больше не вернуться. План Профессора может быть потерян. И она, со всем своим разумом и стойкостью, тоже может погибнуть, если сделает хоть шаг не туда.       Мария не сдвинулась с места у двери, вглядываясь в коридор. Она не сразу поняла, что Токио заметила её. Но взгляд был слишком прямой.       Слишком долгий.       И вдруг — шаги. Быстрые, целенаправленные. Токио вошла, будто буря ворвалась в комнату. Лицо в тени, глаза — острые, как лезвие. Она не просто вошла — вломилась с намерением       Дверь рывком распахнулась.       — Выйди. — коротко бросила Токио, наставляя на неё пистолет. Не потому что собиралась стрелять, а потому что хотела показать: это не просьба.       Мария сделала шаг назад, инстинктивно подняв руки.       — Что…       — Не сейчас, принцесса. — перебила её Токио резко. — Все вниз.       Она практически вытолкала её в коридор, громко, небрежно. Рио следовал за ней, хмурый, с перекошенным лицом.       — Ты что творишь? — Берлин появился почти сразу. Он шёл спокойно, но в глазах плескался холодный огонь.       — Что я творю? — переспросила Токио, театрально распахнув руки. — Я устала играть по твоим правилам. Хочешь шоу — будет тебе шоу.       — Мы договаривались...       — Мы — больше не команда, Берлин. Мы сами решаем, что и как делать.       Голоса усиливались, словно ударная волна нарастала. Вокруг начали собираться остальные — Москва, Денвер, Хельсинки. Кто-то стоял поодаль, кто-то переглядывался. Атмосфера была как перед взрывом.       — Это не время… — сказал Берлин, не повышая голоса, но в нём чувствовалась угроза.       — Именно. — Токио вскинула брови. — Потому что дальше будет ещё хуже. Пока ты строишь свои театры, у нас уже трупы на руках. План в жопе, Берлин.       Мария почувствовала, как внутри что-то осело. Кто? Один из заложников? Или кого-то из своих?       Она замерла в стороне, когда Берлин резко развернулся и пошёл прочь, доставая рацию.       Голос Берлина прозвучал как приговор. Он не спорил — он уходил командовать       — Я поговорю с Профессором. — бросил он, не оборачиваясь.       Токио толкнула Марию к группе заложников.       — Сиди тут, красавица. И не вздумай делать глупостей.       Мария опустилась рядом с группой, пытаясь перевести дыхание. Вокруг — усталые лица. Кто-то плакал. Кто-то смотрел в пустоту.       — Что случилось? — шёпотом спросила она у женщины рядом. — Кто-то… пострадал?       Та кивнула еле заметно.       — Мы не знаем. Увели двоих… парня и девушку. Потом… слышны были выстрелы.       — Но точно…       — Никто ничего не говорит. Только Токио вернулась… и её трясло.       Мария закрыла глаза на секунду. Сердце тяжело билось. Всё вокруг трещало по швам.       А Берлин молчит.       Профессор молчит.       И она — снова среди заложников.       Мария сжала зубы. Мысли путались, будто комья пыли в темноте. Он обещал держать её в курсе. Он.       Но теперь всё по-другому. Она уже не та, что была утром.       Мария сидела в углу, на скамье у стены, сгорбившись и прижав ладони к коленям. Слева от них — дверь в коридор, ведущий к туалетам.       Далеко — выход, возле которого дежурил один из грабителей. Воздух в зале был тягучим, насыщенным страхом и шёпотом. Несколько человек спали, другие просто сидели, бездумно уставившись в одну точку. Усталость и паника были повсюду.       За её спиной тихо заскрипел пол. Кто-то приблизился. Она уже знала — по этому дыханию, по тому, как неуклюже подбирались шаги. Артуро.       Он присел рядом, будто случайно. Слишком близко. Его рука слегка задела её локоть. От его запаха пота и дешёвого одеколона кольнуло в носу. Мария чуть наклонилась вперёд, чтобы не чувствовать его плеча у своего. Чуть напряглась. Он наклонился, понизив голос до шёпота.       — Ты ведь видела… что-то происходит. Они что-то скрывают. Где Моника? Почему никто ничего не говорит? — глаза его метались, как будто выискивая подтверждение своего безумия в её взгляде.       Мария сдержанно кивнула, глаза остались спокойными.       — Я тоже заметила, — тихо сказала она, избегая прямого ответа.       Он понизил голос ещё больше, придвинулся почти вплотную, шепча ей в ухо:       — Слушай… Я не могу просто сидеть. Понимаешь? Мы не можем Я уже говорил с Пако — бухгалтером, и Сарой, той девушкой из отдела клиентов. Они тоже на взводе. Если мы что-то предпримем, если захватим одного из них… со спины… у нас будет рычаг. Они не готовы к этому. Мы можем вытащить ключи. Мы — заложники, у нас всегда есть шанс.       Мария повернула к нему голову, медленно, будто каждое движение весило тонну. Внутри всё сжалось. Адреналин пробежал холодной волной.       — Это слишком опасно, — прошептала она. — Нас слишком много, и никто не знает, кто как отреагирует. Если начнётся паника — пострадают невиновные.       — Но ты не против самой идеи? — Он цеплялся за её взгляд, словно за соломинку.       Она выдержала паузу. Глубоко вдохнула. Потом чуть склонилась к нему, так чтобы услышал только он:       — Я не против. Но должно быть подходящее время. Сейчас не оно. Понимаешь? Не сейчас.       Артуро растерянно кивнул. В его лице — смесь надежды и страха. Он откинулся обратно, но всё ещё периодически бросал на неё взгляды.             Доверие. Сговор.       Мария не улыбнулась. Но в этот миг — это была её победа. Один рычаг. Один пешка.       Она сжала пальцы в кулаки, будто пытаясь выжать из себя дрожь. В голове всё ещё звучал голос Берлина. В груди — неутихающая тревога. А теперь ещё и это.       Она подняла глаза к потолку, где тускло мигали лампы. И снова — тишина, натянутая, хрупкая, как натянутый нерв.       Мария наклонилась ближе к Артуро, будто просто отвечая на тихий вопрос.       — Сначала я сама разведаю, что происходит снаружи, — прошептала она, прищурившись. —Пойму, кто на смене, где оружие, куда выводят. Потом вернусь и скажу, когда можно будет действовать. Понял?       Артуро кивнул, стараясь казаться храбрым. Хотя пальцы сжимались на коленях с такой силой, что побелели костяшки.       Мария поднялась, подошла к ближайшему охраннику — у стены стоял Рио, рядом Токио, а неподалёку — Хельсинки.       — Можно? Мне нужно в туалет, — тихо обратилась она к Токио.       Та закатила глаза и махнула рукой Хельсинки:       — Ты, волчара, проводи. Только не отпускать. Она, может, тоже с характером.       Мария не ответила. Просто пошла, чувствуя на себе оценивающие взгляды. Хельсинки двинулся за ней, не сказав ни слова.       Коридоры были непривычно тихими. Они свернули за угол. Дальше — ещё один поворот. И вдруг — шаги.       Он появился внезапно, как тень из воздуха. Берлин.       Шёл медленно, руки в карманах, как будто просто прогуливался. Его взгляд сразу упал на Марию, как будто он именно её и ожидал. Он не удивился. Даже не притормозил, только прищурился.       — Куда? — спросил он, не глядя на Хельсинки, а только на неё.       — Заложница захотела в туалет, — хрипло отозвался тот.       Берлин медленно подошёл ближе. Его глаза не отрывались от её. И только когда оказался почти рядом, перевёл взгляд на Хельсинки:       — Спустись к остальным, — сказал спокойно. — Я прослежу.       — Но Берлин…       — Я сказал, — коротко бросил он, и это уже не обсуждалось.       Хельсинки не спорил. Кивнул и ушёл прочь.       Они остались вдвоём.       Мария смотрит на Берлина вопросительно, будто ища в его лице подвох или намёк. Но он — спокоен, как всегда. Не моргает. Не торопится. Его голос — ровный:       — Иди. Ты же в туалет хотела.       Она медленно кивает и поворачивается, не сказав ни слова.                   Чувствует, как он идёт за ней, но не оборачивается. Шаги не громкие, почти ленивые — как будто он прогуливается, а не сопровождает заложницу. Поворот. Туалет.       На двери — женский знак. Она толкает её чуть сильнее, как будто убеждаясь, что он пойдёт за ней и туда.       Сразу направляется к раковине. Руки слегка дрожат, но движения становятся размеренными, выверенными. Она поворачивает кран, пускает тонкую струю воды и подставляет ладони. Потом медленно умывается — так, будто хочет стереть нечто большее, чем просто усталость. Промокает шею. Вода скатывается по ключицам.       Она не смотрит на Берлина прямо, но ощущает его присутствие кожей, затылком. Поднимает взгляд — и в зеркале ловит его отражение.       Он стоит у двери, облокотившись плечом о косяк. Слегка наклонившись. Пальцами левой руки медленно крутит запястье правой, будто что-то рассматривает или вспоминает. Он не спешит. Не торопит. Просто наблюдает.       Между ними — зеркало, отражение и тишина. Ни шагов, ни слов. Только их взгляды, пересекающиеся в стекле, как рапиры.       Мария задерживает дыхание. Потом, будто между делом, склоняется над раковиной. Пальцы чуть сильнее опираются на край. Голова пониже.       Плечи опущены. Вид у неё — как у человека, которому нехорошо. Слишком медленные вдохи. Слишком долго не поднимает голову.       Капли медленно исчезают в вырезе рубашки, и она ощущает, как ткань прилипает к коже. Он должен это видеть. Или вообразить.       Каждое её движение — часть сценки. Но не полная ложь. Просто полуправда. У неё действительно дрожат руки. Только не от страха.       Мария делает ещё один неглубокий вдох — короткий, неровный, будто горло сжалось. Пальцы цепляются за край раковины, ногти скребут керамику. Она склоняет голову, чуть выгибает спину — как будто ищет воздух, но не находит.       Из зеркала она замечает, как Берлин отрывается от косяка. Не спеша.       Без паники — с тем самым ленивым, хищным спокойствием. Несколько шагов. Он оказывается рядом и аккуратно поворачивает её к себе, придерживая за локоть.       — Эй, — его голос мягкий, даже осторожный. — Дыши. Вот так... — он сам делает размеренный вдох, словно предлагает ей повторить.       Она слушается — но делает вдох слишком резкий, будто воздух не проходит. Её грудная клетка вздымается, и она чуть наклоняется к нему, делая вид, что теряет опору.       — Ровнее, — шепчет он. — Повтори за мной.       Именно в этот момент она отпускает вес. Тело её обмякает — голова запрокидывается, веки дрожат и опускаются. Он ловит её прежде, чем она рухнет, почти не издав ни звука. Одним движением подхватывает под колени и под спину. Его челюсть чуть напрягается. Доли секунды — и он вновь спокоен. Но что-то в его взгляде — как у человека, которого внезапно ранили, и он ещё не понял, насколько глубоко.       Мария прижимается к нему — обессиленно, безвольно, как будто вырубилась окончательно.       Он молчит, но глаза его внимательно скользят по её лицу. Как будто что-то не сходится. И всё же он разворачивается и несёт её.