Кататония [1]

      Она тянется к его лицу и сладко стонет в губы. Целует вызывающе, с языком, изучает его рот, ничуть не стыдясь того, как слюна стекает по подбородку. Всегда хочет его до безумия. Всегда сама. Просит брать ее грубо, нежно, в постели, на столе, у стены…       Он прижимает ее сильнее — шершавый бетон за спиной, его ладони жгут сквозь одежду. Она бессовестно выгибается, плачет от наслаждения и просит: «Сильнее… еще…» — в такт ненасытным толчкам.       Он слышит, как срывается ее дыхание, как хриплый стон проскальзывает сквозь его имя. Чувствует, как ее тело судорожно сжимается в оргазме, пока она снова и снова повторяет:       — Да… — шепотом.       — Да! — с криком.       — Да… — глаза в глаза.       Громче, тише. На выдохе, на вдохе. Каждое прошение врезается в него, вгоняет глубже в пламя, которое невозможно потушить. Ее ногти оставляют кровавые борозды на плечах, язык ищет его губы жадно, как будто хочет слиться с ним воедино, завязаться узлом на веки вечные. Мир рушится, исчезает всё — остается только ее запах, ее голос, ее соленая кожа под его зубами.       Он ненавидит прикосновения, но от ее — сходит с ума. У него никогда не было интимной близости, но воображение рисует откровенные сцены с детальной точностью. Буйство гормонов, что обычно приходится на подростковый возраст, настигает его в расцвете лет. Либо Джиюн просто подарила ему новый диагноз.       Одержимость.       Мания.       Обсессия.       Он просыпается на узкой койке с теснотой в штанах, но даже не смотрит вниз. Никогда не позволяет себе этого. Ни движения, ни секунды слабости. Тело горит. Он не прикоснется к себе ни за что на свете, как бы ни было плохо, как бы ни было больно. Не имеет права искать облегчения. Даже эти сны — уже преступление против нее.       Он сжимает кулак и со всей силы ударяет стену, оставляя очередной кровавый след поверх тех, что запеклись в бесконечных ночах до.       «Если так продолжишь, мы скорее сдохнем от простатита».       Закрывает глаза.       Каждый сон с Джиюн — как пытка. Он слышит ее голос, чувствует ее губы, ее ногти на своей коже так ярко, что иногда хватает себя за руки, проверяя — не остались ли настоящие царапины. Но как только приходит утро, он хладнокровно гасит всё внутри.       Донхён садится на жесткую койку, спина прямая, пальцы сжаты в замок. В помещении пахнет ржавчиной и холодом, слышно только далекое эхо шагов охраны.       Они не любили задерживаться у его камеры. Даже новенькие быстро учились проходить мимо. Заключенный почти не говорил, не просил и не жаловался. Но когда поднимал глаза от серой стены и просто смотрел — им казалось, будто он читает чужие мысли и взвешивает, стоят ли они жизни.       Каждый день — как капля кислоты. Он слышит голоса — один в ярости орет, другой плачет и зовет ее по имени. Иногда он боится, что сойдет с ума окончательно.       Для всех он уже был безумцем. Конец был предрешен, разум — поломан, сердце — разбито, тело — сдавалось. Лекарства, назначенные тюремным доктором, не давали должного эффекта. Единственное, за что он цеплялся в этом мире — это память о ней и тех моментах, когда Джиюн позволяла себе больше, чем должна была. Слова, прикосновения. Зачем поддалась ему тогда? Зачем призналась, что мечтала об этом, даже когда вся грязь всплыла наружу? Это было жестоко. И он не имел права жаловаться.       «Ну, давай, поплачь».       Он считает секунды.       Считает шаги охранников за дверью.       Считает удары сердца.       Считает вдохи и выдохи.       Отказывается от еды и засыпает, лишь когда тело не выдерживает насильственного бодрствования.       Он подхватывает ее на руки, срывает дыхание с губ, и Джиюн уже стонет на весу, вцепившись пальцами в его шею. Ее волосы липнут к лицу, кожа блестит от пота, их тела сливаются в хаотичном ритме. Грубость и нежность переплетаются — зубы и поцелуи, шлепки и шепот, стоны и смех, который звучит как отчаяние.       «А она хороша».       Пробуждение.       Очередной кровавый отпечаток на стене.       Очередная нетронутая порция вонючего варева на подносе.       Очередной счетчик в голове.       — Давно бы обратились, — бормочет врач, стараясь не встречаться с ним глазами. — Нога воспалена, вы же рискуете.       Медкабинет пах йодом и металлом. Его усадили на кушетку, и он вытянул больную ногу, безучастно наблюдая, как пожилой врач, побледнев, снимал повязку с огнестрела.       Сюда он приходил редко и только тогда, когда боль становилась невыносимой.       — Не беспокойтесь. До суда дотяну.       «Я бы не был так уверен».       И снова.       Ночь.       Или день.       Он не цеплялся за время суток.       Джиюн.       Откровенная, дрожащая, запретная, больше не держащая оборону. Она запрокидывает голову, пальцы вплетаются в его волосы, ногти царапают кожу на затылке. Он прижимает ее к себе, ощущая, как она тает, и сам теряется — где заканчивается ярость и начинается покорность.       Он целует ее до хрипа, до боли, до крови, будто хочет стереть границу между ними и впитать ее дыхание в свое. Шепот Джиюн рваный, но она не отталкивает — наоборот, обвивает ногами, требуя глубже, теснее. Ее тело отзывается на каждое движение.       И все же в этом было большее, чем похоть. Он ловил каждый ее взгляд — затуманенный, влажный, полный страха и страсти одновременно. Словно Джиюн знала: стоит ему остановиться — и она умрет от тоски, но стоит продолжить — и оба сгорят без остатка в том, чему они не позволили случиться. Донхён стискивает ее запястья, прижимает к постели, шепча горячо и грубо, но в каждом резком движении — любовь, дикое желание обладать и попутно сжечь весь мир, лишь бы никто не посмел отнять ее снова.       Когда она вскрикивает, выгибаясь, он сжимает ее лицо ладонями и впервые за все время позволяет себе шепнуть:       — Моя…       Сон обрывается так же резко, как вспыхивает.       Пустая камера, холодные стены, пот по спине, рваный вдох. Цикл из страданий до самой смерти.       Новый день.       Новый кровавый штрих на бетоне.       И чем дальше, тем яснее — он сгниет здесь, но больше не увидит ее.       Джиюн не вернется.       «И что дальше? Молча ждать смерти?»       «Мы же хотим одного и того же».       «Ее».       «Ты ни на что не годен, только и умеешь скулить».       «Ты знаешь, что нужно делать, Юнги».       «Ну же, позволь мне вести в этой партии».       «Лучше рискнуть всем, сжечь остатки прошлого, чем доживать дни в этой конуре, зная, что Она где-то там, а ты не сделал ничего, чтобы коснуться Ее снова».       В глухом коридоре гучисо заскрипели шаги, и Донхён поднял глаза от пустой стены. Его привели на встречу, и он уже знал, кто переступит порог. Государство обеспечивало любого заключенного адвокатом, но в его случае этого не требовалось.       Господин Чу не был простым юристом — он был старым псом семьи О. И под стать своим хозяевам — таким же скользким, хитрым и алчным. В свое время он помогал отцу переправлять деньги через офшоры, скупать недвижимость за границей через подставные фирмы, оформлял на Юнги первые активы после смерти старика. Умел молчать, когда молчание было дороже жизни. И лучше кого бы то ни было знал, что арестованные счета и имущество и О Юнги, и Джу Донхёна являлись лишь малой частью от тех средств, что принес «Эдем» за эти годы. Чу редко терял самообладание, но всегда умел чувствовать запах выгоды. И опасности.       «Донхён» взращивался не только на примере отца — у того были друзья и партнеры, из того же теста. Господин Чу, господин Джин и прочие беспринципные ублюдки.       Дверь комнаты со скрежетом открылась. Донхён сидел на металлическом стуле, облокотившись на стол. Бледный, но глаза блестели холодной решимостью.       Господину Чу было под пятьдесят, но выглядел он на бодрые сорок. Высокий и сухоплечий, он вошел, скользнув взглядом по охранникам и кивая, чтобы те вышли. На лицо его была натянута учтивая маска, но за ней легко угадывалась искра нездорового веселья.       — Милостивые боги, ну и видок! Юнги, мальчик мой, ты же не при смерти?       В ответ мужчина медленно улыбнулся.       — Не больше, чем обычно, господин Чу.       — Здоровый оптимизм нам пригодится. Влип ты по уши.       Он опустился на стул и отряхнул лацканы пиджака. Тут же заворчал:       — Меня трижды таскали на допрос, но эти следаки все такие же беспомощные. Как дети, ей-богу. Я им улыбался и пил их кофе. Мерзость редкостная. Итак.       Чу поправил запонки, взглянув поверх очков.       — У нас есть шанс изменить приговор. Ты ведь догадываешься? Будем настаивать на психиатрической экспертизе. Если суд признает тебя невменяемым, попадешь в клинику вместо пожизненного…       Донхён вскинул ладонь, прерывая:       — Меня более чем устроит пожизненное.       Адвокат фыркнул, будто услышал шутку.       — Ты спятил? Мы можем выкрутиться. У нас на руках куча козырей, — господин Чу начал загибать пальцы, — диагноз, болезнь, твое хорошее поведение. Денежки. Получишь клинику с бассейном и мягкими стенами. Будет лучше, чем на свободе.       — Мне нужна не свобода, — спокойно ответил Донхён, подаваясь назад, глаза сталью блеснули в полумраке камеры. — Мне нужен прокурор. Передадите ему кое-что прежде, чем он пришлет кого-то для допроса?       — Что за игры ты затеял? — адвокат усмехнулся, хотя в глубине глаз мелькнуло слабое понимание. — Прокурор не тот человек, кого можно прогнуть. Это выйдет тебе боком.       — Не попробуем — не узнаем, верно? Было бы, что терять.       Он протянул ладонь, и господин Чу, прищурившись, передал ему ручку. Достал из дипломата блокнот, пододвинул к центру стола.       — Я предполагал такой исход, поэтому оставил кое-что в банковской ячейке на имя вот этого человека. Свяжитесь с ним.       Короткий росчерк на бумаге.       «Эдем» — это не про ночные огни, свободу и парад запретных удовольствий. Не для него. Управление подобным местом наделяло властью куда большей, чем любой официальный титул. В его руках оказывались грязные секреты тех, кто в миру носил маску благодетеля. Бизнесмены, чиновники, звезды экрана — они приходили в «Эдем» за тем, о чем не говорят в приличном обществе.       Донхён знал каждую их слабость. В их пьяных признаниях, в подписанных бумагах, в чужих объятиях и маленьких преступлениях против собственной репутации — всё оседало в его личном архиве, как паутина. Ни отца, ни его самого невозможно было свалить одной лишь буквой закона, потому что с падением империи рушились жизни тех, кто считал себя вершителями судеб.       Головы уже летели стараниями Джиюн и ее бравой команды. Но, конечно, зацепило не всех. В ином случае, его дело не вел бы окружной прокурор Ан.       Адвокат посерьезнел впервые за встречу. По спине пробежал холодок, как в те дни, когда маленький Юнги впервые учился ломать людей взглядом.       — У тебя есть на него что-то?       — Все мы не без греха, верно? — он тонко улыбнулся и заметил, как адвокат напрягся сильнее. — Господин Чу, сделайте, о чем прошу. Вы же знаете, я в долгу не останусь.       Ночи тянулись вязко. Он лежал на жесткой койке, руки закинуты за голову, а мысли снова ползли к ней — туда, куда он клялся не ходить. Сон подкрадывался рывками.       Сначала Джиюн приснилась смеющейся. Она сидела на светлой кухне в его рубашке. Никакого сценического макияжа, никакой фальши, волосы собраны небрежно. Она болтала ногой, пока он готовил завтрак. Потом подошел, обнял ее за талию, и она подняла на него глаза — без страха, без осуждения. Просто она. Его Джиюн.       За тем приходили другие картины.       Джиюн смеялась и плакала одновременно, когда они стояли у панорамного окна пентхауса. Той самой ночью, когда он сорвал с себя маску и показал ей монстра, прятавшегося внутри. Но во сне всё было иначе. Он не пытался оправдаться, она не пыталась убежать. Вместо этого Джиюн шагнула к нему сама, обвила шею руками и прижалась так, будто собиралась растаять в нем. Их губы встретились — жадно, отчаянно, до боли в челюсти и железистого привкуса крови. Он чувствовал ее сердце — бешеное, хрупкое, такое близкое к его собственному. И когда стекло треснуло за спиной, они не сопротивлялись.       Другой ночью она стояла за решеткой камеры, смотрела на него взглядом, в котором было слишком много жалости. Он кричал, хватался за прутья, но она уходила прочь, растворяясь в белом свете.       Донхён просыпался, стиснув зубы так, что хрустела челюсть.       «Как же ты меня достал…»       «Она не вернется, смирись».       «Жди».       Прокурор Ан пришел лично. Без помощников, без свиты — как человек, который привык сам держать в руках самые скользкие дела. В серой комнате для допросов он выглядел чужеродно: безупречный костюм, седые виски, взгляд, привыкший смотреть на людей сверху вниз.       Донхён поднял голову, с хищной вежливостью встречая визитёра.       — Я не буду обсуждать то, что вы передали, — мужчина поставил дипломат на стол, щелкнул замком и не открыл, будто сам себе доказывая, что пришел не договариваться.       Донхён склонил голову набок, изучая лицо напротив:       — Ваше право. Не будем. Но тогда, боюсь, мы оба потеряем куда больше, чем хотели бы.       — Это угроза? — прокурор сжал пальцы на ручке портфеля.       Заключенный с покорным видом поднял скованные руки:       — Я бы не посмел.       — У вас нет власти. Вы в кандалах, и приговор очевиден.       — Ах… власть, — Донхён цокнул языком и улыбнулся, но в глазах не мелькнуло веселья. — Забавно, как она липнет не к должностям, а к страхам. Вы строили карьеру на том, что были непреклонны. Поэтому я лишь предупреждаю человека, которого глубоко уважаю.       Его непринужденный тон доводил господина Ана до белого каления слишком очевидно. Мужчина поморщился, прежде чем выплюнуть презрительное:       — Мне не нужно уважение такой безумной твари, как…       — Ай-ай-ай, прокурор Ан, не будем опускаться до оскорблений. Я ведь хочу вам помочь. Расследование набирает обороты стремительно. С каждым днем всплывает все больше имен, все больше фамилий. Как знать, когда следствие доберется до…       — Достаточно.       — …вашего сына. Одного или обоих сразу?       Прокурор побледнел, хотя отчаянно пытался не демонстрировать слабости.       — Отец воспитывал меня в строгости, учил «дисциплине» через боль. Потрясающая сила влияния. Он буквально своими руками вылепил ту «безумную тварь», которая сейчас сидит перед вами. День за днем через кровь, через слезы. Что поделать, каждый родитель воспитывает ребенка через призму собственного опыта.       Донхён безразлично пожал плечами.       — Вы построили блестящую карьеру. Честный, беспристрастный, справедливый слуга закона. В вашем присутствии мне почти стыдно за свои прегрешения. Так как же так вышло, прокурор Ан, что один ваш сын оказался шлюхой, а второй — продажным офицером, использующим связи отца?       По лицу господина Ана прошлась судорога.       У главного прокурора Центрального округа Сеула было два сына. И оба — бестолочи.       Младший — прилипчивый светский красавчик с ангельской улыбкой и порочной душой. Он сделал себе имя в шоу-бизнесе, стал актером, кумиром для молодых девушек. Спонсоров ему искать не приходилось, но пристрастия у него были специфические. В «Эдеме» он предпочитал обслуживать взрослых мужчин безвозмездно и с удовольствием. Как будто платил собственным телом за их молчание.       Старший — построил карьеру в правоохранительных органах и, придя на его порог, скоро стал тем, кто прикрывал клуб от проверок и скандалов, пользуясь фамилией и нужными связями.       Донхён знал об этом. Он собирал информацию на людей задолго до того, как они становились пешками в его игре. У него были досье на всех — партнеров, клиентов, айдолов, — как страховка на случай, если что-то пойдет не так. Контроль. Отец учил: «Выживает не тот, кто сильнее, а тот, у кого больше компромата».       Прокурор процедил:       — Я сделаю вид, что не слышал этого.       — Сделайте, — мягко согласился Донхён, чуть понижая голос. — Сделайте вид. Мы оба умеем это блестяще. Я делал вид, что был достойным сыном. Вы — что семья для вас важнее службы. А теперь мы сидим здесь, и я спрашиваю: зачем рушить столько жизней, когда можно позволить одной тихо дожить свой срок, а другой — остаться чистой?       Он тяжело выдохнул и изобразил задумчивость.       — Неловкая ситуация, да? С одной стороны семья, репутация и вполне возможный срок за посредничество, с другой — преступник с громкой историей, которому осталось не так много времени на этом свете.       — Вы добиваетесь перевода в клинику? — прокурор Ан сузил глаза.       Донхён покачал головой:       — Нет. Я прошу лишь не вставать у меня на пути. Вы же видели мою историю болезни, досье. Мне и впрямь осталось недолго, прокурор. Дорогостоящими лекарствами особо опасных преступников не балуют. Никто не удивится, что такой слабый человек умрет спустя какое-то время после суда. Да и поделом ему, верно?       Прокурор Ан молчал слишком долго, и Донхён знал: пауза значит больше, чем слова. Тот сидел неподвижно, но жилка на шее предательски пульсировала. Окружной прокурор привык ломать или спасать людей одним росчерком пера, но сейчас его судьбу вертел в руках презренный преступник.       — Смерть заключенного — это цепочка документов, свидетели, отчеты…       — Вы умный человек, — мягко перебил Донхён, его глаза засияли теплом, почти дружеским расположением. — Умный и влиятельный. Я верю, что вы найдете способ сделать так, чтобы никто не заметил мелкой ошибки в бумагах и замены тела в морге.       — Полагаете, я стану вам помогать?       — Полагаю, вы станете помогать себе.       Он улыбнулся, без радости, но с тем самым ядом, который делал каждое его слово весомым:       — Вы ведь мастер в искусстве вовремя закрывать дела, не так ли? Не спешите, обдумайте всё как следует.       Разговор был окончен.       Когда прокурор покинул допросную, ладонь, покоящаяся на столе, затряслась, как в припадке. Вторая рука, сжатая в кулак, тут же с грохотом прибила ее к столешнице. Лязгнули цепи.       — Ти-ише, герой. Переволновался? — Донхён тихо рассмеялся.       Наблюдавший эту картину охранник, едва войдя, насторожился.       — На выход.       Его осудили быстро — пожизненное, без права пересмотра. В газетах это назвали «редким случаем справедливости», но он видел, как прокурор Ан в зале суда сидел с лицом человека, которому переломали позвоночник, заставив держать осанку.       Тюрьма стала местом, где время теряло смысл. Он почти не ел, предложенные лекарства отправлялись в урну. Это было похоже на тихую казнь — он медленно душил собственное тело, выворачивая органы на изнанку.       «Черт. Не переусердствуй».       Но он терпел каждую боль, каждый спазм, потому что каждая мука была шагом к свободе.       Он продолжал видеть сны и всегда — Она. Будто в его жизни не было ничего кроме. Как помешательство. Он болен ею — здесь не нужны никакие медицинские заключения.       Иногда, ночью, он падал с койки на холодный бетон, сжимая грудь, будто пытался выцарапать сердце.       «Ну вот, Юнги, ты снова поранился».       А утром поднимался, улыбался как ни в чем не бывало, пугая сокамерников видом ожившего трупа, и продолжал ждать.       Чаще всего он был тише воды, но иногда злобно шипел, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Гребанная нога так и не перестает ныть. Продюсер, этот сукин сын, точно скрывал опасные таланты, а?       Охранники шептались: «Этот вконец спятил. Его место в психушке». Но среди них был один, который смотрел с жалостью и невыразимой болью. Совсем молодой парнишка.       Юнсо было двадцать два, он не окончил школу, не смог попасть в вуз и поступил на альтернативную службу. На щеках — юношеский румянец, в глазах — усталость, не положенная тем, кто только начинает жить. Он не любил эту работу, боялся криков и скрежета наручников, но долг перед семьей и кредиты тянули его сюда каждое утро.       Юнсо замечал, как странный, не похожий на других заключенный медленно умирает. Каждый день он видел кровавые следы на губах, каждую ночь слышал душераздирающие вопли. И всякий раз, проходя мимо камеры, боялся уже не бандитов внутри, а того, что воочию встретит смерть.       — Вы снова не ели, — тихо сказал Юнсо, опуская взгляд, будто боялся словесного удара.       — Почему тебя это беспокоит?       — Не знаю. Просто вы плохо выглядите.       Донхён усмехнулся, качая головой. Юнсо был слишком деликатен, описывая его внешний вид. Эдем — как же смешно на нем теперь болталось это клеймо. В жалком немощном безумце сейчас едва ли кто-то мог рассмотреть угрозу. Даже мальчишка увидел в нем не зверя, а возможного собеседника.       — Мой отец так же… мало ел, плохо спал, не лечился, на стройку ходил. Говорил, что всё в порядке. А потом просто… не стало его.       Донхён скользнул потухшим взглядом по юноше. Здесь, в этом месте, кишащем ворами, насильниками и убийцами, его присутствие казалось ошибкой.       — Жаль твоего отца. И тебя жаль. Ты слишком молод для такой работы.       Юнсо нервно сжал ремень формы.       — Я знаю, но у меня нет выбора. Мама пьет, сестра еще слишком маленькая. Если бы пошел в армию, дома совсем никого не осталось бы. Служба в тюрьме — единственный способ хоть что-то заработать.       — Не отчаивайся. И не позволяй этим стенам сожрать тебя.       — Вы тоже… не сдавайтесь.       Донхён прикрыл глаза и едва заметно улыбнулся.       Через неделю тюремный врач поднял тревогу — сердце на пределе, риск отказа других органов. В документах это значилось как «экстренная госпитализация», а в глазах Донхёна — «половина пройденного пути».       Когда двери госпиталя закрылись за ним, он позволил себе впервые за долгое время расслабить плечи. Даже смерть теперь работала на него.       В больнице было тихо и чисто — Донхён провел там пять дней, прикованный к аппаратам, наблюдая за тем, как на мониторах скачет пульс. Он был под охраной, но с каждой каплей морфина их подозрительность таяла.       «Он не жилец», — говорили медсестры. Даже охранники перестали держать руку на кобуре.       На шестую ночь всё было готово.       Господин Чу передал инструкции, прокурор закрыл глаза на «необходимые перемещения». Донхён чувствовал, как слабое сердце едва не выскакивает из груди, цепляясь за надежду, когда врач — тот самый, купленный — тихо шепнул:       — Господин, время.       «Ублюдок, только не откинься».       Инъекция. По вене растеклось что-то ледяное, глушащее. Тело перестало цепляться за реальность, и Донхён подумал, что если он действительно умрет — не так уж и страшно. Голос внутри заревел несогласно, с истерикой, но вскоре исчез вслед за остальным. Звуки поплыли, свет распался на белесые пятна. Дыхание стало редким, таким, что его приходилось угадывать, а не слышать.       Тревожно пискнул монитор. Цифры поползли вниз, но не сорвались в пустоту. Доктор позвал медсестру, охранник заглянул в палату, бросил презрительный взгляд и отвернулся.       — Давление падает.       — Он умирает.        — Туда и дорога.       Реанимацию начали поздно и без спешки, больше по протоколу, для видимости. Забавно. Подставным был один лишь врач — он исполнял свою роль. Остальные же непреднамеренно подыгрывали, просто желая выродку скорейшей смерти. Несколько ленивых нажатий на грудину, проверка зрачков, взгляд на экран. Врач устало выдохнул и, не поднимая глаз, произнес:       — Фиксируем.       Кто-то даже улыбнулся, хотя прекрасно видел, что Донхён еще дышал.        Простыня легла на лицо почти заботливо. Бумаги оформили быстро: диагноз был удобным, конец — ожидаемым.       Никто не заметил, как врач подменил тело. Настоящий покойник — без имени, без родных — исчез в пламени крематория. А Джу Донхён, все еще ледяной и белый, как смерть, покоился на металлическом столе, ожидая рассвета.       В холоде морга сознание возвращалось обрывками. Сквозь вату и гул Донхён ощущал мертвецкую тишину и далекий, тупой пульс где-то глубоко внутри — слабый, упрямый, не желающий останавливаться.       Через несколько часов дверь тихо скрипнула. Врач с лицом, скрытым маской, помог ему подняться, пустил по вене наркотик, заглушающий боль, сунул в руки форму санитара. Они вышли боковым коридором, слились с потоком персонала.       Такси ждало у черного входа. Адвокат Чу курил, опираясь на пассажирскую дверь. Донхён едва стоял на ногах, но мужчина поддержал его за костлявые плечи. Когда машина сорвалась с места, на руках оказался новенький паспорт гражданина Тайваня, авиабилет, документы на предстоящую операцию и сумка с наличными.       В самолете он не спал. Руки дрожали, дыхание то исчезало, то вырывалось из груди, как в приступе. Агония возвращалась, стягивала все мышцы, все кости, каждую нервную клетку настолько остро, что невозможно было определить источник. Он цеплялся за сознание через силу.       Сквозь мутное окно он видел облака и чувствовал пустоту. Благоволила ли ему судьба? Было ли это знаком свыше? Случайности ведь любят мерзавцев.       «Случайность? Ты не хотел жить, признай. Это я не дал нам сдохнуть».       Реализованный план лишь сильнее подтверждал то, насколько он опасен.       Но Донхён снова не умер.       Операция прошла успешно.       Обновленное сердце училось стучать заново.       Месяцы реабилитации.       Физиотерапия.       Временами он выходил на балкон вип-палаты, глядя на ночной Бангкок. Свобода пахла морской водой и специями. Голос в голове звучал слабо и тихо. Возможно, перенесенные телом тяготы на какое-то время приструнили едкого собеседника, как шоковая терапия. В прошлый раз так и было.       В мыслях же снова была лишь она.       Джиюн.       Может, он должен был исчезнуть окончательно. Стать тенью, чтобы ее свет не угас. Но он ушел в могилу и вырвался из нее ценой своей человечности. Чтобы что? Не вмешиваться? Остаться отпечатком в памяти? Мысль о том, что кто-то другой коснется ее, услышит ее смех, посмотрит в ее глаза и увидит любовь, вызывала ярость. И это липкое, черное чувство принадлежало ему. Не Донхёну. Ему.       Нет.       Всё это — намеренное самоистязание, подкупленные люди, даже смерть, обведенная в документах жирной линией — было ради одного. Ради того, чтобы увидеть ее снова.       Коснуться ее снова.       Забрать ее себе.       Даже если ради этого придется утянуть ее глубже в собственную тьму.       По правде, он уже и сам до конца не понимал, кто он такой. Что он такое.       И однажды утром доктор тихо сказал:       — Вы можете уехать.