Часть 2

Стелла Макфлай никогда не рассказывала о себе слишком много. Не потому что это было секретом — просто не видела смысла. Люди ведь не спрашивают по-настоящему. Они хотят услышать истории, которые удобно слушать. А у неё — такой не было. Ей девятнадцать. Семнадцать из этих девятнадцати прошли мимо — слишком быстро, слишком тяжело. До шестнадцати она жила в приюте, в старом здании с облупленными стенами и запахом, который прочно въелся в каждое воспоминание. Спать под одеялами, которыми уже пользовались десятки девочек до неё. Есть по расписанию. Вставать рано, ложиться с тревогой. Однажды она просто встала и ушла. Нет, не самовольно. Просто было уже можно. Шестнадцать — рубеж. Бумаги подписаны, кровать отдана другой. С тех пор она живёт одна. Снимает крошечную комнату, работает по вечерам в кафе, учится днём. Никто, кроме Перри, об этом не знает. Да и Перри узнала не сразу. Только на третий год дружбы, когда случайно нашла коробку с фотографиями. Когда спросила: «А кто на них?» — и Стелла не ответила. Перри — её якорь. Иногда шумная до безумия, иногда невыносимо назойливая, но своя. Она первая, кто назвал Стеллу не «странной» — а «непростой». Единственная, кто умеет молча взять за руку и не спрашивать. И ещё был Грейсон. Странно, как легко они подружились. Словно между ними никогда не было ни его брата, ни слухов, ни стен. Грейсон умел шутить легко и говорить всерьёз, когда нужно. С ним можно было просто молчать. Иногда Стелле казалось, что он видит её такой, какой она не решалась быть на людях — усталой, растрёпанной, немного потерянной. И не отворачивается. Она часто думала: если бы всё было по-другому — может быть, в другой жизни, другой семье — то именно такие друзья были бы у неё с самого начала. Но ей достались они только сейчас. И этого, может быть, достаточно. Столовая гудела, как улей. Стелла почти всегда приходила сюда с ощущением, будто заходит в чужую территорию — не потому что боялась, просто не любила толпу. А сегодня, как назло, было особенно многолюдно. Она прошла мимо длинного ряда столов, неся поднос с чем-то отдалённо напоминающим курицу и картошку. Перри уже махала ей рукой, пританцовывая на месте, будто её тело тоже не могло усидеть спокойно. — Ты опять сидела в библиотеке? — спросила Перри, когда Стелла опустилась на скамейку напротив. — Или, не дай бог, прогуливала? — Я читала, если тебе интересно, — бросила Стелла, начиная ковыряться в еде. — И да, я в курсе, что в этой школе это считается преступлением. — Тебя считают преступницей, потому что ты дерзкая, опаздываешь на каждый урок и всё равно всё пишешь на “отлично”. Люди не умеют с этим справляться, — ухмыльнулась Перри и откусила сэндвич. Стелла пожала плечами. Её не особенно волновало, что о ней говорят. Почти не волновало. Ладно — волновало. Но она научилась прятать это под непрошибаемым видом и подводкой для глаз. В этот момент мимо их стола прошёл Грейсон, неся бутылку воды и бутерброд. Он на секунду задержался. — Эй, Макфлай. Ты собираешься завтра наконец выспаться? — усмехнулся он. — Или снова придёшь в девять и скажешь, что «случайно зачиталась»? — Я вообще-то культурный человек, Грейсон. Книги — это не порок, — ответила она с видом преподши, и Перри прыснула от смеха. — Ты сама как порок, Макфлай, — отозвался он через плечо и пошёл к своему столу. — Мне нравится он, — задумчиво проговорила Перри. — В нём нет этой… мерзкой Итановской напыщенности. Он нормальный. Стелла молча кивнула, хотя знала, что нормальность — это не совсем то слово. Грейсон был добрым. Почти слишком добрым. Иногда ей казалось, что он это чувствует — её растресканность под слоем иронии и надменности. И поэтому никогда не задаёт лишних вопросов. Она подняла глаза и заметила, как Итан сидит за «крутым» столом у окна. Там всегда было шумно — слишком много чирлидерш, игроков футбольной команды и токсичного смеха. Он что-то говорил, но взгляд был не на своей тарелке. А на ней. Он всегда так делал. Как будто ждал, что она что-то скажет. Подаст сигнал. Подаст себя. Рядом с ним сидела Элеонор — длинноногая, ухоженная, с самым дорогим бальзамом для губ на планете и сверкающим телефоном. Она что-то болтала и смеялась, не замечая, как Итан на мгновение застыл. — Господи, — выдохнула Перри. — Опять он пялится на тебя, хотя сидит рядом со своей богиней. Какой же он… — она сделала драматичную паузу, — …шлак. Стелла закатила глаза, хотя внутри что-то сжалось. Он не имел права смотреть на неё. Особенно после того, что было в прошлый раз. Особенно после того, как утром просто прошёл мимо, будто они — никто друг другу. Как будто они не срывали друг на друге ночь. Как будто он не держал её за шею и не шептал грязные слова сквозь стиснутые зубы. Как будто не целовал так, будто рвёт душу. — Стелл? — Перри наклонилась чуть ближе. — Ты снова провалилась в себя. Что с тобой? — Ничего. Просто… не люблю картошку, — сказала она. — И мужчин, которые думают, что могут трахать тебя и потом делать вид, что ты пустое место.— тут до нее дошло что она произнесла это в слух. — Что?.. — Перри замерла, поставив стакан с колой на поднос, как будто случайно услышала спойлер к фильму, которого даже не видела. — Что? — переспросила Стелла, моргнув, будто вернулась с другой планеты. — Что ты сейчас сказала? — Ничего, — быстро бросила она, пряча взгляд в поднос и притворяясь, что жует. Перри всё ещё смотрела на неё, нахмурившись. — Это… это про кого-то конкретного? Или ты просто цитируешь ТикТок? — Просто мысли вслух, — слишком быстро ответила Стелла, — я… слишком много кофе выпила. — Ага, — сказала Перри медленно, — в следующий раз пей меньше, а то ещё расскажешь мне, что тайно спишь с Итаном Доланом. Стелла резко закашлялась. — Чёрт, ты что, подавилась? — Перри забеспокоилась и потянулась к бутылке с водой. — Всё нормально, — прохрипела Стелла. Но в животе уже сжалось. Как будто её поймали с поличным. Хотя Перри пока ещё не знала. Пока. — Вы о чём тут шепчетесь? — раздался знакомый голос. Грейсон появился из ниоткуда, как всегда — с улыбкой и подносом с едой в руках. Он сел напротив, закинув одну ногу на другую. Улыбка у него была такая, как будто он только что решил мировую проблему. — О, Грейсон, как вовремя, — сказала Перри и ткнула вилкой в свою пиццу, — у нас тут минутка драмы и домыслов. Хочешь присоединиться? — Всегда. Только если это не связано с моим братом. Или… — он бросил взгляд на Стеллу, — связано?— Стелла быстро уставилась в тарелку. — Просто бредни. Я сегодня вся на нервах, — тихо ответила она, будто извиняясь. — Ничего. У всех бывает. Главное — не держать в себе. - Он всегда так говорил. Будто знал, что у неё внутри хаос. Но никогда не лез без спроса. Стелла мельком взглянула на него. Тот самый момент, когда кто-то не требует от тебя ничего — это единственное, что тебе и нужно. — А у вас ничего не случилось с Итаном? — спросила Перри, глядя на Грейсона. Тот приподнял брови: — С ним всегда что-то случается. Но если ты про его настроение — да, он сегодня на пределе. Наверное, опять поругался с Элеонор. Имя Элеонор прозвучало как пощёчина. Стелла рефлекторно сжала пальцы под столом. — Ну да, — пробормотала она, стараясь не выдать ничего. — Не удивительно. Итан сидел через три стола, с «крутыми». Элеонор болтала с кем-то, смеясь, как будто у неё в жизни всё идеально. А он смотрел. Опять. Мельком. Через головы и подносы. Смотрел туда, где сидела она. Стелла почувствовала это почти физически. — Придурок, — пробормотала она себе под нос. — Чего? — не понял Грейсон. — Пицца. Горькая, — сказала она, делая вид, что жуёт. Господи, за что? Почему мою трапезу должен испортить этот идиот, который направляется к нам. — Грейсон, — голос Итана раздался совсем близко, и стол сразу будто сжался. Он стоял прямо рядом, держа поднос в руке, но глаза его — не на брате. Глаза на ней. Стелла почувствовала, как внутри всё упало. Будто желудок провалился сквозь позвоночник. Она даже не смотрела на него — просто чувствовала. Его взгляд был как ожог, как выстрел в затылок. Перри замерла с открытым ртом. Грейсон положил вилку. — Чего тебе? — спросил он, не торопясь. — Можешь отойти на минуту? — Если это насчёт Элеонор — не при всех, Итан, серьёзно. — Это не про неё, — голос Итана стал жёстче, — Идем в сторону, сейчас. —Грейсон бросил взгляд на Стеллу. На секунду, всего одну. И этого было достаточно, чтобы она почувствовала, как паника начинает подниматься из груди. — Не стоит, — прошептала она, не отрываясь от тарелки. Слова застряли между зубами, но она заставила их выйти. — МакФлай, я не с тобой разговариваю, — голос Итана теперь звенел. Не громкий. Но острый. Как стекло. Грейсон встал. Медленно. Выпрямился. Их взгляды встретились. — Ты можешь хотя бы делать вид, что не собираешься устраивать сцену? — Не собираюсь, — хмыкнул Итан, — я просто хотел кое-что спросить. — Да? — прищурился Грейсон. Итан на секунду перевёл взгляд на Перри, затем на Стеллу. И остановился. — Где ты была в ту ночь, когда ты “не смогла прийти”? Стелла наконец подняла глаза. В этот момент в столовой будто стало тише. Секунду — и все снова вернулись к своей еде. Но воздух между ними уже был электрическим. — Ты серьёзно? — тихо спросила она. Он смотрел на неё так, будто хотел поймать в ней ложь. Хотел, чтобы она оправдывалась. — Тебе не всё ли равно, где я была? У тебя же есть Элеонор. Она, кстати, выглядит превосходно в этой юбке. Должна сказать — отличный вкус, — она улыбнулась. Так, как будто внутри у неё не рушилось всё. Итан хотел что-то сказать — губы дрогнули, но Грейсон положил руку ему на плечо. — Пошли. — Ещё услышимся, — бросил Итан ей, уже отступая. Глаза его всё ещё были на ней. До последнего. Он ушёл, и только тогда Стелла поняла, что задерживала дыхание всё это время. — О боже, — выдохнула Перри, — это что сейчас было? — Это было… ничего, — ответила Стелла и отвернулась к окну. Там было солнце. И ветер в деревьях. И голос Итана, всё ещё сидящий в её голове. Стелла просто встала и убежала, даже не сказав ничего Перри. Она шла быстро. Почти бежала. Сначала через коридор, потом вниз по лестнице, потом через заднюю дверь столовой — туда, где футбольное поле. Холодный воздух хлестнул в лицо, но было всё равно. Она не чувствовала ничего, кроме пульса в висках и той дикой, звериной боли, что поднималась из груди и распирала её изнутри. За трибунами было пусто. Тихо. Она прислонилась спиной к железной стойке, закрыв лицо руками, и наконец позволила себе выдохнуть. Один раз. Второй. Потом началось дрожание в руках. — Господи, — прошептала она. — Господи, как же мне хреново. Он чуть не выдал её. Чуть не сказал при всех. Эти взгляды. Эти подколы. Этот хриплый, презрительный голос, будто она ему что-то должна. “Где ты была в ту ночь, когда не пришла?” Как он мог? Как он вообще смеет? После всего? Это был не просто стыд. Это была паника. Ощущение, будто вся маска, которую она так долго носила — сильной, спокойной, дерзкой — сейчас просто треснула. На куски. Она вспомнила, как Перри посмотрела на неё. Вопрос в глазах. Подозрение. Как Грейсон отвёл взгляд. Как он смотрел — в упор, с таким выражением, будто вот-вот скажет: “Да, она та, кто спит со мной. Не влюбляйтесь, мальчики. Она занята”. Почему он делает это? Почему он вечно ломает её, а потом будто жалеет? Почему он держит её между “принадлежишь мне” и “я тебя ненавижу”? Грудь сжалась. Воздух резал лёгкие. Всё тело дрожало. И вот тогда — пошли слёзы. Не рыдание, не крик — просто слёзы, бегущие по щекам, как предательство, как расплата. За слабость. За то, что не смогла отгородиться от него. За то, что снова поверила, что он не пойдёт так низко. — Ненавижу тебя, Итан Долан, — выдохнула она в пустоту. — Ты — худшее, что было в моей жизни. — Стелла?! — раздался знакомый голос. Перри. Конечно же, Перри. — Я видела, как ты убежала. Господи, что он сделал?.. — Перри обежала вокруг и замерла, увидев подругу, съёжившуюся на земле, вся в слезах. — Ты знаешь, что он идиот, да? — тихо сказала Перри. — Все это знают. — Я знаю, — пробормотала она, — но это почему-то всё равно больно. Даже если заранее знаешь, что обожжёшься. — Он этого не стоит, Эсти.— Мое любимое прозвище. — А если стоит? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. Перри обернулась к ней, нахмурившись. — Что?— Но Стелла молчала. Только вытерла лицо рукавом, размазывая тушь. Всё внутри неё было спутанным, сбитым с толку. Она не знала, злилась ли больше на него… или на себя. — Пошли отсюда, — сказала она наконец, поднявшись. — Я больше не могу это видеть. Ни его, ни всех этих лиц. — Только не говори ничего Грейсону, ладно? — Ладно.— Но они обе знали — рано или поздно, всё выплывет наружу. Тем вечером, девочки сидела у Стеллы дома и так они провалялись весь вечер, за телевизором и ужином. Перри ушла только к 00:00. Дом опустел, как только за Перри захлопнулась дверь. Осталась только тишина — вязкая, густая, почти липкая. Она стелилась по полу, забиралась под кожу, шептала на ухо что-то тревожное, бессловесное. Стелла долго стояла в полутемноте коридора, вглядываясь в выключенный экран телефона, будто ожидая, что кто-то напишет, хотя в глубине души знала — никто не напишет. И слава богу. Вернувшись в комнату, она машинально включила ноутбук, открыла незавершённый доклад и начала печатать, даже не особо вникая в смысл фраз. Ей просто нужно было что-то делать. Что угодно, лишь бы не лежать в тишине и не думать. Пальцы били по клавишам рвано, без ритма. Иногда она стирала целые абзацы, только чтобы тут же написать их заново, в чуть иной форме. На экране высветилось 01:12. Сон не приходил. Ни одна часть её тела не была готова к покою. Даже усталость чувствовалась не как физическое истощение, а как свербящее беспокойство, осевшее где-то между лопатками. И в этот момент, когда ночь казалась окончательно её, раздался звонок. Резкий, неестественный, почти чужой звук мгновенно пронёсся по всей квартире, ударив по нервам так, будто в комнату влетела стая птиц. Сердце Стеллы дрогнуло — не от страха, скорее от необъяснимой тревоги, как будто тело предчувствовало то, к чему разум ещё не успел подготовиться. Она медленно поднялась со стула, крадучись прошла в прихожую, ступая босыми ногами по холодному полу, и заглянула в глазок. Она даже не удивилась. Словно какая-то часть её ждала именно его — как ждёшь головную боль после тяжёлого дня или как ждёшь дождь, стоя под тучами. Он стоял, как всегда уверенно, с ленивой, почти раздражающей небрежностью. Облокотившись плечом о дверной косяк, он выглядел так, будто оказался здесь случайно, будто это он даёт ей шанс — а не вымаливает его сам. Чёрные джинсы, бордовая майка, тень от щетины, чуть растрёпанные волосы — и взгляд, в котором пряталось нечто опасное. Усталость? Боль? Или просто желание? Она осталась стоять молча, прильнув к дверному глазку, не двигаясь, не дыша. Он смотрел прямо в дверь, словно видел её. Звонок прозвенел снова, чуть настойчивей. — Макфлай, я знаю, что ты там. Его голос был тёплым, низким, но внутри этой мягкости чувствовалось что-то почти хищное — как у кошки, играющей с мышью. Он говорил спокойно, но каждое слово, казалось, раздвигало её защиту, проникая под кожу, в самое уязвимое место. Она не открывала. — Стелла, открой чёртову дверь! На этот раз тон стал резче, грубее. Голос сорвался на крик — и в груди у неё что-то болезненно сжалось. Она почувствовала, как по спине прокатилась волна холода, а пальцы невольно дрогнули. Её охватила не паника, не страх — это было что-то другое. Что-то гораздо более личное. Что-то, что было связано с ним. Рука сама собой потянулась к замку. Когда дверь отворилась, он стоял всё так же, но теперь между ними не было этой хрупкой преграды. Воздух стал гуще, тише. Он был слишком близко. Он пах чем-то терпким — кожей, потом, сигаретами и каплей чужой ночи. Его глаза лениво скользнули по ней сверху вниз, и в этом взгляде не было вины — только то самое знакомое безразличие, за которым он, видимо, привык прятаться. — Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал резко, почти срываясь, как струна, перетянутая в узел. — Не рада видеть меня? — Он сказал это с ухмылкой, но взгляд остался настороженным, будто он тоже не знал, как эта сцена закончится. — Угадал, — холодно бросила она, пытаясь не дать лицу дрогнуть. — Ты ранишь моё сердце, — с игривой театральностью проговорил он и, не отрывая глаз, медленно прижал руку к груди, будто изображая мученика. — Кончай этот цирк, Долан. Зачем ты здесь? Она стояла на пороге, босая, в растянутой футболке и с запутанными волосами, но внутри себя ощущала броню. Хрупкую, хрустальную, но пока ещё целую. Он подался чуть ближе, почти неуловимо. — Стелла, давай переспим. Мгновение — и всё стало тишиной. Даже ночь как будто на секунду задержала дыхание. Её глаза широко раскрылись, а лицо стало каменным, будто она не сразу поняла, что он сказал. — Ты охуеваешь, — выдохнула она, но голос её был не гневным, а растерянным. Он пожал плечами, словно предлагал что-то вроде чашки чая. — У меня не было секса уже почти два дня. Я, кажется, начинаю терять рассудок. — Ты пьян, Долан. Иди домой, — она потянулась к двери, собираясь захлопнуть её, но он, не давая ей этого сделать, плавным движением поставил ногу в проём. Не грубо, не силой — просто достаточно уверенно. Когда он поставил ногу в дверной проём, её первое желание было — ударить. Второе — расплакаться. Но вместо этого она просто замерла, как будто всё происходящее вдруг превратилось в фильм, где она больше не актриса, а зритель. Его голос стал мягче, почти нежным — слишком поздно, слишком фальшиво. — Я просто хочу переночевать, — сказал он. — Даже не прикоснусь, честно. Стелла подняла на него глаза. Долго, без слов. И внутри, там, где когда-то теплилась к нему слабая искра, теперь бушевало что-то совсем иное. Она не знала, как назвать это чувство — это была смесь брезгливости, гнева и горечи. Не потому что он пришёл — а потому что она снова, всерьёз, подумала о том, чтобы впустить его. — Нет, Итан, — сказала она наконец, тихо, но очень ясно. — Не сегодня. — Ты же… — он хмыкнул, отвернувшись, — ты же буквально смотрела на меня так, как будто сейчас сорвёшь с меня эту майку. — Прекрати. — Что, правда задела? — он снова посмотрел ей в глаза, но в этом взгляде не было злости. Только вызов. — Ты был мудаком сегодня. И до этого тоже. — Она сделала шаг назад, словно защищаясь, хотя между ними всё ещё была только тишина. — И знаешь, я не собираюсь давать тебе приз за то, что ты явился сюда посреди ночи, возбуждённый и одинокий. — Чёрт, Стелла, ты не изменилась. — А ты — вообще не человек. Ты просто приходишь, когда тебе скучно или нужно разрядиться. А потом уходишь обратно… к ней. — Она выдохнула, и только тогда поняла, как сильно дрожат у неё руки. Он смотрел на неё. Молча. И, возможно, впервые за всё это время — не знал, что сказать. Не знал, как снова использовать шутку, сарказм, укол. Потому что сейчас всё было по-настоящему. Без прикрас. — Уходи, Итан, — сказала она уже тише. — Просто… уйди. Пока я не передумала и не дала тебе пощёчину. Он будто замер на секунду. Но потом отвёл взгляд, развернулся и ушёл. Не хлопнул дверью. Не обернулся. Просто исчез в коридоре, оставив за собой запах своего парфюма и ощущение чего-то несказанного, недожатого — как будто они оба так и остались стоять в середине фразы. Он ушел к Элеонор. Квартира Элеонор была идеальной — как с картинки. Гладкие простыни, ванильный запах свечей, бледные стены без одной лишней детали. Итан сидел на краю кровати, пока она копалась на кухне, наливая им по бокалу вина. Её голос звучал радостно, беззаботно — она рассказывала, как прошёл её день, что сказала та стервозная преподавательница, как одногруппник смешно упал с велосипеда… Ему было всё равно. Абсолютно. Он не слушал. Он смотрел на свои руки. Чувствовал, как в груди растёт ощущение холода. Не одиночества — пустоты. Потому что рядом с Элеонор не было ничего настоящего. Ни жара, ни искры, ни гнева, ни стыда, ни желания доказать ей что-то. Всё было гладко. Слишком гладко. Она вернулась, села к нему на колени, поцеловала в шею. Он закрыл глаза. Не потому что хотел почувствовать это — а потому что хотел не чувствовать вообще. В голове всплывало лицо Стеллы. То, как дрожала её нижняя губа, когда она сдерживала слёзы. То, как она сказала “нет”. Она была настоящей. А Элеонор…Элеонор была безопасной. — Ты совсем молчаливый сегодня, — сказала она, проводя пальцем по его плечу. — Просто устал. — ложь. Кровать под ним чуть скрипнула, когда Элеонор поднялась на колени и стянула с него майку. Её движения были отточены, уверенные — она знала, чего хочет, и не нуждалась в подсказках. Её губы коснулись его шеи, потом груди, язык скользнул вдоль ключицы. Всё было правильно. Всё — как надо. Только не для него. Он лежал, глядя в потолок, будто надеясь, что тот вот-вот разверзнется и втянет его, избавив от необходимости присутствовать в этом теле, в этом моменте, в этом чужом мягком свете, который совсем не походил на тот полумрак у Стеллы в прихожей, где пахло кофе и её шампунем. Элеонор наклонилась ниже, её волосы щекотали его живот, когда она целовала его кожу. Он закрыл глаза, не от удовольствия — от скуки. Всё внутри него будто оцепенело. Он чувствовал её, да, физически — кожу, пальцы, дыхание, но в этом не было желания. Не было того дикого, иррационального жара, который сносил голову, как это бывало, когда Стелла просто смотрела на него из-под нахмуренных бровей. — Ты точно со мной? — прошептала Элеонор, выпрямляясь и стягивая с себя топ. Грудь у неё была идеальной — округлой, упругой, без единого изъяна. Но всё, что он мог думать — это о том, как у Стеллы была веснушка под левой ключицей. Маленькая, почти невидимая. И он любил проводить по ней языком. Потому что это было живое. Потому что это была она. — Конечно, — соврал он, приподнявшись, чтобы поцеловать её. Язык её коснулся его губ, и он ответил, но механически. Без жажды. Без искры. Его руки легли на её талию, скользнули ниже, но даже когда она застонала и выгнулась навстречу, он ощущал только липкую пустоту. Она скинула на пол последние куски одежды, притянула его к себе, и он вошёл в неё — быстро, резко, как будто просто хотел завершить. Её тело было тёплым, податливым, она шептала его имя, царапала спину, но ни один её стон не пробирал его так, как молчание Стеллы, когда она глотала обиду и смотрела ему в спину. Он двигался внутри Элеонор, но в голове всё время был тот момент — когда Стелла лежала под ним, задохнувшись от возбуждения, прикусив нижнюю губу, пока он сжимал её запястья у подушки и говорил ей: «Скажи, что ты моя». И она не говорила. Только смотрела. С вызовом. С ненавистью. С жаром. Но с Элеонор он почти ничего не чувствовал. И даже в тот момент, когда она кончила, сжав ногами его бёдра, он не остановился. Просто потому что не мог. Он хотел выбить из себя это наваждение. Хотел забыть, стереть, выебать из себя всё, что связано с МакФлай. Но не вышло. Когда он кончил, это было как насмешка. Без вспышки, без жара, без ощущения, что он хоть на секунду стал ближе к кому-то. Только тупой выброс — и после него тишина. Не облегчение. Пустота. Он упал на спину, глядя в потолок. — Ты был грубым сегодня. — сказала она с некой обидой, и просто отвернулась от него на другую сторону. Он вспоминал, как Стелла когда-то царапала его спину до крови. Как выдыхала его имя сквозь слёзы. Как говорила «нет»… и как в этом “нет” было больше страсти, чем во всех “да” Элеонор.