Часть 7

      Мария снова посмотрела по сторонам.       Глаза быстро зафиксировали:       — выход;       — пульт охраны;       — сигнальная кнопка, которую Найроби ставила на случай тревоги;       — чашка с кофе — он не допил его.       — стеклянный подсвечник. Тяжёлый.       Она возвращает взгляд на Берлина. Он словно в трансе. Или в своей собственной тени.       — Знаешь, — начал он негромко, не открывая глаз. — В какой-то момент, Мария, человек перестаёт видеть в других людей. Просто... перестаёт. Всё кажется маской, всё — разменной монетой. Манипуляцией.       Он чуть сдвинулся на её коленях, устроившись удобнее. Её пальцы всё ещё скользили по его волосам.       — А потом… вдруг появляется кто-то. Такой, кто ни слова не просит. Кто просто дышит рядом. И ты начинаешь думать: может быть, всё не так плохо? Может быть, можно ещё доверять. Не плану. Не оружию. Не системе. А… кому-то живому. Своими руками.       Пауза.       Он выдохнул. Лёгкий, почти невесомый смех.       — Если всё пойдёт правильно... Если мы выберемся отсюда. Я бы увёз тебя. К океану.       Он медленно открыл глаза. Смотрел не на неё, а куда-то в сторону — будто видел нечто, далёкое от этой комнаты.       — Там, где никто нас не знает. Где нет имен, ролей, масок. Только ветер, соль на коже и вода до горизонта. Мы бы сидели на побережье. Ты — в моём пальто, потому что даже летом там холодно. И я бы говорил тебе то, что никогда не сказал ни одной женщине.       Он наконец посмотрел на неё. Прямо. Глубоко. Словно уже знал, что она уйдёт — или предаст. Но всё равно… говорил.       — Не потому что ты слабая. А потому что ты — как редкая книга. Её хочется читать не спеша. И держать при себе. Не сжигать. Потому что даришь спокойствие. Сам не знаю, как это объяснить…       Он снова закрыл глаза. Молча. Тихо. Усталость, как тень, легла на его лицо. Она не ответила.       Только продолжала гладить его волосы, будто не слышала. Но слышала всё. Каждое слово. Каждую запятую.       Внутри — гул.       Если всё пойдёт не так…       Выберется только она.       Потому что она — заложница. Потому что никто не будет её искать. Не узнает, не заподозрит. Потому что именно она — последняя линия защиты. Тень плана, которой не должно было быть видно.       Она знала — всё рушится. «Париж» рухнул. «Рим» — в деле.       А это значит: профессор больше не контролирует ситуацию.       Значит, теперь она — контроль.       И если для этого придётся выйти из тени — она выйдет. Даже если это не было согласовано. Даже если профессор будет против.       Берлин медленно поднялся. Не спеша. Без слов. Как будто чувствовал, что за ним наблюдают. Слегка потянулся, поправил ворот рубашки, не оборачиваясь.       — Всё сложнее, чем я думал, — произнёс он в пространство. — Не в плане. В людях. Планы — предсказуемы. А люди… они всегда ломают расчёт. Даже лучшие.       Он стоял к ней спиной. Мария поднялась. Без звука. Каждое движение — выверенное.       Оглянулась: никого. Камера отключена. Найроби и Токио — внизу. Профессор не видит.       Её рука скользнула под одежду. Пальцы коснулись прохладного металла. Настоящий. Не игрушечный. Осторожно, не дыша, она направила пистолет. Прямо ему в спину. Он всё ещё не оборачивался.       — …И в какой-то момент ты просто стоишь, — продолжил он, будто ведя мысленный диалог, — и не знаешь: это доверие… или ошибка.       Он чуть повернул голову вбок. Не полностью. Только намёк. Но она не дрогнула. Палец лёг на спусковой крючок.       Тишина сгустилась. Время замерло.       Мария не спускала глаз с Берлина, держала пистолет чётко, уверенно. Её пальцы слегка сжимали рукоятку, но рука оставалась спокойной — холодный расчет и решимость.       Он почувствовал. Мгновенно. Как только на затылке зашевелился воздух от движения — как будто чьё-то дыхание. И…тишина стала слишком тяжёлой.       Он повернулся. Не резко — медленно, с опаской.       Глаза чуть расширились, будто он не до конца верил в происходящее.       Перед ним — Мария. Тонкая, жёсткая. В её глазах — не страх, а холод. Пистолет был направлен прямо в него.       Он чуть откинул голову, словно хотел разглядеть её повнимательнее.       — Он же… — он усмехнулся, но голос предал его. — Это же игрушка.       — Уверен? – Она повела бровью. Резко выстрелила. Пуля ударила в стену рядом с его плечом, с резким, сухим эхом, как удар кнута.       Он дёрнулся, инстинктивно потянувшись к оружию       — Руки! — резко. И это был уже не голос заложницы. Это был приказ. Чёткий. Неподдающийся. Берлин замер.       Поднял руки. Медленно. Выше головы. Ладони раскрыты. Он смотрел на неё. Изучал. Не дёргался. Взгляд напряжённый, но не испуганный.       — Послушай, — сказал он наконец, мягко, почти убедительно. — Тебя никто не собирался трогать. Никто. Все заложники выйдут отсюда живыми. Ты просто… хочешь выжить. И я понимаю.       Она слушала. Не моргала. Глазами читала каждую его реакцию. И, кажется, не верила.       — Неужели? — холодно бросила она. — А то, что план летит к чёрту?       Она шагнула ближе.       — Это… именно это профессор просил у вас? Потерять контроль? Подставить всех?       Он замолчал. На долю секунды. В его лице — замирание, растерянность, сменяющееся… Смехом. Театральным. Мягким. И в то же время — отчаянным.       — Ах вот оно что… — он опустил голову. Усмехнулся чуть тише. — Я понял.       Она по-прежнему держала его на прицеле. Медленно пошла в сторону стола. Пистолет — по-прежнему направлен на него.       Берлин не двигался. Только проводил её взглядом, будто пытаясь соотнести одну Марию — с той, что теперь стоит перед ним.       Она подошла к столу. Нажала на кнопку камеры. Экран мигнул. Появилось изображение. Профессор снова получил доступ.       На лице Берлина пробежала тень. Он заметил. Понял.       Она взяла трубку. Смотрела на цифры. Молча. Как будто от этой кнопки зависел исход всего.        И нажала.       Поднесла к уху. Нажала на клавишу вызова.       Комната звенела от тишины. Свет пробивался сквозь жалюзи, рассекал пыльный воздух полосами. Стены будто давили — даже воздух казался плотным, как перед бурей.       Берлин по-прежнему стоял с поднятыми руками, но теперь в его глазах не было удивления — только интерес. Будто всё происходящее стало новым спектаклем. И он — в первом ряду. Только зритель теперь не он. А она.       Она подняла трубку к уху, и голос Профессора зазвучал в её наушнике, немного прерывисто, но с явной тревогой, старающейся оставаться под контролем:       — План «Париж» провален. Один из заложников мёртв. Они самовольно перешли к «Риму». Позволь мне снова взять управление.       Мария коротко кивнула, не отрывая взгляда от Берлина.       — Мария, поставь на громкую связь, — последовал голос Профессора, более напряжённый, едва скрывающий панику.       Она положила трубку на стол, нажала кнопку громкой связи.       В комнате воцарилась тишина, и через динамики раздался строгий, но встревоженный голос Профессора:       — Берлин, почему мне никто не доложил, что план «Париж» провален?       Берлин не шелохнулся, продолжал смотреть прямо на Марию — взгляд цепкий, острый, словно пытаясь прочесть её мысли.       — Но я смотрю, что и ты не всё рассказал, — ответил он тихо, с       вызовом.       В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежали Токио и Найроби, тревожно переглядываясь. Обе — в масках. Токио — с растрёпанными волосами, лицо горит от напряжения, Найроби — сжала пальцы на курке автомата, словно не до конца доверяя происходящему.       — Мы слышали выстрелы! Что происходит?       Они сразу же заметили Марию, стоящую за столом с оружием, и Берлина с поднятыми руками. Токио и Найроби настороженно направили оружие на Марию.       Но Берлин, не меняя выражения лица, жестом приказал им опустить стволы. И тут, из динамиков, голос Профессора прозвучал громко и решительно:       — С этой секунды — командует Мария. Без обсуждений.       Он резко бросил трубку.       На лице Марии появилась едва заметная, но уверенная ухмылка.       — Что за черт происходит? — воскликнула Найроби, глядя по сторонам, пытаясь осмыслить смену курса.       Мария опустила пистолет, подошла к столу и положила его сверху — демонстративно, но осторожно.       — Оставьте нас с Берлином.       Найроби и Токио снова переглянулись, как будто ожидали уточнения.       — Оставьте, — повторил Берлин, кивнув.       Женщины вышли, оставив за собой хлопок двери и молчание. Он обернулся к Марии.       — Интересный ход событий, — хмыкнул он, медленно приближаясь. Его голос звучал спокойно, почти насмешливо, но в нём сквозило напряжение.       Он подошёл к пистолету, взглянул на него, но не притронулся. Остановился в шаге от неё.       Мария смотрела на него, не меняя выражения лица.       — Сколько ты в этой игре, Мария? — продолжал он. — С самого начала? Или профессор подключил тебя позже, когда понял, что ты нужен… чтобы наблюдать за мной?       Она ответила сразу, холодно:       — С того самого момента, как стало ясно, что тебе нельзя доверять полностью.       Он замер. На секунду. А потом тихо рассмеялся.       — А ты уверена, что Профессор тебе доверяет? Или он просто бросил тебя в огонь, как приманку?       — Я делаю то, что должна.       — Ты хочешь спасти всех? — спросил он. — Или хочешь власти?       — Я хочу, чтобы отсюда вышли живыми. Все. — Мария сделала акцент на каждом слове. — А ты, похоже, хочешь, чтобы всё сгорело красиво.       Он рассмеялся чуть громче.       — Ты сказала “все”. То есть теперь ты — “мы”? Не “они”, не “вы”, а “мы”. Трогательно.       Он подошёл вплотную, почти касаясь её. Она не отступила. Он смотрел на неё в упор. И, впервые, в его взгляде появилось нечто новое — уважение. Она не отвела взгляда. Напротив — сделала шаг ближе, впившись глазами в его. В голосе не было ни дрожи, ни сомнения:       — Что за план “Рим”?       Он хмыкнул, чуть склонив голову набок.       — Ты же у нас умная, командир. Додумайся сама.       Без лишних слов она лихо потянулась к пистолету, лежавшему на столе, и в следующее мгновение холодное дуло оказалось прижато к его щеке. Она надавила — не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Её глаза были прямо напротив его — твёрдые, бесстрастные.       — Я спросила. Что. За. План. Рим? — слова рвались холодными ударами. — Почему его нет в плане Профессора?       Он не отпрянул. И вдруг рассмеялся — глухо, тихо, почти искренне:       — Моя импровизация.       Её взгляд стал ещё жёстче, глаза сощурились. На секунду она усилила нажим стволом, будто проверяя, насколько ему плевать. Затем резко убрала оружие, спрятала его за пазуху и, не говоря ни слова, шагнула мимо, задевая его плечом. Плечо твёрдое, напряжённое — он не шелохнулся. Её пальцы на мгновение скользнули по его руке — почти случайно. Но он почувствовал. И не дернулся.       Мария направилась прямо к печатным станкам, не оглядываясь.       Берлин остался стоять, глядя ей вслед, и впервые — молча.       Мария остановилась перед печатными станками. Их ритмичный гул отдавался в груди тяжёлым, будто живым биением. Бумага один за другим выстреливалась из машин, осыпаясь стопками на металлические лотки. В воздухе стоял запах краски и расплавленного металла — острый, насыщенный, почти наркотический.       — Сколько у нас уже? — ровно спросила она. Найроби, стоявшая у пульта управления, быстро взглянула на табло.       — Около ста восьмидесяти миллионов евро. Ещё тридцать — и можно будет начинать упаковку. Всё идёт по графику.       Мария кивнула. Обвела взглядом пространство: охранники, заложники, разносящие бумагу, члены команды, снующие между конвейерами. Машины гудели, точно сердца этой операции, и Мария впервые почувствовала себя не просто участником — а управляющей системой.       Рядом появилась Токио. С усмешкой ткнула локтем в бок:       — Наконец-то у власти женщина. А то от Берлина у нас у всех скоро матка выпадет.       Найроби прыснула, щёлкнула пальцами и добавила:       — Скажи ему это прямо — у него случится поэтический припадок. Мария не улыбнулась. Всё внутри было собрано в жгут — мысль о «плане Рим» не отпускала.       — Объясните мне. Что это за план? Почему в оригинальной схеме Профессора его не было? — её голос резал воздух.       Токио переглянулась с Найроби. Серьёзность вернулась на лица.       — План "Рим" — это… запасной вариант, придуманный Берлином, — нехотя начала Токио. — Типа… если заложников не удаётся отпустить, если нас прижимают… Один из нас остаётся. Подрывает нижний этаж.       Делает видимость массового самоубийства. В идеале — взрыв уничтожает улики, заводится пожар, и группа уходит через тоннель с деньгами.       Мария смотрела на неё, будто в лицо ударили.       — И кто должен остаться? — ледяной голос.       Токио на секунду замялась, затем вздохнула:       — Берлин. Он сам это предложил.       На какое-то мгновение в комнате стало особенно тихо. Даже шум машин отошёл на второй план. Мария медленно выдохнула, будто воздух обжигал горло.       Ничего не говоря, она развернулась и быстрым шагом направилась обратно, минуя ряды станков и колонны. Прошла мимо пары охранников, не глядя. Дверь в кабинет Берлина была приоткрыта. Она толкнула её без стука и вошла.       Берлин сидел в кресле, закинув ногу на ногу. В руках бокал — тёмное вино плескалось у края. Он посмотрел на неё с ленивой полуулыбкой:       — Вернулась? Так скоро? Я думал, ты теперь влюблена в бумажные машины и химию типографской краски.       Она закрыла за собой дверь. Лицо её оставалось каменным.       Он продолжал:       — У тебя такое лицо, будто ты только что лично разговаривала со смертью.       Мария молчала. Дыхание ровное, плечи напряжены. Она стояла, не двигаясь, будто собирая в себе всё, что ещё можно было удержать от взрыва.       — Ты с ума сошёл? Что за чёртовщину ты устроил? — резко бросила Мария, едва переступив порог. Голос звучал ровно, почти хладнокровно, но под кожей пульсировала ярость, сдерживаемая волей.       Берлин, не торопясь, подошёл ближе. Улыбка — театральная, но в глазах что-то напряжённое скользнуло, как тень. Он медленно поднял руку и нарочито заботливо провёл пальцами по её волосам, будто поправляя прядь:       — Ах… Девчонки никогда не умеют держать язык за зубами.       Мария откинула его руку. Её глаза метали молнии.       — Я не позволю плану "Рим" быть исполненным. Мы выйдем отсюда живыми. Все.       Он хмыкнул, закатил глаза и громко выдохнул, будто собирался с силами:       — Так… — начал загибать пальцы. — Ты у нас — молчаливая наблюдающая заложница, потом скрытый шпион Профессора, теперь командир операции… и ещё, как я вижу, заботливая мамочка всему персоналу.       — Я не позволю никому остаться. Возобновим план "Париж". Никакой отсебятины. Ясно? Все выйдут. Все.       Он чуть склонил голову набок, словно изучая её лицо через увеличительное стекло.       — Мне показалось… или ты действительно за меня переживаешь? — тихо, почти без издёвки.       — Я переживаю за план.       — Нееет… — сдержанно протянул он, делая шаг ближе. — Я вижу.       Он приблизился почти вплотную. Его рука скользнула к её лицу — не резко, но с твёрдым намерением. Ладонь легла на щеку, вторая — на талию. В одно мгновение он наклонился, преодолев оставшееся между ними расстояние.       Их дыхания смешались. Он коснулся её губ своими — настойчиво, не спрашивая. Не мягко, не игриво — с долей вызова, почти с вызовом всему, что она в себе сдерживала.       Мария не дрогнула. Ни шагу назад. Наоборот — напряжение в плечах спало. Она будто бы позволила этому случиться. Ответила. Не смущённо, не стеснённо — ровно, глубоко. Без лишних жестов, но с безошибочной ясностью. Пальцы Марии непроизвольно сжались на ткани его комбинезона.       Он отстранился первым.       Медленно. На лице не осталось ни усмешки, ни бравады. Он смотрел на неё, как на что-то, что вывернуло его наизнанку. Пауза висела между ними — тёплая, звенящая.       Он чуть наклонил голову, едва заметно усмехнулся.       — Я так и думал. Забавно. Ну, что… посмотрим.       Мария стояла на месте, стараясь дышать ровно. Внутри всё клокотало, но снаружи — холодная маска спокойствия.       — Ничего не должно нарушить план, — произнесла она тихо, почти шёпотом, но в голосе звучала сталь.       Берлин, не глядя на неё, поправил что-то на столе. Сел невидимый перекос на уголке губ — смесь сарказма и усталости.       — Как скажешь, командир, — протянул он с лёгкой язвительностью.       Затем бросил взгляд в камеру под потолком, ту самую, что всегда "случайно" смотрела в сторону, но Профессор всё видел. Берлин развернулся и вышел, не оборачиваясь.       Мария села на край ближайшего стола. Руки дрожали. Незаметно, почти неуловимо, но это бесило.       Она сжала пальцы, ногтями вонзаясь в ладонь. Вдохнула. Выдохнула.       — Всё под контролем, — сказала сама себе.       Но голос прозвучал глухо.       Потом сделала шаг к столу, взяла рацию и набрала частоту.       — Нам нужно ещё двое суток. Максимум – три. У Найроби всё под контролем. Скоро начнём паковать деньги.       Пауза на другом конце была чуть длиннее обычной. Затем послышался голос Профессора — ровный, но внимательный:       — Что у вас с Берлином?       Мария молча положила рацию на стол. Ни слова.       Потом подняла взгляд прямо в объектив камеры. Покачала головой — негромко, спокойно, но с таким упрёком, что даже стекло казалось дрогнуло.       Профессор это видел.       Мария вернулась в зал с печатными станками. Шум машин наполнял пространство гулом, а запах бумаги и краски плотно висел в воздухе.             Рабочие места были упорядочены, Найроби что-то проверяла у пульта, Токио присела на ящики, болтая с заложниками.       Мария замедлила шаг, осматривая помещение. В углу — закрытая дверь. Подошла. Щёлкнула замок. За ней — тесная комната, в которой на полу сидели трое заложников. Связанные, уставшие, с затуманенными взглядами.       — Выходите, — коротко бросила Мария. — Идите к остальным.       Они неуверенно поднялись. Одна из женщин, проходя мимо, прошептала:       — Там ещё девочка. В следующей комнате. Одна.       Мария резко обернулась и пошла дальше по коридору. Следующая дверь — заперта. Глухо. Она ударила кулаком — и снова, и снова. Дверь поддалась.       Комната была крошечной, с тусклой лампой под потолком. В углу, на табурете — девочка лет четырнадцати. Привязана. Лицо в слезах, плечи дрожат, глаза распахнуты от ужаса.       Мария на секунду просто застыла. Затем закатила глаза, зло выдохнула и выкрикнула:       — Берлин, твою мать!       Он появился будто из воздуха. Будто знал, где она, и просто ждал момента. Прислонился к косяку, взглянув на девочку.       — Это дисциплина, Мария. Ей тут безопаснее. Да, правда? — обратился он к девочке.       Ту начало трясти ещё сильнее. Она молча мотала головой, всхлипывая.       Мария сверлила Берлина взглядом. Гнев закипал внутри с новой силой. Подошла вплотную. Не сводя с него глаз, оттолкнула его плечом и подошла к девочке. Осторожно развязала верёвки.       — Иди, — сказала мягко, уже тише. — К остальным. Быстро.       Девочка кивнула, еле сдерживая рыдания, и убежала.       Мария выпрямилась. Медленно обернулась к Берлину. Подошла к нему вплотную. Её голос стал ледяным:       — Вот именно поэтому я вмешалась.       Она смотрела на него так, будто сейчас могла ударить. Берлин не отвёл взгляда. И не улыбнулся.       В комнату вбежала Токио, запыхавшись, с телефоном в руке.       — Профессор. Хочет тебя и Берлина. К телефону.       Мария молча перевела взгляд на Берлина — холодный, острый, как лезвие. Он чуть склонил голову, без единого слова последовал за ней. На прощание бросил Токио мягкую усмешку — ту, от которой даже стены могли покраснеть.       Они вошли в кабинет. Мария подошла к аппарату, сжала трубку, поднесла к уху.       — Дай трубку Берлину, — голос Профессора прозвучал сухо, без лишних слов.       Она не проронила ни звука — просто протянула трубку. Он подошёл близко, пальцами легко скользнул по её ладони, когда брал трубку. Словно невзначай.       — В течение шести часов полиция потребует доказать, что все заложники живы.       Он повесил трубку. Не сказал больше ни слова.       Мария вопросительно посмотрела на него. Она не расслышала, и он это знал.       Он медленно провёл пальцами по подбородку, прищурился, будто в уме прикидывал варианты.       — Что? Что он сказал? — резко спросила Мария.       Он повернулся к ней:       — Нужно вывести всех заложников. Полиция зайдёт в здание и проверит, все ли живы.       Она замерла. Словно в животе что-то провалилось. По её информации — один мёртв.       Он это увидел. И почувствовал.       — Сложно, да? — шагнул ближе, понизив голос. — Когда план идёт не так, как нужно.       Он смотрел на неё внимательно, словно изучал что-то новое.       — А у меня всё было под контролем.       — Под контролем? Ты серьёзно? — голос Марии дрожал от ярости. — Мёртвый заложник? Рухнувший Париж? План Рим? Это ты называешь контролем?!       Он чуть склонил голову, прищурился. Подошёл ближе. Рука на мгновение приподнялась — словно снова хотел коснуться её волос, но остановил себя.       — Странное в тебе это сочетание. — Его голос стал тише, почти насмешливым. — И как только Профессор доверил тебе всё это. Конечно, маска сдержанности — вещь эффектная, но этого мало. Нужно нечто большее.       Мария молчала. Склонила голову. Он ждал ответа, но её не было.       — Заложник жив, — сказал он неожиданно, отступая на шаг. — Сидит в закрытом блоке на нижнем уровне. Контроль и дисциплина, Мария. Всего лишь.       Он развернулся и вышел, не оборачиваясь.       Мария осталась одна. Сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Взгляд — в пол. Злость. Смущение. Тревога. Всё перемешалось внутри.       Контроль. Чёртов контроль.       Мария осталась одна.       Тишина в кабинете давила сильнее, чем голос Профессора. Она стояла, не двигаясь, сжимая кулаки — до боли в костяшках.