***

Если бы старый лорд Талли узнал, какой подарок на рождение первенца преподнёс его любимой дочери законный муж, он бы скормил Эддарда Старка голодным речным рыбам и был бы прав. В сердце своём Нед знает, что и сам поступил бы так же с любым, посмевшим опорочить честь Кейтилин. Вот только на этот раз виновником оказался лишь он один. Он возвращается в Винтерфелл глухой ночью, скрытно, без извещения и лишнего шума, в сопровождении только самых верных слуг. Но у него на руках мирно посапывает двухмесячный младенец, и досель спокойно спавший замок точно лесным пожаром охватывает изумительной вестью: «Лорд Старк привёз своего бастарда». Так и есть — лорд Старк неведомо откуда привёз бастарда, причём пропадал так долго, что — виданое ли дело! — пропустил даже рождение собственного первенца! Что у охочих до сплетен простолюдинов, что в благородных семействах впоследствии только об этом и толкуют, наслаждаясь столь потрясающей превратностью судьбы и — кто в шутку, а кто и всерьёз — жалея молодую госпожу Старк. Подумать только, так подгадать к рождению сына! Кейтилин не разговаривает с Недом несколько месяцев, впоследствии перерастающих в годы, что лишь подтверждает россказни о легендарном упрямстве потомков рода Талли. Неду только и остаётся утешаться тем, что, по крайней мере, он успел договориться с Кейтилин об имени для их ребёнка заранее, как только Кейтилин, смущаясь и едва скрывая рвущуюся наружу радость, сообщила Неду, что понесла. И почти в то же самое время прилетели вороны и принесли путаные, ничего толком не поясняющие вести от сестры и от Роберта, и Нед сорвался в путь, оставив в одиночестве молодую жену в тяжести. Конечно же, она не может ему этого простить, как не может забыть младенца, с которым Нед пришёл к ней впервые по возвращении. Кейтилин прорыдала тогда целую луну. После — отворачивалась, когда Нед обращался к ней; выходила из комнаты, стоило ему зайти; не сидела на званых обедах, отговариваясь послеродовой слабостью, хотя лекари в большой тайне поведали Неду, что роженица оправилась на удивление быстро, словно благословлённая всеми богами, старыми и новыми. От безысходности Неду остаётся лишь обмениваться с супругой весточками через слуг. Когда Роберт приезжает к ним в гости поздравить молодых родителей да поглядеть на первенца, названного в его честь, то с порога узнаёт об упрямой молчанке Кейтилин и чуть не надрывает от смеха живот. Его зычный хохот отдаётся эхом от сводов главного зала и до ужаса пугает слуг, что роняют подносы с яствами, и охотничьих собак, что забиваются под огромный пиршественный стол и жалобно оттуда скулят. Младенец Робб, по всему видно, взял всё лучшее от своих предков Талли, Нед точно уверен, что это его сын? — Роберт продолжает подначивать Неда и хохотать своим сальным шуткам. Зато младенец Джон — ну точно вылитый отец, — с основательностью заключает лучащийся добродушием Роберт и подмигивает Неду. Нед выдыхает с облегчением, не заметив даже, что вовсе перестал дышать. Уж если сам король сказал, а все подхватили, то какая уж тут почва для кривотолков? Роберт уезжает, крайне довольный собой и Недом, но лукаво обещает на прощание, что тому никогда не перегнать Роберта по количеству бастардов. Нед неловко краснеет и молча обнимает друга. Записки Кейтилин делаются всё короче. Нед теряется в догадках, сможет ли он хоть когда-нибудь загладить свою вину. В каком ином благородном доме никто и не подумал бы поддержать оскорблённую явлением бастарда жену в её гневе, но только не у Старков. Слуги с утроенным вниманием заботятся о Кейтилин и бросают на своего лорда обвиняющие, полные непонимания взгляды, когда тот не смотрит. Тот почти никогда не смотрит, отводит взор. Точно стыдится. И ведь ему было, за что! Слуги чувствуют себя на правильной стороне в этой длящейся супружеской тяжбе. У младенцев Джона и Робба — одна кормилица на двоих, но стоит Кейтилин войти проведать сына, как та споро уносит бастарда с глаз долой. Кормилица одна из немногих не разделяет младенцев на правильных и неправильных — и с одинаковой нежностью нянчится с обоими. Нед щедро доплачивает ей за хлопоты, но идущее от самого сердца чувство разве купишь? Когда рыжий младенческий пушок Робба сменяется плотной шапкой непослушных, медных в золото вихров, волосы Джона так и остаются сложного оттенка древесных стволов после нескончаемых осенних ливней, каковыми были с самого рождения. На солнце они разве что немного выгорают, отливая бурым, тяжёлым железом. Нед самому себе не признаётся в том, как, оказывается, сильно он жаждал подобной пустячной малости — чтобы волосы у ребёнка не сменили ненароком цвета. Неду не с кем поделиться своими тревогами — как и тем, что их сделалось на одну меньше. Разве что со священными деревьями, что неизменно выслушают и примут его треволнения, как свои. В те месяцы Нед почти каждую ночь преклоняет колени в роще у чардрева и горячо благодарит Старых богов, что проявили великую милость и уберегли ребёнка, даровав ему по достижении положенного возраста черты лица, присущие роду Старков. Слуги пребывают в уверенности, что лорд Старк так вымаливает у богов прощения перед женой. И они не то чтобы далеко ушли от истины. За Кейтилин Нед неизменно молится тоже. Не просит понимания или оправдания, лишь снисхождения к его ничтожеству. В скованном внешним молчанием, но горячо любящем сердце своём Нед крайне переживает, как малые дети переживут холода, но, к нескрываемому удивлению мейстеров, что неустанно обмениваются вестями о погоде по всему Вестеросу, это лето, кажется, вовсе не думает поворачивать к зиме. В Винтерфелле исправно снимают урожай за урожаем и неустанно заполняют кладовые, памятуя о девизе дома Старков. Нельзя позволить себе отвлечься и расслабиться. Нед даже не пытается. Оба младенца растут крепкими, здоровыми — и совершенно ничем друг на друга не походят. Так с виду и не скажешь, что у них один отец. Шебутной, громкий Робб вкатывается в комнаты замка, как малое солнце, принося с собою радость и умиление своим проказам. За ним незаметной тенью проскальзывает тихий, словно постоянно на чём-то сосредоточенный Джон, замирает где-то в углу и старается не привлекать к себе внимания. К громадному облегчению Неда, мальчики на удивление легко ладят между собой, ещё не познав всех взрослых премудростей о первородстве и зависти. Нед оставляет Джона на попечении управляющих, когда они с Кейтилин везут представить Робба в Риверран. Мальчишки хором рыдают при расставании, Робб истошно орёт и не желает уезжать без Джона. Кейтилин непреклонна, а Нед устало прикрывает глаза, чтобы только не видеть, каким взглядом провожает их маленький Джон. В Риверране Робб мгновенно делается всеобщим любимцем. Кейтилин вновь начинает разговаривать с Недом, чтобы не смущать своих родных. Нед не уверен, что эта милость будет ему дарована и дальше по их возвращении домой, но, на его небывалую удачу, в Винтерфелле они узнают, что Кейтилин снова понесла. Санса рождается как две капли воды похожей на Робба во младенчестве, да и растёт такая же шебутная, с роскошной копной медно-рыжих волос. Кейтилин разговаривает с мужем так же, как во времена его ухаживаний. Точно и не было между ними этой скрывающейся в вышине летних облаков стены молчания, разделившей мир Неда на «до» и «после». После рождения Арьи Джон обнимает кулёк со своей маленькой сестрой, не скрывая удивления, и смотрит на Неда с ликованием: «Она так похожа на вас, батюшка! И на меня», — несмело добавляет Джон уже шёпотом, словно пытаясь скрыться средь бела дня. Не зря.  — На свою беду, — сухо бросает Кейтилин и поскорее забирает у Джона младенца. Нед порывается обнять обескураженного, напуганного мальчика, но не может позволить себе даже такой малости. Они вдвоём молча смотрят, как Кейтилин с Арьей на руках гордо удаляется в окружении семенящих служанок. Бывает, что Джон долго, с благоговением заглядывается на своего господина отца, пока тот раздаёт указания слугам или тренирует новобранцев, и потом просит с робостью: «Батюшка, научите». Нед как может благосклонно выслушивает восторги мальчика и не может отделаться от мысли о том, как же он трусливо, мелочно, постоянно рад, что в широко распахнутых, по-детски искренних и не ведающих лжи и зла глазах Джона не мелькают чужие отблески. Глаза у Джона серые, как ледяная вода в глубоком колодце, оттенком почти такие же, как у самого Неда, да и у Бенджена тоже. В доме не упоминают имени их общей сестры — эта привилегия осталась только у Роберта, когда тот напивается до беспамятства и с казёнными королевскими воронами шлёт Неду исполненные горестных стенаний послания о потерянном прошлом, которое так и не сделалось будущим. Только старое чардрево помнит её имя — Нед по-прежнему часто спускается в священную рощу и подолгу преклоняет колени у мудрого дерева. Шепчет безмолвно имя, которое так опасно произносить вслух. Мозолистой от меча ладонью трогает заскорузлую кору чардрева, словно ищет в складках наслоившихся лет утешения и поддержки. В эти часы обитатели замка стараются обходить рощу стороной и не тревожить господина даже при острой нужде. Поэтому Нед не ведает, что Джон украдкой наблюдает за ним, спускаясь на нижнюю галерею замка, оставаясь сокрытым в её неверных каменных тенях. Если несколько раз кряду Нед и замечает исподволь мелькнувшую среди колонн темноволосую макушку спешно сбегающего Джона — то делает вид, что это старый замок насылает на него морок. Такой знакомый, отдающий ноющей болью в сердце, что ни за что не желает забывать его собственного детства. Ведь у сестры были такие же тёмные волосы. Она собирала их в высокий пучок, чтобы не мешались, а потом обожала лазать по замку, прокрадывалась туда, куда строго возбраняли наставники, ночевала в корнях чардрева жаркими летними ночами, где её находил Нед и отводил к господам родителям, которые затем ругали их обоих за возмутительное непослушание. Нед всегда разделял с ней вину, даже когда она сбивчивым шёпотом просила его больше так не делать. Он просто не мог бы поступить иначе. Поэтому, не столько заметив, сколько сердцем почувствовав появление Джона, больше всего на свете Неду хочется позвать мальчика в рощу, попросить преклонить колени вместе с ним. Произнести то самое имя. Отдать его Джону — как величайшую из драгоценностей. И как самое жуткое проклятие. Но Нед слаб, возмутительно и неподобающе для Хранителя Севера, омерзительно слаб, потому что всё ещё не готов сломать эту юную жизнь, что поклялся оберегать ценою своей собственной. *** За годы их супружества башня Кейтилин и её опочивальня побывали для Неда источником величайшего счастья и самой мучительной, снедающей сердце и душу печали. В этой спальне они в вихре восторженной молодости признавались друг другу в вечной любви, говорили взахлёб до самого рассвета, пока не засыпали от усталости в обнимку, — а потом много, долго, тяжко молчали, и плотный, стылый воздух башни можно было рубить мечом. Сейчас их молчание не настолько исполнено болью, как ещё несколько лет назад. Как и несколько лет назад, в Винтерфелле по-прежнему стоит упрямое лето, и Кейтилин всё ещё разговаривает с Недом. Её голос — ласковое журчание тайного лесного ручья, солнечные блики на быстрой воде, сладость первого весеннего мёда, утишающего резь застарелой раны, что извитыми бугристыми шрамами обнимает сердце. Но то, что Кейтилин рассказывает Неду на этот раз, выбивает его из колеи.  — Ты ведь не знаешь, Нед, а я годами подкупала служанок из свит наших многочисленных благородных гостей, чтобы они соблазняли тебя, — сейчас в голосе Кейтилин не остаётся ничего ласкового и игривого, лишь скорбное, горестное признание. Нед рвётся приблизиться, унять её страдание, но Кейтилин останавливает его лёгким взмахом узкой ладони и продолжает:  — Ни у одной из них ничего не вышло, ты их даже не заметил, Нед. Я бы узнала, если бы ты хоть одну из них заприметил. Одарил не то что целой ночью со всесильным лордом замка, но хотя бы мимолётным вниманием. Я бы тогда поняла, Нед. Но может ли быть так, что ты действительно не замечаешь из женщин никого, кроме?..  — Тебя. Только тебя, — Нед выдыхает, протяжно и мучительно, так, что под рёбрами начинает гореть и ломиться наружу. — Я знаю, что ты не веришь мне, Кэт. Ты и не должна верить. Нед опускается перед женой на колени и обнимает её за бёдра, утыкается лицом в мягкий живот. Кейтилин встревоженно замирает, но позволяет ему. Отчего-то всё это кажется куда более хрупким и драгоценным, чем даже самые яркие, не умещающиеся в слова мгновения их супружеской близости. Они долго стоят так, пока Кейтилин не запускает тонкую руку в его жёсткие волосы. Её голос надламывается, как лёд по весне:  — Ты прав, Нед. Я тебе не верю. От её признания Неда словно тупым топором разрубают на части. Тщательно, старательно рубят. Сколько раз он проклинал себя за то, как безжалостно разрушил доверие любимой женщины. Сколько раз мечтал — бесплодно, нестерпимо — как раскроет ей правду. И всякий раз жёсткой рукой останавливал себя. Клятва дороже всех слов, даже самых важных и нужных. Неожиданный вопрос Кейтилин выдирает Неда из пыточной камеры его мыслей:  — И всё-таки, скажи мне, чей это сын? — Кейтилин спрашивает его в тишине их супружеской спальни, и с сотен зажжённых свечей разом прекращает даже капать воск, так резко всё замирает вокруг. Неду не нужно уточнять, о котором из мальчиков идёт речь. Все их острожные разговоры вокруг невысказанных чувств за эти годы так или иначе сводятся к одному-единственному человеку, навсегда разлучившему его с супругой одним лишь своим несчастным существованием. И теперь Кейтилин любезно перебрасывает Неду мост примирения через эту разверстую пропасть умолчаний, такую непреодолимую прежде. Как жаль, что погребённый под неподъёмной громадой своей любви к единственной жене, Нед всё равно не сможет принять её бесценный дар.  — Это мой бастард, — едва слышно заученно твердит Нед и с большим вниманием вглядывается в толстые бурые волоски медвежьих шкур на полу. Только крепче сжимает Кейтилин в неловких объятьях. Рука Кейтилин нерешительно замирает в его волосах. Нед не размыкает рук, держится за Кейтилин, точно за своё спасение, как никогда остро памятуя о том, насколько Винтерфелл древний замок. Настолько, что глаза и уши у него всюду, и даже если сбежать далеко-далеко за Стену и всё рассказать Кейтилин там, в Винтерфелле всё равно всё узнают. А значит — и во всём Вестеросе. Этого Нед не может допустить, ибо он поклялся жизнью. В тот вечер они больше не разговаривают, но Кейтилин привычным жестом позволяет Неду разобрать свои косы и расчесать волосы, а затем так же молча пускает Неда в свою постель и позволяет ему обнять себя, когда они засыпают вместе. Проваливаясь в зыбкую дрёму, Нед чувствует, как Кейтилин обнимает его в ответ. *** Юному Джону минула четырнадцатая весна, когда он набрался храбрости спросить своего отца о том, что не давало ему покоя с тех самых пор, когда он понял значение гневно бросаемого ему день за днём слова «бастард». Они вместе возвращались с охоты, и Джон направил свою лошадь к отцу, который ехал в одиночестве, если не считать своры охотничьих собак, что звонко лаяли и путались под копытами его боевого коня. Эддард издали заметил его и улыбнулся так тепло, что у Джона больно сжалось сердце от редкой, нежданной ласки. Он даже дерзновенно не уточнил, о чём именно желает говорить с отцом, так прямо сходу и выпалил мучившее его все эти вёсны:  — Вы любили её? И Эддард, ни на мгновение не смешавшись, всё сразу поняв, тотчас же ответил:  — Больше всего на свете. Больше всего, Джон, мальчик мой. От неожиданности Джон захлебнулся рвущимся из горла, опасным, смущающим «но». Но как же… Как же ваша досточтимая супруга, отец? Разве смеет ничтожный бастард указывать отцу, достаточно ли тот любит свою законную жену. Вместо этого Джон всё же не удержался и спросил:  — Вы вспоминаете её? И вновь Эддарду не понадобилось ни единого мига, чтобы безо всякой запинки собраться с ответом:  — Каждый день, Джон. Каждый день. Остаток дороги до замка они провели в напряжённом, тревожном молчании. Джон всё не мог уложить в своей голове, что все его братья и сёстры — неоспоримые, зримые плоды любви его отца к благородной госпоже Кейтилин. Так почему же?.. Как же так вышло, что?.. Джон ведь не слепец и прекрасно, наравне со всеми остальными видел, как нежно лорд Старк относится к своей супруге — над его очевидной любовью порою подтрунивали другие лорды, приезжающие в Винтерфелл погостить, ей удивлялся простой люд, и даже бродячие менестрели с восторгом воспевали любящего супруга лорда Старка. Но только для того, чтобы в следующем же куплете упомянуть его старшего сына-бастарда, который, дескать, и стал причиной, по которой влюблённый лорд всё вымаливает и вымаливает прощение у строптивой оскорблённой жены. Эти ядовитые баллады все как одна были про обманчивую сущность любви да про то, что старый лорд Талли даровал бы больше супружеского счастья дочери, обручи он её с медведем, а не с Эддардом Старком. Джон до кровавой пелены злился на эти песни, мечтая перерезать глупым наглецам горло, чтобы не смели больше и пискнуть слова хулы об его отце. Он ведь своими глазами видел, что любовь отца к госпоже Кейтилин — самая искренняя и настоящая. Иначе получается, что Джон, пусть до сих пор и юнец зелёный, совсем ничего не смыслил в том, что же такое эта любовь. В тот день Джон дал себе зарок, что однажды наберётся храбрости и попросит отца чуть больше рассказать ему о матери. Может быть, даже назвать её имя. Но коварное время завихрилось невиданным зимним бураном, отцу всё было недосуг, и Джон никоим образом не желал навлечь на себя его гнев праздными просьбами. Недели предвкушения обернулись месяцами, те незаметно переросли в годы — Джон и сам не поспевал за временем. Вот они всей семьёю находят выводок считавшихся исчезнувшими лютоволков, и Джон обретает Призрака… А потом вороны приносят известие о том, что король Роберт вызывает лорда Старка в Королевскую Гавань.