***

      Третья чашка кофе остыла ещё до того, как я сделал второй глоток. Мой рабочий день закончился четыре часа назад. На столе — гора бумаг, показания свидетелей, протоколы, схемы эвакуации. В голове — шум, как от включённого телевизора без сигнала. Белый, монотонный. Жужжание, в котором теряются мысли. На столе лежит начатая пачка сигарет. Уже вторая за сегодняшний день. В голове всплывает, как Джойс говорила, что я стал слишком много курить. Хотя куда ещё больше. Вспоминаю, что она просила меня стараться сдерживаться и укладываться хотя бы в одну пачку в день. И я обещал… «Прости, милая, я снова не сдержал обещание.»       Пожар в торговом центре. Официальная версия — короткое замыкание. Несчастный случай. Погибли десятки. Люди — простые, местные. Все думали, что этот новый Starcourt будет глотком свежего воздуха для Хоукинса. Новый фасад. Улыбающаяся вывеска. Чудо капитализма. А в итоге — погребальная урна, закрытые гробы и допросы, в которых мы не можем говорить ни слова правды. Снова и снова переписываем доклады. Выкидываем «изнанку», убираем упоминания о русских с автоматами под торговыми павильонами, и уж тем более не пишем про монстра — огромное мясное месиво, сделанное из наших же людей. Плакаты «Пропал без вести» теперь кажутся откровеннее любой нашей бумаги.       Я обещал Оди, что вернусь сегодня вовремя. Получается, уже второе обещание, которое я не смог сдержать. В обед взял в видеопрокате пару новых кассет с фильмами. Мы хотели сегодня устроить совместный кино вечер с Джойс и парнями, а также с попкорном и сладостями. А сейчас эти чертовы кассеты лежат в бардачке моего вонючего «Блэйзера», который чудом удалось найти в лесу и починить, а я снова сижу тут и думаю, сколько раз ещё мы будем затирать реальность, прежде чем кто-то начнёт складывать куски головоломки и увидит, что картина получается куда более тёмной, чем «случайная трагедия».       Один парень из ФБР уже приходил. Гладкий, выбритый, с пустыми глазами. Он видел отчёты. Сказал: «Работайте с тем, что можно доказать. Остальное — оставьте на совести судьбы и других более серьезных людей». Отличная формулировка, чтоб сказать: «Заткнись и не мешай». А я не могу. Потому что знаю, что всё это не кончилось. Потому что знаю, кого мы оставили там, внизу, и что это может вернуться. Потому что это не просто пожар.       Я вытираю лицо рукой и беру очередную сигарету из пачки. Сейчас это единственное, что держит меня в сознании. Мне не страшно. Я уже прошёл через ад. Просто устал врать. Устал видеть мёртвых детей. Устал быть шерифом в городе, где правда — это преступление, а чудовища прячутся не под кроватью, а под торговым центром.       И чёрт возьми… я просто хотел быть дома сегодня. Хотя бы сегодня.       Сигарета догорает между пальцев. Тусклый свет от лампы моргает — кажется, проводка в участке никуда не годится. Ещё одна бумажка для списания бюджета. Я бросаю папку на стол, в которой мы «официально закрыли» расследование пожара в Starcourt. Закрыли. Залили бетонной ложью. Хотя внутри всё ноет — как заноза под кожей.       Я еду домой молча. Радио не включаю. Знаю, там будут новости — те самые, которые мы сами и написали. «Шериф Хоппер благодарит пожарных за самоотверженность» или «Шериф Джим Хоппер герой, который вместе с пожарными спасал детей Хоукинса». Как же передергивает, когда слышу «Джим Хоппер» и «герой» в одном предложении. Порой тошнит от самого себя.        Подъезжаю к дому. На крыльце свет. Даже знаю кто не спит. Или Джойс или Оди, а могут и обе. Они чувствуют всё, даже когда я ничего не говорю.        Открываю дверь. Пахнет жареным сыром. Оди сидит на диване с книгой, но даже не притворяется, что читает. Глаза на меня. Полнейшая тишина. Только старая напольная лампа гудит. — Прости, — говорю. Голос хриплый, будто не говорил целый день. — Задержался.       Она кивает. Медленно. Ничего не спрашивает. Подходит, обнимает меня крепко, без слов. Уткнулась в грудь, как тогда, когда ещё не знала, что такое семья. А теперь знает. И всё равно держится. Моя девочка. — Я принес кассеты, — добавляю виновато.        Она смеётся тихо. Слёзы на глазах — не знаю, от смеха или от облегчения, что я живой. Наверное, и то, и другое. После произошедшего она стала больше переживать за меня. Как будто что-то почувствовала в ту ночь.        Мы садимся на диван. В тишине слышно, как за окном стрекочут сверчки. Всё вроде спокойно. Но я знаю — это ненадолго. — Всё закончилось? — спрашивает она.       Я смотрю на неё. Прямо в глаза. Те самые, что видели вещи, которые взрослые бы не вынесли. — Нет, — отвечаю честно. — Но сегодня... мы дома. Этого достаточно. Пока что.       Она кивает. Снова обнимает. И в этот момент мне почти удаётся поверить, что всё правда — что есть хотя бы одна ночь, когда мы в безопасности.       Через пару минут из спальни вышла заспанная Джойс, кутаясь в свой вязанный кардиган.  — Ты приехал, — расслаблено произнесла она и улыбнулась. — А я что-то задремала немного.        Когда мы выбрались из-под завалов — в прямом и переносном смысле — я думал, всё, что хочу, это выспаться. Несколько дней подряд, без звонков, без монстров, без чёртовых лживых отчётов. Но оказалось, что больше всего я хотел просто быть с ней.  С Джойс. Той самой, с которой мы через всё это и прошли. Которая никогда не сдавалась, даже когда весь город считал её сумасшедшей. Которая не просто спасла детей, а вытащила меня — не из подземелий, а из того болота, в которое я сам себя загнал за эти годы.       После того, как все немного пришли в себя и начали делать вид, что всё нормально, я завел разговор про встречу в Энзо. Я, честно говоря, не был уверен, что она всё ещё хочет. Но она пришла. И выглядела так, будто тоже устала откладывать. Мы почти не говорили о прошлом. Впервые за долгое время — без разговоров о пропавших людях, порталах и кодах. Только вино, простые слова, и она  напротив. Смеётся, шутит, поддевает меня за галстук. О да, я свихнулся и надел долбаную удавку. А я даже не злюсь. Просто смотрю и думаю: «А какого чёрта мы так долго тянули?» Когда мы вышли из ресторана, я сказал: — Слушай, может не будем снова откладывать? Кто знает, что нас ждёт через неделю? Она кивнула. Просто. Без пафоса. Как будто уже давно решила, просто ждала, пока я скажу первым. После сказанного, у обоих как будто груз с плеч упал. Мы той ночью столько целовались, с ощущением, что мы снова подростки, впервые узнавшие, что такое влюбленность. Вернулись со свидания только под утро.        Где-то через неделю, может меньше, она передумала продавать дом. Говорит, «слишком много всего здесь произошло, хорошего и плохого». А главное — здесь выросли её дети. И теперь растёт моя дочь тоже. Мы перевезли вещи. Не много — я не особо держусь за шмотки. Самое важное было — это Джейн. Она сразу нашла себе место. В комнате Уилла. Он, кстати, не возражал — даже наоборот, кажется, ему стало спокойнее, когда в доме снова шум, смех, запах еды.       Теперь у нас утренние завтраки — с Джонатаном, который вечно опаздывает, с Оди, которая научилась делать блины (иногда сгоревшие, но мы не жалуемся), с Джойс, которая тихо напевает под нос, пока варит кофе. Я вздыхаю. — Вам не стоило меня ждать, — говорю, стараясь, чтобы это прозвучало просто.  — Надо было ложиться. Они обе смотрят на меня почти одинаково — с упрямством.  — Ты сам-то понял, что сказал? — приподняв бровь, произнесла Байерс. — После истории с Уиллом, я не ложусь спать, пока точно не буду уверена, что все дома.  Я пытаюсь что-то сказать, но не нахожу слов. Может, и не надо. Мы всё также сидим с Оди в обнимку. Я целую её в макушку и ловлю её взгляд.  — Всё, марш в кровать, — мягко говорю. — Я дома. Всё в порядке. Она кивает, но прежде чем уйти, крепко обнимает нас обоих — сначала меня, потом Джойс. Молча. В этом объятии — вся её жизнь. Столько потерь, и всё же она учится держаться. Не за вещи, не за стены. За людей.       Когда её шаги затихают в коридоре, я наконец позволяю себе выдохнуть. Подхожу к Джойс. Она тянет руки мне навстречу, и я обнимаю её, крепко, медленно, будто боюсь, что если отпущу снова что-то сломается в этом мире. Она утыкается мне в плечо, и я шепчу: — Я так соскучился. Прости. Я хотел прийти раньше. Хотел, чтобы у нас был кино вечер, как мы все и планировали.  Она чуть отстраняется, смотрит на меня с нежной улыбкой. — Он ещё будет, — говорит. — Мы просто… попробуем провести его завтра. Я смеюсь тихо. Этот её спокойный голос — как якорь. И в этот момент я понимаю, что могу быть просто мужчиной, который приходит домой. Не шерифом. Не «героем». Просто Хоппером. Я зажмуриваюсь на секунду, вдыхая запах её волос. Мы зашли в спальню, в которой был теплый приглушенный свет.  — Иди пока в душ, я расстелю постель.  Я беспрекословно послушался и направился в ванную.        Горячая вода немного сбила гул в голове. Я стоял под струёй, опершись ладонями о кафель, и думал: странно, как быстро можно привыкнуть к тому, что тебя дома кто-то ждёт. Раньше возвращение в пустой дом казалось привычкой, теперь — чем-то невозможным. Даже душ теперь не просто смывает пыль и запах сигарет, а как будто стирает всё, что было до этого вечера.       Когда я вышел из ванной, в футболке и трениках, в спальне горела тёплая лампа у кровати. Джойс лежала на своей половине — подогнутая нога, её любимая старая пижама, те самые очки, которые она никогда не признаёт, что носит. Она размазывала крем по рукам — привычное, почти бессознательное движение. Заметила, что я вошёл, но ничего не сказала. Только бросила на меня короткий, тёплый взгляд. Тот, в котором нет ни вопросов, ни обиды — только понимание.       Я лёг рядом. Одеяло прохладное, но рядом с ней — тепло. Мы не говорим. Она знает, почему я задержался. Знает, что сейчас в участке — один сплошной ад. Ложь, дыры в отчётах, давление сверху, сотрудники, уставшие придумывать всякие небылицы. Они не понимают, почему их Шериф не говорит им правду, а лишь орёт на них, когда они путают детали несуществующей истории.        Она сняла очки, спрятав их в тумбочку, выключила свет, и мы остались в полумраке. Я чувствую, как её рука едва касается моей. Я чувствую жуткую усталость, местами даже беспомощность.  Лежу, смотрю в потолок и думаю: чёрт, сколько же ей пришлось пережить. Столько боли, столько страха. Сын, которого чуть не забрал этот другой мир. Второй сын, который пытался быть сильнее, чем положено подростку. И всё это время она стояла. Не ломалась. Не кричала. Просто шла вперёд, с этим упрямым огнём внутри. Хрупкая? Нет. С виду, может быть. Но внутри она камень. Вулкан. Я знал таких — но никогда не думал, что один из них будет со мной рядом, в моей постели, под этим самым одеялом.       Я смотрю на неё. В темноте видно только очертание её лица. Слегка морщит нос, как всегда, когда думает. Может, не спит. Может, просто ждёт, пока я перестану бороться со своими мыслями.       Мне всегда казалось, что я тот, кто защищает. Такой у меня крест — с детства. Отец ушёл рано, мать всё время работала. Потом армия. Потом война. Потом — трупы, дела, бесконечные «справиться самому». Я привык быть тем, кто держит оборону. Тем, на кого надеются, когда всё летит к чёрту. Но с Джойс… всё по-другому. С ней я всё ещё хочу быть защитой — но при этом, чёрт возьми, она сама становится моей. Как будто рядом с ней я впервые могу выдохнуть.       Я до сих пор вспоминаю, как она полезла в эти проклятые тоннели под городом. Все эти вьющиеся лианы, запах гнили, воздух, будто затянуто плёнкой. А она со своими тонкими руками, с лицом, в котором страх смешивался с решимостью, шла туда, чтобы найти меня. И ведь у неё тогда был Боб. Добрый, простой парень. Я уважал его. Правда. Он пытался сделать её счастливой, и, возможно, мог бы. А она всё равно пошла за мной. Прямо в пасть того ада. Не задумываясь. Без гарантии, что вернётся. Без гарантии, что я жив. Когда я это понял, что она выбрала меня тогда, не словами, а действием — будто бы мир под ногами немного сместился.       Я всё думал, почему? Я не мужчина мечты. Не принц из сказки. Да в конце концов я обычный сломленный депрессивный алкоголик-наркоман, черт возьми.  А потом понял: у Джойс сердце такое… оно не измеряет, кому сколько «положено». Оно просто тянется к тем, кто нужен. Она любит — по-настоящему. Без условий, без страховки, без «если». С ней мне хочется быть лучше. Не ради медалей, не ради статуса. Ради неё. Ради того, как она смотрит, когда я вхожу в кухню с чашкой кофе. Ради того, как она касается моей руки, будто проверяет — я здесь, я цел. Ради того, что она умеет слушать даже тогда, когда я молчу.       Да, я всё ещё хочу оберегать её. От всего. От боли, от страха, от очередного кошмара, который может вылезти из-под земли. Я бы встал перед ней хоть против всего хренова правительства, хоть против очередного мясного монстра, если потребуется. Но правда в том, что она и сама — моя броня. Моя гавань. Рядом с ней исчезает тот вечный шум в голове. Та тревога, с которой я не справляюсь. С ней всё становится… проще. Тише. Ты можешь быть шерифом, солдатом, кем угодно — но когда Джойс смотрит на тебя, ты просто человек. Тот, кого хотят рядом. И это стоит больше, чем любые богатства и блага этого сраного мира.  Иногда мысли — как трясина. Стоит только оступиться, и уже проваливаешься по грудь. Не в страх, не в панику — я давно отвык от этого. Скорее — в глухую тяжесть. В воспоминания. В лица, которых больше нет. В решения, о которых никто не должен был узнавать. В ту вину, что не уходит даже с горячей водой душа или утренним кофе. Просто живёт где-то рядом, будто второй тенью.       Джойс рядом дышала ровно, но я знал — она чувствует. Всегда чувствует. И точно — через минуту она шевельнулась, пододвинулась ближе, и мягко, без слов, уложила голову мне на плечо. Её ладонь легла мне на грудь — точно в тот самый узел, где всё сжато.       Она не спрашивала. Не лезла с "что случилось?" — знала, что там, в голове, нет простого ответа. Просто медленно вела ладонью по моей груди, плечу, шее — таким мягким, почти невесомым движением, будто вытирала пыль с чего-то давно забытого. В её прикосновениях было больше, чем тысяча слов. Там было: «я здесь», «ты не один», «возвращайся». И я возвращался. Как будто выбирался из-под воды.       Моя рука легла на её спину, обнял её крепче. Почувствовал, как она прижалась ближе, и внутри что-то дрогнуло. Тихо. Почти болезненно. Как от нежности, которую не заслужил, но получил.       Я повернулся к ней, провёл рукой по щеке, по волосам. Поцеловал. Сначала в губы — мягко, бережно, будто благодарю за сам факт её близости. Потом в шею — там, где она замирает на секунду и выдыхает, чуть заметно. — Я люблю тебя, — шепчу. Словно боюсь, что иначе они не прозвучат как надо. — Больше всего. За всё. И… спасибо. Она открывает глаза, смотрит на меня чуть удивлённо, будто не понимает, за что именно я благодарю. А я и сам не могу всё объяснить. Потому что она спасла меня не в тот день, когда вытащила из тоннеля. Не только. Она спасала меня каждый раз, когда верила, что я ещё не окончательно сломался. Когда не отмахнулась от моего ворчания, когда открыла дверь, даже если я стучал слишком поздно. Когда осталась. Когда просто была. И в тот же момент Джойс словно затаила дыхание. Её ладонь, которая только что спокойно скользила по моей груди, вдруг замерла. Ничего не сказала. Только на мгновение чуть-чуть напряглась, будто поймала сигнал, который не ожидала услышать сейчас. Может, вообще не верила, что услышит его от меня. И я понял — я ведь не говорил этого. Не вслух. Не вот так, когда между нами — тишина, кровать, лампа на тумбочке и ничего больше. — Ты... — начала она, но тут же запнулась. Не от неуверенности, нет. Скорее от того, что слова не сразу пришли. И это нормально. Потому что я знал: она всё поняла. Я усмехнулся — немного неловко, но искренне. — Похоже, я не говорил тебе этого раньше. Хотя, наверное, должен был тысячу раз.       Она лежала, не отводя от меня взгляда. Но в этих глазах было что-то новое. Словно я что-то нарушил. Не в плохом смысле — просто затронул внутри неё такую глубину, о существовании которой даже она, возможно, забыла.       В какой-то момент она чуть сжалась. Не от страха — от напряжения. От того, что это слишком важно, чтобы принять с ходу. И я увидел, как её взгляд метнулся к тумбочке. К лампе. Ей захотелось включить свет. Чтобы увидеть моё лицо. Чтобы убедиться. Чтобы... зацепиться за что-то материальное, привычное, настоящее. Она подняла руку, почти дотянулась до выключателя, но замерла. И вместо этого медленно опустила ладонь мне на щёку. Большой палец осторожно скользнул по небритой коже — будто проверяла, есть ли я на самом деле.       Она молчала. Просто лежала, прижавшись ко мне, как будто мои слова ещё звенели у неё в ушах. Не исчезли. Не осели. А всё ещё вращались где-то внутри — как снежный шар, который встряхнули слишком сильно, и теперь нужно время, чтобы всё снова стало на свои места. Раньше — давно, до всего этого, — я, может, и обиделся бы. Взял бы и замкнулся. Превратил бы её молчание в доказательство, что я сказал слишком много, слишком рано, слишком неправильно. Но не сейчас. Не рядом с ней. Я чувствую это каждый день. Каждый раз, когда она касается меня, когда смотрит, когда поправляет воротник моей форменной рубашки, когда смеётся над моими глупыми шутками, даже если они звучат уже в пятый раз. Нет, мне не нужно было слышать «я тоже тебя люблю», чтобы знать. Её пальцы всё ещё лежали на моей груди — слегка дрожащие, но тёплые, живые. И в этом прикосновении было столько признания, что никакие слова бы не смогли перевесить.       Я провёл рукой по её волосам, медленно, чтобы она знала — я рядом. Что не обиделся. Что не жду ничего, кроме того, что у нас уже есть. И всё же... она подняла взгляд. Тихо, с какой-то почти виноватой нежностью. — Я просто... — прошептала, — Я не хочу, чтобы это прозвучало меньше, чем ты сказал. Я улыбнулся. — Джойс. Ты мне уже сказала всё. Просто быть рядом со мной — это и есть ответ. Она уткнулась в меня сильнее. И я почувствовал, как внутри неё что-то отпустило.       Мы лежали так, пока не уснули. Спокойно. Без тревоги, без страхов, без пустоты между телами. Я держал её. И она — меня. И, может быть, больше и не нужно.       Если это и есть любовь — то она тёплая. Тихая. Надёжная, как якорь в самой глубокой воде. И я, Джим Хоппер, который прошёл сквозь смерть и изнанку, наконец понимаю: это мой берег.       И я остаюсь.