1

      Будильник взрывается в 5:30 утра, вонзаясь лезвием в воспалённое сознание. Не просто звук, а визг пытки, вырывающий из зыбкого забытья. Волна боли окатывает тело, словно ледяная вода, заставляя судорожно выдохнуть. Всхлип вырывается непроизвольно, утопая в спёртом воздухе комнаты. Холодный пот выступает на лбу, склеивая волосы в липкую, отвратительную массу. Дыхание прерывистое, поверхностное, словно он задыхается. Стиснув зубы, Брест пытается не стонать. Больно, больно, больно...       Володя разлепляет веки, ощущая их тяжесть, словно на них положили груз. Полумрак спальни кажется враждебным, давящим, словно он хотел задавить Пограничного. Он с трудом фокусирует взгляд, различая очертания мебели. Каждая мышца протестует тому, чтобы подняться и пойти на КПП, словно их растягивают на дыбе. Внутри, где-то глубоко, разгорается огонь. Неутолимая жажда, первобытное желание, которое не имеет ничего общего с любовью или нежностью, но требует выхода, подчиняя себе волю. Жажда трахаться, спариваться, спариваться, спариваться, сука, как животному.       Собрав остатки сил, он медленно садится, опираясь на дрожащие руки, которые вдобавок ннпрятно липнут к мокрой от смазки простыне. Голова кружится, словно карусель, перед глазами пляшут темные пятна. Попытка опереться на ноги оборачивается приступом тошноты и пронизывающей дрожью. Ноги подкашиваются, не желая держать его вес. Брест тяжело дышит, пытаясь унять подступающую дурноту, вцепившись побелевшими пальцами в край кровати.       С трудом добравшись до кухни, он наливает себе стакан воды. Пальцы не слушаются, заставляя воду плескаться по сторонам, вымачивая и без того липкую от пота ладонь. Вода холодная, нет, ледяная, обжигающая горло, безвкусная, как будто язык потерял способность ощущать что-либо, кроме боли. Лишь ненадолго приносит облегчение иссушенной слизистой, даря обманчивое ощущение прохлады.       Омега достаёт из аптечки ампулу. Маленькая стеклянная колбочка, наполненная золотисто-янтарной жидкостью, блестит при тусклом свете, словно драгоценность. Только это не драгоценность, а яд, его временное спасение и проклятие. Он знает, что, приняв его, он лишится части себя, отдаст свою природу на растерзание химии, ёбаной химии, что разрушит его организм. Володя долго смотрит на ампулу, словно пытаясь найти в ней ответ, прежде чем решиться.       Наконец он резко ломает хрупкое стекло. Острый запах подавителя, запах чего-то химозного, мерзкого, заполняет комнату, вызывая новый приступ тошноты. Брест разводит лекарство (так вообще подавители может назвать?) в стакане, осушая одним глотком. Боль притупляется, отступая на второй план, но вместе с ней приходит чувство опустошения. Он уже не чувствует себя собой, словно его личность растворилась в химическом растворе, оставив лишь оболочку, послушную воле долга. Как же Володя ненавидит это хуёвое чувство и такое же хуёвое состояние.             Заставляя себя подняться, Пограничный надевает форму. Жесткая ткань царапает раздражённую кожу, а тугой ремень сдавливает живот, усиливая дискомфорт. В паху неприятно липко. Ощущение влаги становится невыносимым, сука, до невозможности невыносимо. Запах усиливается, становится почти осязаемым. Дурман его течки, терпкий, манящий, но для него каждый ёбаный раз — горький, отвратительный. До одури вызывало желание быть выебанным до потери сознания и обслюнявленной подушки его альфой. Тяжёлый запах окутывает тело, проникая в сознание. Володя чувствует, как он [запах] становится сильнее, как привлекает чужое внимание. Особенно остро его ощущает обоняние, обострившееся от боли и напряжения. Он знает, что этот запах привлекает альф. Он ненавидит эту хуйню и ненавидит себя за такое.       С трудом застегнув пуговицы, Брест выходит из квартиры, поправляя воротник формы, словно пытаясь спрятаться за ним. Шаг дается с трудом, каждый из них отзывается новой волной боли, словно его режут изнутри. Он идет на автобусную остановку, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам, пряча покрасневшие от бессонной ночи глаза от любопытных взглядов прохожих.       В автобусе было до изнеможения страшно. И почему, блять, в такое время настолько много альф?! ***       На КПП Володя старается держаться прямо, вытягиваясь в струнку, словно глотая аршин. Спина, и без того ноющая, болела ещё и из-за этого. Он ощущает на себе взгляды коллег, пристальное внимание проезжающих в Польшу альф и сочуственные взгляды омег. Чувствует, как их ноздри слегка расширяются, улавливая исходящий от него аромат. Он знает эти взгляды — любопытство, жалость или похоть. Всегда так.       Брест знает, что его запах, терпкий, сладковатый, как зрелые фрукты, выдает его состояние. Он становится своеобразным маяком для альф, невидимой сетью, притягивающей к себе внимание. Обострённое внимание, непроизвольные взгляды, задерживающиеся чуть дольше положенного, особенно, сука, на бёдрах и талии, нескрываемый интерес... Самое мерзкое — альф не волнует метка. Омега невольно притягивает к себе внимание, словно беспомощная бабочка на ярком свете. Маскирует это строгим выражением лица, профессиональным видом, вымученной улыбкой. Он — пограничник. Он должен быть собранным, незаметным, профессиональным.       Но внутри нарастает паника.       Боль накатывает волнами, то отступая, то возвращаясь с новой силой. Внизу живота какой-то, блять, адский комок, сплетённый из скрученных мышц и горящих нервов. Володю накрывает волной неутолимого желания. Горячая волна заливает тело, вызывая дрожь и слабость. Его разум мутнеет, и он старается отгородиться от этого, сконцентрироваться на работе, уйти вглубь себя. Хочется здесь и сейчас, с его истинной, блять.       Он старается не думать об этом, но воспоминания настойчиво возвращаются. Касания Оли, её смех, запах... Брест вспоминает их последнюю встречу, её нежные губы на его шее, её руки, обвивающие его тело, укусы до крови... Разум будто специально подкидывает ему эти воспоминания, разжигая пламя желания до предела. Он чувствует, как слёзы подступают к горлу, а в груди всё сжимается от щемящей тоски.       Он пытается сосредоточиться на своей работе, но это оказывается практически невозможным. Каждое движение отзывается острой болью, как будто лезвие пронзает его тело. Ему приходится напрягать все мышцы, чтобы оставаться прямо и не выдать свою слабость. Запах, преследующий его, становится невыносимым. Ему кажется, что он пропитал все вокруг, от него некуда деться.       В перерыве омега идет в столовую, надеясь хоть немного отвлечься, но чувствует лишь подступающую тошноту. Вид еды вызывает отвращение, запах кажется приторным и удушающим. Он берет чашку воды, но руки дрожат, расплескивая её на стол. Пограничный просто пьет холодную воду, пытаясь хоть немного прийти в себя, хоть на пару минут заглушить этот ад, бушующий внутри него.       Во второй половине дня боль становится невыносимой. Володя чувствует, как силы покидают его, как самообладание трещит по швам. Перед глазами все плывет, в висках набатом стучит кровь. Любой шум, даже банальный шорох одежды, кажется пиздецки громким. Брест старается сохранять непроницаемое выражение лица, но маска сползает, обнажая муку. Он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться, не закричать, не упасть на колени, моля о пощаде. Он – пограничник. Он должен быть сильным. Он должен выдержать. ***       Смена тянется, как вечность, каждое мгновение – словно удар плетью по паху. Наконец, стрелки часов на КПП складываются в шесть вечера. Володя с облегчением, граничащим с отчаянием, сдает пост сменщику, едва волоча ноги. Кажется, что кости размягчились, мышцы атрофировались, и он вот-вот рухнет на землю, не в силах больше сдерживать рвущее его на части изнутри дикое желание.       В автобусе, как назло, полно людей. Володя пытается вжаться в угол, стать невидимым, но тщетно. Он ощущает на себе косые взгляды, чувствует брезгливость и похоть, смешанные в отвратительный коктейль, тарается не смотреть ни на кого, уставившись в мутное окно, но чувствует, как по спине пробегает холодок. Володя чувствует себя грязным, истерзанным, одиноким, словно выброшенным на обочину жизни.       Его форма, всегда такая аккуратная и опрятная, сейчас влажная, липкая, помятая. Запах, его собственный запах, смешанный с потом и химией подавителей, сводит с ума, въедаясь в кожу, в сознание. Ему кажется, что он пропитался им насквозь, что от него уже никогда не избавиться. Ему хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в толпе.       Пограничный заходит в квартиру, захлопывая дверь с такой силой, что дрожат стекла. Срывает с себя форму, швыряя её в угол, как отслужившую своё тряпку. Она падает на пол бесформенной кучей, и он чувствует облегчение, словно сбросил с плеч тяжкий груз, раздевается, ощущая, как одежда прилипла к телу, как зудит кожа, раздраженная жесткой тканью.       Под душем горячая вода обжигает, но не приносит долгожданного облегчения. Она смывает пот и грязь, но не может смыть боль, не может унять дрожь, не может заглушить тоску. Он стоит под струями воды, закрыв глаза, пытаясь представить себя в объятиях Оли. Представить, как её руки гладят его спину, как она шепчет ему слова утешения, как он вдыхает её запах, такой родной и успокаивающий, как она жмётся к нему в особо интимные моменты...       Он выходит из душа, наспех вытирается полотенцем, чувствуя себя еще более уязвимым, чем прежде. Отражение в зеркале пугает: бледное лицо, темные синяки под глазами. Володя выглядит как тень самого себя. Он не выдерживает этого взгляда, отворачивается. Ебучая течка.       Брест садится на диван, дрожа всем телом, и тянется к телефону. Пальцы плохо слушаются, и он несколько раз промахивается по кнопкам. Наконец, набирает номер Гродно. Гудки кажутся бесконечными. Сердце сжимается, как ледяной ком.       Неманская не отвечает.       Володя оставляет голосовое сообщение, едва сдерживая рыдания. Голос дрожит, срывается, и он говорит сбивчиво, сумбурно, пытаясь передать всю свою боль, всю свою тоску, всю свою безнадежность. Он просит её приехать скорее, умоляет о помощи, зная, что звучит жалко и беспомощно. Но блять эта боль от ощущения пустоты и желания быть наполненным сводит с ума. Ещё сводит с ума смазка, медленно, но верно пачкающая всё, куда сядет или что наденет омега.       Закончив говорить, он отбрасывает телефон в сторону, уткнувшись лицом в подушку. Беззвучно плачет, давая волю слезам, которые он так старательно сдерживал весь день. Слёзы текут по щекам, оставляя на подушке мокрые дорожки. В этом он чувствует хоть какое-то облегчение, как будто выпускает пар из перегретого котла.       Через некоторое время омега приходит в себя, вытирает лицо, чувствуя себя еще более опустошенным, чем прежде. Он садится, обхватив себя руками, пытаясь согреться, но холод идёт изнутри, сковывая его тело.       Он закрывает глаза, пытаясь отвлечься. Представляет себе Брестскую крепость, её мощные стены, выдержавшие столько атак. Он представляет себя её частью, сильной, непоколебимой, способной выдержать любую боль. Но сегодня он чувствует себя слабым и беззащитным, как тонкий росток, сломленный бурей.       Он знает, что ему нужно перетерпеть. Он знает, что Оля скоро будет рядом. И эта мысль, словно маленький огонёк в темноте, не дает ему окончательно потерять надежду.