Глава 29

Прошла неделя. Семь дней,которые растянулись в бесконечную, безвоздушную пустоту. Фред не жил — он ждал. Это было единственное, что он ещё мог делать, последняя функция, которую выполняло его тело, пока душа была парализована. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Каждая из них была иглой, вонзившейся под кожу и оставшейся там, пульсирующей тупой, неумолимой болью. Он отсчитывал их в такт ударам собственного сердца, которое казалось ему теперь инородным, бессмысленным механизмом. Фред не спал. Сон стал для него предательством. Каждый раз, едва сознание утопало в забытьи, перед ним вставали образы, выжженные в памяти огнём: её бледное, искажённое болью лицо в синем свете свечей; чёрные, живые тени, пожирающие очертания её тела; алое пятно её крови, растекающееся по холодному камню. Он просыпался с её именем на губах — сорванным, хриплым криком — и с ледяной пустотой в груди, такой же всепоглощающей, как та, что забрала её. Каждую ночь, точно проклятый часовой, он выходил на крыльцо проклятого дома Блэков. Он впивался взглядом в ночное небо, в его беззвёздную, лунную гладь, с безумной, отчаянной надеждой. Он искал её — чёрное пятно, заслоняющее луну, отблеск серебра на перьях, расправленные крылья, бьющие по воздуху. Любой знак, любой намёк на то, что она всё ещё там. Но небо было безжалостно пустым. Лишь холодный ветер гулял по пустынным улицам, и его свит был похож на насмешку. Он не ел. Еда потеряла всякий смысл, превратилась в безвкусную массу, которую было невозможно проглотить. Даже когда Джордж, сжав зубы от собственного горя и ярости, силой засовывал в него бутерброды, Фред механически жевал, не чувствуя ничего. Мир для него стал пеплом — серым, безвкусным и мёртвым. И для Джорджа это было невыносимо. Он потерял не просто друга своей семьи или подругу брата. Он потерял Киру. Ту самую девчонку, что с первого дня смотрела на них с Уизли, Фредом и Джорджем, не как на забавных клоунов, а как на личностей. Ту, что понимала их шутки с полуслова, что могла парировать их сарказм своим, острым как бритва. Она была их сообщницей, их самым надёжным союзником в самых безумных планах. Для Джорджа она была лучшей подругой — человеком, с которым можно было молчать о самом главном, и это молчание было красноречивее любых слов. Теперь он видел, как его брат, его вторая половинка, угасал на глазах, превращаясь в тень. А сам он был вынужден быть сильным. Держаться. Тащить на себе и собственное горе, и груз отчаяния Фреда. Каждая попытка накормить брата, каждое слово, брошенное в тишину их общего несчастья, отзывалось в его душе новой болью. Он злился. На Фреда — за то, что тот сдался. На Сириуса — за бессилие. На весь мир. Но больше всего — на ту несправедливую долю, что выпала Кире, и на ту пустоту, которую она после себя оставила. Он тоже смотрел в ночное небо, но не в поисках тени, а с одним-единственным, отчаянным вопросом: «Почему?» Он лёг на её кровать , уткнувшись лицом в подушку, которая уже почти не пахла ею. Только пыль и слабый отголосок её шампуня – как последняя капля воды в пустыне. Рёбра болели- он не замечал, как сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Кровь капала на простыни, но боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Она целовала эти губы. Она смеялась здесь. Она спала, прижавшись ко мне... Где ты, Кирочка? Он схватил стакан со стола – тот самый, из которого она пила в последнее утро – и швырнул его в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков, как его сердце. — ВЕРНИСЬ!– его крик разорвал тишину, но ответом была только пустота. — Фред... — голос Джорджа , обычно такой же бойкий и полный братской усмешки, теперь звучал приглушённо, с осторожностью, с которой говорят у постели тяжелобольного. — УЙДИ. Это был не крик, а хриплый, сорванный выдох, полный такого отчаяния, что у Джорджа сжималось сердце. Фред отворачивался, не в силах вынести взгляд брата. Потому что в карих глазах Джорджа, в их глубине и выразительности, он снова и снова ловил её отражение. В его интонациях, в самом звуке голоса, проскальзывали знакомые, родные нотки, которые сводили Фреда с ума. Это было слишком больно. Слишком жестоко — видеть эхо её присутствия в человеке, который остался, когда её самой не стало. Они оба давно забыли про свой магазин , гордость и воплощение их мечты. Магазин был закрыт уже почти месяц, пылился на Косом переулке, но им не было до него дела. Для Фреда он просто перестал существовать. Для Джорджа... он был болезненным напоминанием о времени, когда они все были вместе, когда смех был лёгким, а самое страшное, что им грозило, — это гнев миссис Уизли. Но Джордж не мог позволить себе погрузиться в пучину так, как это сделал Фред. Он не мог. Кто-то должен был держаться, кто-то должен был быть тем самым якорем, даже если он сам чувствовал, что его разрывает на части от потери лучшей подруги, той, что понимала их с Фредом без слов. А для Джинни... для Джинни мир перевернулся в тот самый миг, когда они вернулись в Гриммо 12. Голос Сириуса, обычно такой твёрдый и уверенный, прозвучал в гостиной, как похоронный колокол, раскалывая воздух на до и после. — Она сделала это сама. Джинни застыла на месте, забыв, как дышать. Её пальцы впились в потёртую обивку кресла, но она не чувствовала ни дерева под ногтями, ни ткани под кожей. Всё её существо отвергало эти слова. — Вонзила меч себе в грудь. В голове у Джинни пронеслись обрывки мыслей, быстрые, как вспышки боли. Ложь. Это должно быть ложью. Не может быть. Не после всего, через что она прошла. Не после Близнецов, не после озера, не после того, как она только-только позволила себе быть счастливой с Фредом. Кира, которая была сильнее всех их, которая сражалась до конца... она не могла. Не могла так просто... сдаться. Не могла воткнуть в себя лезвие. Это было не просто отрицание. Это был бунт всей её души против несправедливости, против чудовищной реальности, в которой её подруга, её почти сестра, совершила акт такого абсолютного, такого безысходного саморазрушения. Мир, в котором это было возможно, больше не имел для Джинни ни смысла, ни оправдания. Не после их ночных разговоров на кухне. Она снова видела их с Кирой, притулившимися за столом в глубокой ночи, при свете одинокой лампы. Они шептались, как заговорщицы, и Кира, её взгляд горел той самой решимостью, что всегда предшествовала чему-то грандиозному. «Я просто... запечатаю врата, Джин. Это будет похоже на сон. Быстро и безболезненно», — сказала она тогда, и её губы тронула лёгкая, уставшая улыбка. Она не говорила ничего про меч. Ни слова о лезвии, о крови, о том, что цена этого «сна» — её собственная жизнь. Она говорила о запечатывании, о барьере, о магии. Она сделала это звучащим как сложное, но выполнимое заклинание. Как очередную их авантюру, только на этот раз — спасение мира. Она солгала. И Джинни, которая знала её лучше многих, которая видела ту самую тень страха в её глазах, промолчала. Поверила. Потому что хотела верить. Потому что не могла даже представить, что её подруга способна на такое... самоуничтожение. — Где... тело? — её собственный голос прозвучал из глубин оцепенения, хриплый и чужой, будто его извлекали из неё щипцами. Сириус не ответил. Он просто стоял, и его глаза, всегда такие живые и яростные, были теперь двумя пустыми, чёрными провалинами, в которых утонуло всё — и гнев, и боль, и сама жизнь. Фред прислонился к стене, его руки были в ссадинах и в запёкшейся крови — он бил что-то. Стену, дверь, может быть, самого себя. В его позе читалась такая вселенская усталость, что, казалось, он вот-вот рассыплется в прах. — Её нет, — прошептал он, и его шёпот был тише скрипа пылинок в мёртвом воздухе. В этих двух словах был приговор. Не просто смерть. Исчезновение. Растворение. Джинни попыталась подняться с кресла, ей нужно было движение, нужно было что-то делать, кричать, бить посуду, что угодно, лишь бы заглушить этот нарастающий вой внутри. Но её ноги, будто наполненные ватой, не слушались. Они подкосились, и она рухнула на колени на холодный пол. Физической боли она не почувствовала — её нервная система была парализована куда более страшным ощущением. Внутри, прямо в груди, застряло лезвие. То самое, что вошло в Киру. Она чувствовала его холодную сталь, его острый край, разрывающий её изнутри. Это была не метафора. Это было физическое проявление вины, такой всепоглощающей, что она затмевала собой всё остальное. Она знала план. Знала,что Кира задумала что-то опасное, что-то окончательное. Но не остановила. Не допросила с пристрастием.Не пошла за помощью к Сириусу, к Римусу, к кому угодно. Она стала соучастницей. Молчаливым согласием, своей верой в неё, она подписала Кире смертный приговор. И теперь лезвие, которое должно было остаться там, в капище, воткнулось в её собственную душу, и с каждым ударом сердца рана становилась только глубже. Первые часы, Джинни Уизли проводила в комнате Киры. Она не могла находиться среди людей, чьи лица были искажены тем же горем, но иным по своей сути. Ей нужна была её территория, её воздух, её следы. Но каждый из этих следов становился раной. Её горе не было тихим и апатичным, как у Фреда. Оно было яростным, разрушительным, огненным вихрем, который требовал выхода. И этот выход она находила в уничтожении. Зеркало — потому что в нём больше не отражалась её улыбка. Тот самый озорной, чуть кривой прищур, который появлялся, когда они делились особенно удачной шуткой. Джинни схватила первый попавшийся тяжёлый том с полки и швырнула его в стекло. Оно треснуло с громким, удовлетворяющим хрустом, и теперь тысячи осколков, каждый из которых когда-то ловил её образ, беспомощно лежали на полу. Книги — потому что эти страницы трогали её пальцы. Она сметала их с полок, рвала переплёты, швыряла в стены. Клочки пергамента с её пометками на полях разлетались по комнате, как похоронные конфетти. Каждая буква, выведенная её почерком, была уколом в сердце. Подушка — потому что она всё ещё пахла ей. Тонким, едва уловимым ароматом её шампуня, её духов, просто её. Джинни вжалась в неё лицом, пытаясь вдохнуть этот запах, чтобы вернуть хоть крупицу её присутствия, а потом, в припадке ярости от этой беспомощности, принялась рвать наволочку, вырывать пух, пока белые перья не усеяли всё вокруг, словно снег в аду. — Как ты могла?! — её крик, сорванный, хриплый, разрывал ей горло, наполняя комнату, которая уже не могла ответить. Она била кулаками по стенам, по столу, по всему, что попадалось под руку, пока костяшки не содрались в кровь. И тут её взгляд упал на пол. Среди хаоса из книг и перьев лежал маленький, смятый обрывок пергамента. Он выпал из кармана её платья, того самого, что было на ней в ночь ритуала. Последняя записка Киры, незаметно засунутая ей в карман перед тем, как та шагнула в круг. Джинни, дрожа, подняла её. Простые, знакомые буквы сложились в слова, которые добили её окончательно: «Джин... если что-то пойдёт не так, скажи Фреду — я не жалею.» Нежность обращения «Джин», которое использовала только Кира. И эта ужасающая, леденящая душу фраза — «я не жалею». Всё, что осталось. Не просьба о прощении, не слова любви к ним, к отцу. А оправдание собственного выбора. Подтверждение того, что она сознательно пошла на это, зная, что оставит их всех в этом аду. Ярость, чёрная и всепоглощающая, снова накатила на Джинни. С гневным рыком она схватила записку и разорвала её. Сначала пополам, потом на четыре части, потом на ещё более мелкие клочки, разметав их по комнате. Но потом её взгляд снова упал на эти клочки. На последний материальный след, последнее слово, которое Кира оставила лично ей. Истекая слезами ярости и отчаяния, она поползла по полу, собирая их один за другим, пытаясь сложить воедино, как пазл, пытаясь вернуть то, что уничтожила. И когда записка, пусть и в изорванном, искалеченном виде, снова лежала перед ней, она снова, с новым приступом бессильной злобы, вцепилась в неё и начала рвать. Снова и снова. Цикл ярости и раскаяния. Разрушения и тщетных попыток собрать осколки. Это был её способ горевать. Её способ пытаться понять то, что не поддавалось пониманию. И её способ наказывать себя за то, что она была всего лишь доверенным лицом в плане своей лучшей подруги. Для Сириуса Блэка мир сузился до четырёх стен его родового гнезда, которое стало зеркалом его души — проклятым, полным призраков и ярости. Боль, что поселилась в нём, не была тихой или апатичной. Она была ураганом, извержением вулкана, взрывом, который требовал выхода и находил его в чистом, животном разрушении. Стены дома Блэков, и без того хранившие следы былого безумия, были свежеисцарапаны взмахами палочки и кулаков, испещрены обугленными следами от случайно выпущенных проклятий. Дорогая, мрачная мебель, столетиями простоявшая в холлах, была разломана в щепки — он ломал её голыми руками, не чувствуя заноз, впивающихся в ладони. Он кричал, и его рёв, хриплый и разорванный, эхом носился по пустым коридорам, обращаясь к несправедливому небу, к жестокой судьбе, и, в конечном счёте, к самому себе. — Я должен был её защитить! Его руки были в крови — не чужой, а своей собственной. Он бил кулаками в каменные стены, пока кожа не сходила с костяшек, а кости не начинали громко и неприятно хрустеть. Физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала его изнутри. — Она последнее, что у меня было! — это был не просто крик, а исповедь, полная леденящего душу осознания. Кира была не просто дочерью. Она была его искуплением, его вторым шансом, живым доказательством того, что он может что-то создать, а не только разрушать. И он допустил, чтобы этот шанс был вырван у него самым чудовищным образом. Римус Люпин стоял в стороне, его лицо было маской скорби и понимания. Он не пытался остановить Сириуса. Он знал, что тому нужно пройти через этот ад, иначе он сойдёт с ума окончательно. — Мы найдём её, — говорил Римус, его голос был тихим якорем в бушующем море безумия Сириуса. — КАК?! — Сириус оборачивался к нему, его глаза налились кровью, а в горле стоял ком дикой, невыплаканной боли. — Она проткнула себя мечом, Римус! Она исчезла! От неё не осталось ничего! Ни тела, ни праха! Как найти то, чего нет?! Но даже в самой гуще этой ярости, в самом сердце бури, он знал правду. Ту, которую не мог вынести. Он не мог её потерять. Не сейчас. Мысль о вечной, окончательной разлуке была невыносима. Она грозила уничтожить последние остатки его рассудка. — Я же её отец! — кричал он, снова и снова, бьющийся в истерике, как раненый зверь. Это слово — отец — жгло его изнутри раскалённым железом. Оно было не титулом, а обвинением. Он не спас её. Опять. Как не спас Джеймса и Лили, доверившись не тому человеку. Как не спас Регулуса,своего брата, позволив ему утонуть в тёмных водах. Как не спас Лию...её мать, женщину, которую любил и которая ушла из жизни, оставив ему их дочь. Цепь потерь. И он — звено, которое ломалось снова и снова. Он — проклятие для всех, кого любил. Его взгляд упал на бутылку огненного виски, стоявшую на столе. Он схватил её и с силой швырнул в камин. Стекло разбилось с оглушительным звоном, и алкоголь, словно в насмешку, вспыхнул коротким, яростным синим пламенем — точь-в-точь как её магия в ту роковую ночь. Этот миг был последней каплей. — ГДЕ ОНА?! Он ринулся к огромному, пыльному зеркалу в позолоченной раме и начал бить по нему кулаками. Первый удар оставил паутину трещин. Второй, третий... Он бил, не чувствуя боли, пока осколки стекла не впились ему в кожу, не начали сочиться кровью, смешиваясь со слезами бессилия. Он бил по своему отражению, по призракам в стекле, по всему миру, который отнял у него его маленькую девочку. И в разбитом зеркале, в десятках искажённых осколков, отражалось не его лицо, а бесконечное, всепоглощающее отчаяние. На следующий день в доме Блэков воцарилась иная, не менее гнетущая атмосфера. Безумная ярость Сириуса сменилась ледяной, сосредоточенной одержимостью. Он не спал, не ел, затонув в горках древних фолиантов, которые Римус с трудом раздобыл из самых тёмных уголков магического мира. Его пальцы, перевязанные в клочья, лихорадочно перелистывали страницы, покрытые выцветшими рунами. Он искал лазейку, пробел в законах магии, забытое заклинание — всё, что могло бы стать мостом через бездну, куда ушла его дочь. Он был готов на всё — на самый тёмный ритуал, на сделку с любыми силами, лишь бы вернуть её. Римуса не было. Усталый и измотанный не только поисками, но и бурей эмоций Сириуса, он исчез на несколько дней, отправившись к жене. Ему нужна была передышка, глоток нормальной жизни, напоминание о том, что за стенами этого склепа всё ещё существует мир, не состоящий из одного лишь горя. А Фред… Фред просто верил. В то время как другие предавались отчаянию или яростным поискам, он сохранял странное, непоколебимое спокойствие. Он не рыскал по книгам, не ломал стены. Он сидел на том самом крыльце, смотрел в небо и верил. Потому что в ту ночь, в тот самый миг, когда её тело растворилось у него на руках, он не почувствовал смерти. Он почувствовал... разрыв. Не исчезновение, а перемещение. Уход в другое место, в иную форму бытия. Его сердце, та самая часть, что была навсегда отдана ей, отказывалось верить в конец. Оно продолжало биться в унисон с чем-то, что было теперь далеко, но всё ещё существовало. Он не знал, как, не знал, где, но он был абсолютно уверен: она не умерла. Она была где-то. И он найдёт её. В этой жизни или в следующей. *** Первая зацепка пришла неожиданно, как удар молнии в ясный день. Однажды утром Джордж, запыхавшийся, с глазами, полными не веры, а скорее отчаянной надежды, влетел на кухню, размахивая свежим номером «Ежедневного пророка». — Смотрите! — его голос дрожал. На первой странице, под кричащим заголовком, красовалась фотография: огромный, отвратительный труп акромантула, лежащий в чаще Запретного леса. Существо было не просто убито — оно было разрезано пополам с такой чудовищной силой и точностью, будто по нему ударило гигантское, невидимое лезвие. Разрез был идеально ровным, без следов зубов или когтей. — Это она, — прошептал Фред, не колеблясь ни секунды. Его взгляд прилип к снимку, впитывая каждую деталь. Сириус, с тёмными кругами под глазами и книгой в руках, резко поднял голову. В его взгляде вспыхнула искра — не надежды, а скорее болезненной азартности. — Откуда ты знаешь? — его голос был хриплым от недосыпа. — Это может быть что угодно. Циклоп, разгневанный великан... — Потому что… — Фред перебил его, его палец медленно провёл по газетной бумаге, указывая на едва заметную деталь в углу фотографии. — Вот. В тени густых крон, на краю кадра, лежала тень. Она была неестественно большой и густой, её очертания были размыты, но в них безошибочно угадывалась форма — высокий, гуманоидный силуэт с огромными, расправленными крыльями, сложенными за спиной. Тень, которая не принадлежала ни одному дереву, ни одному известному существу. Уизли смотрел на эту тень, и в его памяти всплыло другое изображение — тень на стене капища, принявшая форму крылатой фигуры в последние мгновения перед её исчезновением. Это было не доказательство для Министерства магии. Это было послание. Знак. Выстрел в темноте, который он ждал. — Это она, — повторил Фред, и в его голосе впервые за долгие дни прозвучала не просто вера, а уверенность. Охотник начал свой путь. Сириус резко встал. — Мы едем в Хогвартс. *** Кира не умерла. Это было единственное, в чём она могла быть уверена. Но она и не жила. Её существование было вычеркнуто из книги жизни и вписано на окровавленные страницы иного, более древнего тома. Она пребывала между — в подвешенном состоянии в мире теней, в измерении, где время текло не линейно, а кольцами, как вода, стекающая в бездонную воронку. Здесь не было солнца, не было луны, лишь вечный, переливающийся сумрак, где тени были плотнее материи, а звук рождался из самого молчания. Первые часы после ритуала были одной сплошной, бесконечной болью. Это была не просто физическая агония, хотя её тело растворялось, переплавлялось, клетка за клеткой, в нечто новое и чужеродное. Это была боль души, насильно вырываемой из привычной формы и втискиваемой в прокрустово ложе древней магии. Её душа, её «я», цеплялось за обрывки воспоминаний — за тепло руки Фреда, за суровую нежность Сириуса, за смех Джорджа и Джинни, — но всё это было похоже на попытку ухватиться за дым. Оно ускользало, оставляя лишь горький привкус потери. Потом наступила тьма. Но не пустая и не безмолвная. Эта тьма была живой, дышащей, и в ней обитали Они. Стражи. Они не были теми величественными, застывшими монументами из её видений. Здесь, в их родной стихии, они были хищниками. Первозданными, голодными сущностями, чья единственная цель — охранять границу, пожирая любое вторжение. И она была самым громоздким, самым ненавистным вторжением за последние столетия. Они чувствовали её чужеродность — клочок человеческой души, волшебницы, вплетённый в их суть силой жертвенного ритуала. Они ненавидели её. И она дралась. Каждую ночь. Каждую минуту этого вечного мрака. Её новая форма, её тень, сражалась. Это были не битвы на мечах или заклинаниях. Это были столкновения воль, схватки чистых сущностей. Её тень, чёрная и серебристая, рвала их на клочья, её «крылья», острые как бритва, рассекали тьму. Она училась управлять своим новым телом, находить в нём силу, оттачивать его как оружие. Она была яростью, горем и любовью, спрессованными в лезвие, и это делало её опасной. Но их было слишком много. И это была вторая, ещё более страшная истина, которую она постигла здесь. Вместо двух оставшихся Стражей, которых она ожидала встретить, их было... больше. На десять, пятнадцать, двадцать. Откуда они взялись? Были ли они всегда здесь, в резерве? Или Врата, которые она запечатала ценой своей жизни, всё же успели выпустить в этот пограничный мир новых ужасов? Они окружали её, безымянные, безликие тени, каждая — воплощение древнего, безжалостного закона. А потом... она услышала. Это был не звук в привычном понимании. Скорее, вибрация, пронзившая саму ткань теневого мира, слабый, но яростный отголосок из реальности. Его голос, искажённый расстоянием между мирами, но неузнаваемо родной. "Кира!" Один-единственный крик, полный такой тоски и отчаяния, что он прорезал тьму, как молния. И в этот миг она всё поняла. Он не сдался. Не принял её исчезновение как факт. Он искал её. Его душа, его любовь, была тем маяком, что сумел пробиться сквозь бездну. Но... Её ответ утонул в окружавшем её хаосе. Тьма. Не просто отсутствие света, а активная, подавляющая субстанция, давившая на её сущность. Холод. Вечный, пронизывающий до самых основ, от которого не было спасения. Боль. Постоянный фон её нового существования, исходящий как от ран, что наносили Стражи, так и от самого акта пребывания в этом неестественном для неё состоянии. Она не чувствовала своего тела — ни сердца, ни лёгких, ни тепла крови. Но она помнила его. Память о физической форме стала её самым ценным, самым болезненным сокровищем. Она вызывала в памяти ощущение его рук на своей коже — тёплых, шершавых, живых. Воспоминание о его прикосновениях было единственным источником тепла в этом ледяном аду. Она цеплялась за звук его голоса, который шептал "Я люблю тебя" в темноте их общей комнаты. Эти слова теперь были её мантрой, её заклинанием защиты. Они были доказательством того, что где-то там всё ещё существует мир, ради которого она всё это совершила. И ради которого она продолжала сражаться. Стражи были повсюду. Они набрасывались на её тень, рвали её эфирную плоть когтями, сотканными из самой пустоты. Но с каждым криком Фреда, с каждым воспоминанием о нём, её воля крепла. Её тень, огромная и грозная, отвечала яростью, сметая противников, рассекая тьму светящимся серебром своего контура. Она сражалась не просто за выживание. Она сражалась за право вернуться к нему. "Фред... Я здесь..." — посылала она мысленный ответ в пустоту, вкладывая в него всю свою тоску, всю свою надежду. Но он не слышал. Её слова разбивались о невидимый барьер между мирами, не достигая цели. И самое страшное наказание заключалось в редких, мимолётных видениях, что пробивались сквозь туман, разделявший их. Она видела. Как сквозь мутное, треснувшее стекло, она видела его — стоящего на крыльце, с глазами, полными слёз. Видела, как он кричит её имя в ночи, его лицо искажено болью, которую она чувствовала физически. Видела, как он плачет, и его рыдания отзывались в ней огненной болью, куда более острой, чем любые когти Стражей. Видеть его страдания и быть не в силах утешить, обнять, сказать, что она здесь... это было хуже любой физической пытки. Это была пытка беспомощностью. И она знала, что будет терпеть её столько, сколько потребуется, потому что в его боли была и её вина, и её надежда. Пока он искал её, пока он помнил — у неё был шанс. И она будет сражаться за этот шанс, даже если её саму разорвут на тысячу теней. *** Запретный лес был неестественно тихим. Эта тишина была не мирной, а утробной, гнетущей, словно сам лес затаил дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Даже ветер, вечный шептун среди вековых сосен, замер, не шелохнув ни единым листом. Воздух стоял густой и тяжёлый, наполненный запахом влажной земли, хвои и чего-то ещё — острого, металлического, похожего на запах грозы перед бурей. Фред шёл первым, его шаги были единственным звуком, нарушающим мёртвую тишину. Его пальцы так сильно сжимали чёрное перо с серебряным кончиком, что казалось, оно вот-вот рассыплется в прах. Оно было его талисманом, компасом, единственной нитью, связывающей его с ней. За ним, настороженные и готовые к бою, шли Сириус и Римус. Их палочки были наготове, лица напряжены. — Кира! — позвал Фред, и его голос, громкий и отчаянный, утонул в гуще деревьев, породив лишь короткое, насмешливое эхо. В ответ — лишь та же давящая тишина. Но затем... Не звук, а скорее ощущение. Шёпот. Не ушами, а самой душой. "Фредди…" Он резко обернулся, сердце замерло в груди. И увидел. За ним, в трёх шагах, стояла тень. Это было не просто отсутствие света. Это была живая, пульсирующая масса тьмы, плотная и видимая. Она была высокой, гуманоидной, но её очертания постоянно колебались и дрожали, словно её удерживали в форме невероятным усилием воли. И в центре этого сгустка ночи горели два ярко-зелёных пятна — её глаза. Точь-в-точь как у Киры. В них читалась бесконечная боль, ужас и... любовь. — Кирочка? — голос Фреда дрогнул, став беззащитным и детским. Он сделал шаг вперёд, рука с пером бессильно опустилась. Для девушки его появление было и раем, и адом. Когда он вошёл в лес, её сердце — или то, что когда-то было её сердцем, — сжалось в ледяной ком. Нет. Нет. Нет. Мысленный вопль отчаяния пронёсся по её существу. Он не должен был приходить. Сюда, в это гиблое место, на границу миров, где всё ещё кишели Стражи. Но он пришёл. Ради неё. И, о ужас, он привёл с собой отца и Римуса. Он привёл всю её семью прямо в логово зверя. И тогда они появились. Из теней между деревьями выползли Стражи. Не двое, не трое — их было много. Искажённые, голодные тени, почуявшие живую плоть и светлые души, вторгшиеся в их владения. Они набросились без предупреждения, без звука, их единственной целью было уничтожение. Инстинкт, ярость, любовь — всё смешалось в ней в единый порыв. Забыв о собственной безопасности, её тень рванулась вперёд, заслоняя собой троих мужчин. Чёрные, огромные крылья, сотканные из самой ночи, расправились с такой силой, что воздух с гулким хлопком расступился перед ними. — Фред, папа, Римус, бегите! — её голос, уже не шёпот, а оглушительный, эхом раскатился по лесу, заставляя содрогаться стволы деревьев. В нём не было просьбы — это был приказ, полный животного ужаса за них. Но они не двигались. Застыли, как вкопанные. Сириус смотрел на крылатую тень с глазами своей дочери, и в его взгляде бушевала буря из неверия, ужаса и проклятой, безумной надежды. Римус, бледный как смерть, не опускал палочку, но его рука дрожала. А Фред... Фред просто смотрел на неё. Его глаза, полные слёз и того же ужаса, видели не монстра, а её. Его Киру. И в этом взгляде не было страха перед ней, лишь страх за неё. Их нежелание бежать было хуже любой атаки Стражей. Это приковывало её к месту, заставляя разрываться между защитой их жизней и яростным желанием оттолкнуть их, чтобы они никогда больше не видели её в таком облике. — Я не оставлю тебя! — крик Фреда прозвучал не как простое упрямство, а как клятва, высеченная в камне. Он стоял, сжав кулаки, его поза была вызовом всему лесу, всем теням, самой судьбе, посмевшей отнять у него самое дорогое. Идиот. Мысль пронеслась в её сознании, лишённая всякого раздражения, полная лишь горькой, бесконечной нежности. Прекрасный, любящий идиот. Он видел перед собой существо из тьмы и ужаса, а видел лишь её. И эта слепая, безрассудная вера была одновременно её спасением и её величайшей мукой. Она чувствовала, как её силы тают. Удерживать эту форму, эту хрупкую связь с миром живых, требовало невероятных затрат. Каждая секунда, каждое мгновение, что она стояла между ними и Стражами, выжигало её изнутри. Её тень, такая мощная секунду назад, дрогнула, став более прозрачной, менее осязаемой. Зелёные огни её глаз померкли. — Я не могу... держаться... долго... — её голос, прежде громовой, теперь был всего лишь шёпотом, доносящимся из самой гущи тьмы. Это было предупреждение. Мольба. Признание собственного бессилия. И в этот миг её тень дрогнула снова. Форма, которую она с таким трудом удерживала, поплыла. И тогда Фред, не раздумывая, забыв обо всём на свете — об опасности, о монстрах, о здравом смысле, — сделал шаг вперёд и протянул руку. Не для защиты, не с палочкой. Просто руку. Ладонью вверх. Живое, тёплое, беззащитное приглашение. Этот жест был настолько простым и настолько сильным, что её собственная, теневая рука непроизвольно потянулась к нему. Её пальцы, сотканные из сгустившейся ночи, дрожа, двинулись навстречу его ладони. Расстояние между ними сокращалось — сантиметр за сантиметром. В этом движении была вся их история, вся любовь, вся надежда на чудо. И в тот момент, когда кончики их пальцев почти соприкоснулись, когда между миром живых и миром теней вот-вот должен был вспыхнуть мост... Тьма поглотила её снова. Не постепенно, а резко, безжалостно, словно её дёрнули за невидимую нить. Её тень, её форма, её зелёные глаза — всё это схлопнулось, втянутое обратно в бездонный омут небытия. Её протянутая рука растворилась в воздухе, не успев коснуться его кожи. Осталась лишь пустота. Тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием трёх мужчин и тихим, яростным шелестом Стражей, отступавших обратно в глубь леса, оставив после себя лишь леденящее воспоминание о том, как близко они были к воссоединению, и как жестоко мир снова разлучил их. *** Фред не помнил, как они выбрались из леса. В памяти остались лишь клочья — отчаянный взгляд Сириуса, хриплое дыхание Римуса, и всепоглощающая пустота в том месте, где только что была она. Они вышли на опушку, и их уже встречал Джордж, оставшийся на подстраховке. Его лицо, полное надежды, стало маской разочарования и тревоги, когда он увидел их опустошённые лица. — Ну что?? — выдохнул он, но вопрос повис в воздухе. Вместо ответа Фред резко развернулся. В его глазах, ещё секунду назад полных отчаяния, вспыхнул огонь, холодный и решительный. —Нет, я вернусь, я не оставлю её так! — это был не крик, а низкий, рычащий обет. И он, не раздумывая, рванул обратно в чащу. За ним, словно ведомые одной мыслью, бросились Сириус, Римус и Джордж. Сомнения и страх остались на опушке. Теперь в них говорила только ярость. Фред шёл первым, его шаги были твёрдыми и неумолимыми. В его руке был тот самый меч, скованный из обломков. Руны на клинке пылали алым, яростным светом, и он, не сдерживаясь, волочил его за собой, оставляя на зелёном мху глубокий, дымящийся, кровавый след. Вызов. — Выходите, твари,где бы вы не были — его голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией ненависти, что слова, казалось, обжигали воздух. И они вышли. Не прячась, не таясь. Стражи — десять, пятнадцать, двадцать — выползли из теней, их бесформенные тела перетекали и колыхались, словно пауки на дрожжах, порождённые самой гнилью и мраком. Они окружали их, безглазые, но полные древнего, безразличного голода. И тут Уизли старший ухмыльнулся. Та самая, знакомая, бесшабашная ухмылка, которая всегда предвещала нечто грандиозное и разрушительное. Он окинул взглядом кольцо из чудовищ. — Джордж, огоньку? — бросил он, как когда-то в своём магазине, предлагая испытать новую шутку. Близнецы, не сговариваясь, взмахнули палочками. И лес взорвался. Это было не просто заклинание Огненного шторма. Это был катаклизм. Адское пламя, багровое и синее, вырвалось из кончиков их палочек и ударило в землю, взметнувшись к небу гигантским огненным смерчем. Оно пожирало не деревья, а саму тьму. Крики Стражей — нечеловеческие, визгливые, полные не боли, а ярости и удивления — разорвали тишину. Они горели, их теневая плоть клубилась чёрным дымом, они падали, рассыпаясь в прах. Но это было только начало. Это была зачистка поля боя. И сквозь этот огненный ад, сквозь падающие головни и вакханалию света и тени, шагнул Сириус. Его плащ тлел по краям, руки были исцарапаны и в крови — он чертил на собственной коже руны усиления, не останавливаясь. Его глаза горели тем же огнём, что и вокруг, но внутри них была лишь одна цель. — ГДЕ ОНА?! — его рёв, усиленный магией и чистой, необузданной силой воли, обрушился на лес. Ударная волна заставила содрогнуться и согнуться вековые деревья, сбила с ног нескольких уцелевших Стражей. Это был крик не человека, а стихии. Отца, требующего назад своего ребёнка. И тогда... И тогда она появляется. Не так, как в прошлый раз — хрупкой и дрожащей. Теперь это воплощение мощи и отчаяния. Тень, но уже не совсем. Её форма стала чётче, монументальнее, очертания напоминают статую из полированного обсидиана. Глаза горят тем же пронзительным зелёным, что и всегда, но в них нет ни капли былого тепла — лишь ледяной, нечеловеческий огонь долга и муки. — Уходите. Её голос эхом раскатывается по лесу, лишённый каких-либо эмоций. Это приказ, исходящий от самой пустоты. Фред замирает на месте, меч бессильно опускается в его руке. Вся его ярость испаряется, сменяясь леденящим душу узнаванием и болью. — Кирочка... — это всё, что он может выдохнуть. — Я НЕ ПРОСИЛА ВАС ПРИХОДИТЬ! — её крик обрушивается на них не просто звуком, а физической силой. Пространство вокруг неё волнуется, земля под ногами мужчин с грохотом трескается, из разломов сочится чёрный дым. Это не атака — это предупреждение, вырвавшееся из самого сердца её отчаяния. Сириус, с лицом, залитым кровью и потом, смотрит на неё, и в его глазах — пропасть между тем, что он видит, и тем, кого он помнит. — Дочка... — его голос поломан и тих. — Вы не понимаете! — её теневое тело колеблется, как пламя на ветру, выдавая её внутреннюю борьбу. — Я ДОЛЖНА БЫТЬ ЗДЕСЬ! Это единственный способ удержать Врата! Если я уйду — всё рухнет! Фред роняет меч. Звенящий звук падающего металла — это звук окончательного крушения его надежды. — Нет. Нет. Нет, — он качает головой, отказываясь верить. Он видел не Стражу, не монстра. Он видел её — заточённую, страдающую, приносящую себя в жертву снова и снова. И в этот миг она смотрит прямо на него. И в её горящих зелёных глазах, всего на одну секунду, появляется та самая Кира. Та, что смеялась с ним в парке. Та, что шептала его имя в темноте. В них мелькает вся её любовь, вся боль и вся бесконечная тоска. — Прости, рыжик... И прежде чем он успевает сделать шаг, тьма, словно послушный ей зверь, снова смыкается вокруг. Она не растворяется, а её будто насильно, резко дёргают назад, вглубь вечного мрака, оставляя после себя лишь тишину и запах озона. Фред падает на колени прямо в горячий пепел. Всё его тело обмякло, в глазах — пустота. Джордж, сам с трудом сдерживая слёзы, молча подходит и кладёт руку ему на плечо. В этом жесте — вся их братская связь, всё горе и вся поддержка, на которую он способен. Сириус сжимает кулаки так, что из-под бинтов вновь проступает кровь. Вырезанные на коже руны пульсируют тусклым светом, словно в такт её удаляющемуся, исчезающему сердцу. Его взгляд, полный гранитной решимости, обращён в ту сторону, где она пропала. — Мы идём до конца, — произносит он. В этом нет вопроса. Это констатация факта. И тогда Фред медленно поднимается с колен. Он не смотрит на брата, на Сириуса. Его взгляд прикован к тому месту, где она стояла. Он поднимает меч. Лезвие больше не светится яростью. Теперь оно холодное, тёмное и острое, как его собственное сердце. — Они ещё узнают... — его голос тих и страшен. Джордж смотрит на него. — Что? Фред поворачивается, и в его глазах — не пламя, а лёд. Лёд, который сожжёт всё на своём пути. — Что значит гнев тех, кто потерял всё. *** А её тень, уже далеко в своей тюрьме из тьмы, смотрит на них — на его сломленную, но несгибаемую фигуру, на решимость отца, на верность друзей. И впервые за всю эту неделю ада, за всё время борьбы и отчаяния, по её невещественным щекам стекают слёзы. Они не из воды, а из чистой, концентрированной боли и любви. Потому что она видит: их путь не закончен. Их война только что перешла в новую, ещё более страшную фазу. И она, заточённая по свою сторону Врат, бессильна их остановить.