Глава 2

Эли выныривает из сна, будто из-под воды — резко, с шумным вдохом, как человек, слишком долго державшийся под поверхностью. Хотя вряд ли это можно было бы назвать сном. Это было не забытье, а тревожное покачивание в тумане, где каждый кадр — его голос, его руки, его дыхание у самой кожи. Тело вздрагивает при каждом воспоминании, будто само хочет стереть то, что не может принять. Она вскакивает с кровати — неуклюже, с предательским дрожанием колен. Ступни касаются холодного пола, и от этого прикосновения будто по позвоночнику пробегает ледяная змея. Комната чужая. Воздух — затхлый, будто пропитан шепотом и тяжелыми снами других женщин, ночевавших здесь до нее. В углу — сумка. Та самая. Словно немой свидетель того, кем она была еще вчера. Эли бросается к ней с отчаянной яростью, будто хочет выцарапать из ткани остатки своей свободы. Все содержимое летит на пол — с глухими ударами, шорохом, звоном пустых флаконов. Она роется, руки дрожат, пальцы не слушаются. И наконец — банка таблеток. Простой пластиковый цилиндр, а в ее глазах — последний бастион контроля. Над разумом. Над болью. Над воспоминаниями. Но только она прижимает банку к груди, как резкий, глухой стук в дверь пронзает комнату. Эли вздрагивает, как будто кто-то выстрелил рядом. Банка едва не выскальзывает из пальцев. Дверь открывается — без приглашения. Он входит. Охранник. Высокий. Плечистый. С равнодушием в глазах, которое страшнее любой агрессии. Она уже видела его дважды. Первый раз — когда еще держала подбородок высоко. Второй — когда вернулась сюда, сломанная, как выброшенный зонт после урагана. — А, ты уже встала. С добрым утром, пташка, — его голос маслянистый, как давно нечищенная сковорода. В руках — темная коробка, которую он ставит на стол, будто подношение. Его взгляд медленно скользит по Эли — от ног к лицу, будто оценивает, прикидывает, ищет то, за что зацепиться. И останавливается на таблетках. — Поаккуратнее с этим дерьмом, — губы кривятся в ухмылке. — Ворон не любит, когда разум его игрушек затуманен химией. «Игрушек». Слово хлещет, как пощечина. Эли напрягается, сильнее сжимая банку. Внутри поднимается злость — теплая, колючая, как ржавчина под ногтями. — Ворон? — спрашивает она, приподняв бровь. Голос хрипловат, будто проснулся вместе с нею и еще не понял, где они. — Твой хозяин, — коротко бросает он. — А у Ворона имя-то есть? Или только перья? — усмешка у нее на губах больше похожа на оголенный оскал. Ей хочется плюнуть. Закричать. Бросить этой коробкой в лицо. Он тяжело вздыхает, будто перед ним не человек, а тупая школьница. — Поверь, пташка, тебе не нужно знать его имя, — он кивает подбородком в сторону черной коробки. — Ворон сказал, чтобы ты надела это. Эли медленно берет коробку. Крышка поддается с мягким щелчком — и внутри вспыхивает красное. Белье. Шелковое. И черное платье. Облегающее. Беззащитное. — Красное белье и черное платье, — выдыхает она, сквозь зубы. — Прямо форма ведьмы из борделя, да? — Это не бордель, — говорит он тихо. Но в голосе — металл. — Это воронье гнездо. Ты теперь в его клетке, девочка. Постарайся не каркать громче, чем нужно. А то тебе быстро укоротят твой клювик. Он разворачивается резко, будто устал от ее вопросов, от ее огня, от ее присутствия. Но на пороге замирает. — Меня зовут Джей, — говорит он, не оборачиваясь. — Если что-то нужно будет — можешь обращаться ко мне. Дверь захлопывается за ним так, будто ставит точку. Или гробовую крышку Эли остается стоять в тишине. Коробка в руках будто обжигает ладони, хотя ткань внутри — мягкая, почти ласковая. Красное белье переливается в полумраке, как кровь под светом лампы. Платье — идеально сидело бы на теле, подчеркивая изгибы, подчеркивая уязвимость. Словно приглашение. Словно метка: «это его». Она медленно ставит коробку на кровать. Смотрит на нее сверху вниз — как на вызов. И вдруг внутри что-то вспыхивает. Не страх. Не покорность. А злость. Бунт. — Надень, — прошипела она, будто слышала его голос снова. — А может, пошел ты к черту. Эли открывает шкаф. Там — ее рваные джинсы, старый черный топ. Изношенная ткань, но в ней — она сама. Не витрина. Не кукла. Не лакомство. Она надевает красное белье. Медленно. Почти нарочно. Потому что да, оно красивое. Да, оно сидит идеально. Но все остальное — будет ее выбором. Она не отказывается — она дерзит. Джинсы садятся плотно. Колени в прорезях. Топ — короткий, открывающий живот. Волосы она собирает в высокий небрежный хвост, намеренно оставляя пряди выбиваться. В зеркале отражается не девочка, которую он хотел. Отражается ярость в теле. Колючесть. Стальной блеск во взгляде. Она шепчет себе в отражение: — Я не его. Даже если он так думает. А потом разворачивается, резко открывает дверь и выходит в коридор. Шаг уверенный. Спина прямая. И внутри — зреет шторм. Потому что если он думал, что сломал ее за одну ночь — он очень сильно ошибся. Лестница встречает Эли скрипом. Воздух особняка днем будто другой — не такой вязкий, не такой мрачный. Солнце, пробивающееся сквозь витражи, делает стены почти теплыми, иллюзорно домашними. Как будто кто-то накинул плед на лицо монстра. На первом этаже — девочки. Кто-то в махровом халате цвета вина, с пучком на макушке, пьет кофе и листает телефон. Кто-то — в спортивных легинсах, с ковриком под мышкой, выходит на задний двор. Из гостиной доносится глухой смех и фоновый гул сериала. Еще одна — сидит у окна, закутавшись в плед, и курит, выпуская дым прямо в светлый луч. Они не бросаются. Не кидаются фразами. Но их взгляды — режут. Оценивают. Приклеиваются к ней, как мухи к меду, который им не предложили. И сразу — тишина. Сладковатая, липкая, напряженная. Та самая, где ничего не сказано, но уже все понятно. Стая почуяла чужую кровь — и притихла. — Ну надо же, — протягивает блондинка с идеальной укладкой, наливая себе кофе. — У нас тут новая звезда. — Ага. Видимо, у нее особые привилегии, — вторая фыркнула, не глядя. Эли не отвечает. Просто идет мимо, будто вообще не слышит. Голова высоко, спина выпрямлена до хруста в позвонках. Шаг — будто каждое движение отмерено, как у актрисы на чужой сцене, где за каждым углом — ловушка. Внутри все сжимается, горит, дрожит — но снаружи она ледяная. Не потому что сильная. А потому что не хочет показать, как сильно их слова попали в цель. — Милая, ты хотя бы зеркало перед выходом видела? — почти ласково, но с ядом в голосе, говорит кто-то из глубины дивана. Какая-то блондинка устроилась в углу, почти растворившись в тени. В пальцах — сигарета, дым от которой поднимается лениво, как будто дразня весь этот тихий спектакль. Она не вмешивается, не говорит, не двигается — но взгляд цепкий, холодный. Словно она сканирует, вгрызается глазами, отмечает каждое движение Эли. И запоминает. Не просто из любопытства. А как те, кто уже был в мясорубке — и умеет распознавать свежую кровь. Эли разворачивается к девочкам медленно, как хищник, решивший повернуться к стае шакалов. Улыбка всплывает на губах — тонкая, режущая, как лезвие бритвы. Не радость. Не издевка. Чистый вызов. Сухо. Остро. Как предупреждение. — А вы всегда так весело встречаете новеньких? Или только тех, кого он выбирает сам? Одна из девушек открывает рот, будто готова что-то бросить ядовитое — но сталкивается с ее взглядом и тут же захлопывает пасть. Кто-то в стороне фыркает — не от веселья, а от раздражения, как будто проглотил занозу. — Посмотрим, сколько ты протянешь, — говорит блондинка, отпивая глоток. Эли бросает последний взгляд — острый, как обломок стекла, и разворачивается, будто захлопывает за собой дверь в это вязкое болото. Идет дальше, не ускоряя шаг, хотя каждый мускул внутри кричит: «Беги». В груди — барабанный бой, как перед боем. Сердце не просто стучит — оно молотит ярость, страх, адреналин. Но тело — неподвижный лед. Ни дрожи. Ни колебания. Только выученная выдержка, как броня на свежей ране. На секунду ей даже кажется, что она победила. Пока не слышит за спиной: — Он уже в зале. И он тебя видел. Голоса за спиной глохнут. Шаги замирают. Воздух густеет, как перед бурей. Она оборачивается. Он стоит на верхней ступеньке лестницы. Ворон. Тишина в особняке становится почти осязаемой, как если бы сам дом задержал дыхание. На нем черная рубашка, слегка расстегнутая — достаточно, чтобы под тканью угадывались очертания тела. Легкий полумрак обнимает его силуэт, как пепел обволакивает тлеющую головню. Он не двигается. Только смотрит. И этого достаточно, чтобы холод прошелся по коже Эли, как лезвие. Глаза — серые, глубокие, как омут, в который летишь с разбитой высоты. Тяжелые, как гроза, нависшая прямо в затылок, с той тягучей предвестностью, от которой кожа сама лезет в мурашки. В них не было ни гнева, ни удивления. Только — невыносимо плотная тишина. Такая, которая всегда приходит перед тем, как небо раскалывается пополам и рушит все, что еще стояло. Он делает один шаг. Второй. Спускается медленно, с пугающей точностью, будто каждый его шаг — приговор. Каждое движение отточено, как у хищника, приближающегося к добыче, которая сама пришла в его логово. Девочки расступаются без слов, без взглядов, как волны перед чем-то неизбежным — не кораблем, а бурей. Тишина — не просто мертва, она звенит. Никто не дышит. Никто не осмеливается шелохнуться. Будто мир стал хрупким, как стекло, и любое движение может его расколоть. Подходит. Близко. Настолько, что воздух между ними становится невыносимо плотным, как будто весь особняк вдавливается в эту точку. Его взгляд медленно скользит вниз — не просто изучающий, а прожигающий. От ее подбородка — к тонкой линии шеи, к ключицам, где кожа дрожит едва заметно, к обнаженному животу под дерзким топом. И ниже — к рваным джинсам, словно специально подобранным, чтобы плевать в его правила. Взгляд задерживается. И это молчание — громче любой ярости. Пауза. Долгая. — Интересный выбор, — его голос, как обугленный бархат, впивается под кожу. — Учитывая, что я велел тебе надеть платье. Он не повышает тон. Его голос — ледяной шепот сквозняка в глухом подвале. Но Эли чувствует, как пол под ногами будто становится вязким, словно сама реальность начинает расползаться. Кажется, стоит сделать шаг — и она провалится. Не в пол. В него. Он приближается сзади, медленно, почти беззвучно, как тень, что растет в закатном свете. Касается ее плеча — нежно, но с такой силой тишины, что мурашки вспыхивают вдоль позвоночника. Этот жест — не ласка. Это клеймо. Будто он не просто обозначает границу, а вдавливает в нее свою волю. — За мной. Он отходит, не глядя, как будто заранее уверен в ее шаге. Без угроз. Без лишних слов. Просто зная, что она пойдет. Кабинет. Дверь захлопывается с сухим, коротким звуком, как затвор капкана. Эхо уходит по стенам, и с ним — остатки воздуха. Он подходит вплотную. Ни крика. Ни злости. Только ледяной, точечный голос: — Я дал тебе выбор. И ты решила поиграть в бунт? Эли замирает. Грудь сдавлена, дыхание неровное, будто воздух в комнате стал плотным, как расплавленный воск. Сердце колотится так громко, что кажется — он его слышит. Она открывает рот — но не успевает выдохнуть ни слова. Он не дает. Одним резким движением — хватает за пояс джинсов и дергает вниз. Ткань с хрустом сдается. Пуговица отлетает и с глухим звоном ударяется о стену. — Зато белье — ты все-таки надела, — усмехается. Не весело. Сладко-ядовито. Его пальцы скользят по ее животу, чуть нажимая, как будто проверяя, насколько глубоко можно зайти. Затем — ниже, по линии трусиков. Там, где тонкая ткань вдруг кажется огнем. Эли выгибается, сжимается, дыхание сбивается. Живот дергается. Мурашки ползут по позвоночнику, как крошечные язычки пламени. Губы прикусаны, чтобы не застонать — потому что в этом было бы слишком много признания. Он разворачивает ее лицом к столу, прижимает локтями. Холод дерева впивается в кожу, как шок. Пощечина не телу — самолюбию. Она чувствует, как сама становится предметом. И это... чертовски пугающе и возбуждающе. — Первый урок, — шепчет он, обжигая дыханием ухо. — Если хочешь провоцировать Ворона — умей потом выжить. Первый шлепок — глухой, звонкий, по голому бедру. Жаркая боль взрывается под кожей. Второй — сильнее. Третий — уже с рывком, с выдохом, в котором слились похоть и власть. И в этом ритме — что-то древнее, первобытное. То, от чего тело Эли дрожит, а разум захлебывается. Она кусает губу. Слезы подступают к глазам — не от боли, а от перегруза. От того, что внутри разрывается тонкая грань: между ненавистью и желанием, страхом и возбуждением. Он как будто вбивается в ее нервы, вгрызается в инстинкты. Он наклоняется ближе, губами почти касаясь ее шеи. Дыхание — обжигающее, тяжелое. От него — как от огня под кожей. — Ты еще не знаешь, как красиво ты стонешь, — шепчет он, сжимая кожу на ее бедре, оставляя след. — Но узнаешь. И в этот миг Эли знает: он прав. Потому что ее тело уже отвечает. Даже если душа сопротивляется. Но внутри — крик. Глухой, растянутый, беззвучный. Ее разум мечется, как птица, запертая в стеклянной клетке: каждый удар — не только по телу, но и по тому, кем она себя считала. Она ненавидит его. До судорог в челюсти. До оглушающего стука крови в ушах. Ненавидит — за этот жар, расползающийся под кожей, как яд. За то, что он чувствует ее глубже, чем она сама себя. За то, что читает ее не глазами — кожей, пульсом, дыханием. За то, что она стоит, не двигается, не бьется — не потому, что боится, а потому что в нем есть что-то дикое, первобытное, стыдно-прекрасное. Что-то, перед чем тело само сдается, даже когда душа кричит: «Нет». Дрожь в ней — не от страха. Это зов. Больной. Животный. Неумолимый. "Я не сломана," — почти молитва, стиснутая в зубах. — "Я просто не знаю, как выжить рядом с ним и остаться собой." Она не плачет. Слезы горят, как кипяток, собираясь на нижних веках, грозя сорваться в любой момент. Но не падают. Потому что если упадут — он увидит все. И это будет не слабость, а признание. А она еще не готова быть до конца разобранной. Не готова стоять перед ним — голой не телом, а душой. Слишком страшно признать, что он уже добрался глубже, чем кто-либо до него. Что он уже внутри. Тишина между ними становится густой. Напряженной. Он молчит. Она тоже. Но это уже другая тишина. Она знает: он что-то решает. И потом — голос, снова спокойный, почти деловой: — Через десять минут выезжаем. В клинику. Ворон ведет сам. Руки — на руле, взгляд — вперед. Профиль — резкий, как обрыв, о который разбиваются те, кто подходит слишком близко. От него пахнет кожей, дымом и чем-то железным — запах оружия, власти, хищника. В машине играет тихий индастриал-трек — рваный, с пульсирующим басом, будто он настроен на биение его собственного сердца. Эли сидит, прижавшись к двери, будто та — единственный оставшийся ей щит. Она не задает вопросов. Не смотрит на него. Но внутри все пульсирует. Пальцы дрожат на коленях, стиснутые, как будто удерживают себя от крика. Ком в горле не рассасывается. Он — не страх. Он — непонимание. Яд, растекающийся медленно. Как можно хотеть того, кого ненавидишь? Как тело может звать того, от чьего прикосновения сжимаешься? Почему даже его молчание — будто приказ, который подчиняет без слов? Она не находит ответов. Только напряжение. Только жар, который никуда не уходит. И только ощущение, что этот путь — не просто дорога в клинику. Это дорога в еще более глубокую клетку. Клиника встречает стерильностью. Все слишком белое, слишком гладкое. Воздух пахнет хлоркой и чем-то сладковато-искусственным. Полы блестят, будто натерты до зеркала, а стены светятся неживым светом ламп. Но пугает не это. Медсестры. Они выглядят так, будто только что вышли с кастинга для порно с медицинским уклоном: идеально ровные волосы, форма, которая больше подчеркивает грудь, чем скрывает, макияж, неуместный для раннего утра. Их улыбки — пластиковые, растянутые, и в каждом взгляде сквозит приторное подчинение. Эли хочется усмехнуться. Или сбежать. Или выцарапать себе лицо, чтобы никто не смотрел так, как эти женщины смотрят на него. А потом — щелчок. — Мистер Блейк, добро пожаловать, — голос медика льстив, слишком тягуч, слишком сладок. Блейк. Это слово врезается в нее, как игла. Что-то внутри сжимается. Не от страха. От узнавания. Словно оно — из прошлого. Из подвала памяти. Из детства, в котором слишком много крови и слишком мало ответов. Она не показывает виду. Но внутри все цепенеет. Она смотрит на него — и впервые думает: кто он на самом деле? Это имя не уходит. Блейк. Оно гудит в висках, как отголосок старой сирены. Что-то щелкнуло — и не закрылось. Она чувствует, как прошлое начинает подниматься из-под пепла, но не может поймать ни одного образа. Только ощущение: это имя она слышала, когда все вокруг было еще хуже, чем сейчас. Когда стены пахли страхом, а руки — были чужими и грязными. Он чувствует ее взгляд. Поворачивается к ней вскользь — и в этих серых глазах снова ничего. Ни эмоции. Ни тепла. Ни даже раздражения. Только абсолютная, выжигающая пустота. Обрыв — не в скале, а в человеке. Бездна, которая не зовет и не угрожает, — она просто есть. И если в нее заглянуть, можно не выбраться обратно. В ней — молчаливая уверенность в том, что все, на что он смотрит, уже его. — Ты идешь или нет? — голос сухой, как щелчок затвора. Она вскидывает подбородок. Дерзко. Резко. Не потому что готова — потому что если не поднимет голову сейчас, если не выпрямится — утонет. В нем. В этой стерильной лжи. В себе. Грудь будто сдавлена ремнем. Горло режет изнутри. Но взгляд — острый, зеленый, как стекло в солнечном свете. Лучше сломаться снаружи, чем позволить ему увидеть, что внутри уже трещит. — Что, сам анализы брать будешь? Или просто пришел проконтролировать, чтобы я не сбежала через окно? Он не отвечает сразу. Просто смотрит. Долго. Тяжело. И в этой паузе — не раздражение, а что-то другое. Будто он раздевает ее до костей не глазами, а внутренним знанием. Будто слышит не вопрос, а все то, что она пытается в себе заглушить: страх, сопротивление, искру. Будто читает ее между вдохов. Видит суть. И это знание в нем — холодное, уверенное, властное. Как у того, кто уже сломал не одну, но в этой — хочет задержаться дольше. — Я всегда смотрю, что мое. Даже если это всего лишь кровь. И Эли вдруг становится холодно. Не от температуры — от слов, что проникают под кожу, как шприц с ледяным ядом. Потому что это не шутка. Не бравада. Это — его суть, обнаженная и бесстыдная. Он не пугает, он констатирует. И в этой уверенности нет сомнения: он действительно считает ее своей. Без документов. Без спроса. Как дыхание. Как привычку. Как часть себя, от которой он не откажется. Никогда. Когда они выходят из кабинета, врач что-то говорит про "результаты будут готовы через несколько часов" — подчеркнуто бодро, деловито, как официант, предлагающий десерт. Ворон достает из внутреннего кармана толстую пачку наличных и передает доктору. Деньги выглядят... чересчур. Даже по меркам этого места. Даже по меркам той уверенности, с которой он держится. Эли ощущает, как что-то в ней снова сжимается — не от страха, от настороженности. От вопроса: зачем так много? И за что именно он платит? Доктор улыбается слишком широко. Слишком низко кланяется. Слишком быстро исчезает. Они идут к машине молча. Садятся. Внутри — снова тишина. Та, что не давит, а сковывает, как ледяная пленка на воде. Эли смотрит в окно. Потом — медленно, не поворачивая головы: — Так значит, ты Блейк? Ее голос — сухой, ровный. Без интонации. Но с подтекстом. Такой вопрос можно задать только в двух случаях: если ты совсем глупая. Или если у тебя хватит наглости смотреть зверю в глаза, когда он не в клетке. Он не отвечает сразу. Только руль слегка скрипит под его пальцами. — Впервые слышу, чтобы кто-то называл имя так, будто это приговор, — бросает он спокойно. — Тебе это что-то дало? — Пока нет, — Эли поворачивает голову. Их взгляды встречаются. — Но ты ведь не хочешь, чтобы я начала копать, да? На его губах появляется что-то похожее на усмешку. Но это не веселье. Это предвкушение. — Копай, — говорит он тихо, почти ласково. — Только не удивляйся, если то, что найдешь, встанет за спиной и будет дышать тебе в шею. Он хрипло усмехается, коротко, почти беззвучно — и в этой усмешке сквозит что-то пугающее, полубезумное. Джокерское. Будто в нем живет еще кто-то, кто не выходит на поверхность просто так. — Я ведь не прячусь, зайка, — добавляет он, не глядя. — Я просто жду, когда ты сама дойдешь до глубины. И снова — тишина. Но теперь в ней что-то другое. Словно она уже сорвалась в кроличью нору. И он — ее персональный безумец на другом конце тоннеля. Они возвращаются в особняк. Тишина в машине тянется до самого подъезда — вязкая, пропитанная мыслями, которые лучше не озвучивать. Как только дверь машины захлопывается за спиной Эли, Ворон уходит вглубь дома, не оглядываясь. Его шаги — тяжелые, размеренные. Он исчезает за дверью своего кабинета, как будто ее больше не существует. Как будто сцена в клинике — просто еще одна глава в книге, которую он давно знает наизусть. Эли остается в холле. Несколько секунд — одна. Пространство будто раздвинулось, выпуская ее в тишину. Ноги ноют, как после долгой дороги, но она не двигается. Не потому что боится. Потому что еще не знает, как правильно встать в эту реальность, где все уже изменилось. А потом — голоса. Поворот шеи. Взгляды. Они ее видят. — Только не говори, что он сам повез тебя на анализы, — раздается голос Тэсс, тягучий, как мед с ядом. Эли чуть морщит лоб, словно вопрос настолько банален, что она не сразу понимает, в чем подвох: — А что, это необычно? В ответ — хохот. Резкий, с хрипотцой, будто пущенный сквозь зубы. Он не веселый — он ядовитый. Липкий, как дешевый глянец, и злой до дрожи. Смеются не потому что смешно, а чтобы укусить. — Детка, мы тут по два года — и нас возили его шавки. А ты... ты даже не дала — и уже на переднем сидении. Надеюсь, хоть в рот до клиники дала? Может, у тебя пизда особенная? Секунда молчания. Внутри у Эли — вспышка. Не искра — взрыв. Как будто кто-то вцепился изнутри в сердце и рванул. Грудная клетка сжимается, но снаружи — ни звука, ни жеста. Она не реагирует. Ни бровью. Только взгляд. Ледяной. Прямой. Как прицельный выстрел. В нем нет слов. Только обещание: еще один раз — и кто-то сгорит дотла. И тут — голос из угла. Спокойный, как выстрел: — Оставьте ее. Лучше бы вам спросить, почему он впервые сел за руль. Не потому ли, что ваши ротики — больше не радуют? Блондинка с сигаретой в пальцах встает медленно, будто ей лень тратить силы на резкость. Стряхивает пепел с ленивой точностью, как будто делала это тысячу раз на чужих костях. Даже не глядит на Эли — но чувствуется: видит все. Сканирует. Отмечает. Запоминает. — А ты, мышка... не дрожи. Он тебя выбрал. Это не спасает. Но, по крайней мере, делает интереснее. И Эли впервые чувствует: в этом аду — среди фальши, злобы и цепких взглядов — кто-то не хочет ее проглотить. Не облизывается на слабость. Не хрустит костями чужой боли ради скуки. Кто-то просто смотрит — и не тянется схватить. И в этой тени, наполненной дымом и усталостью, вдруг становится на миг чуть легче дышать. Но тишина длится недолго. — Ну что, хозяйская сучка теперь с охраной? — шипит Лора, красивая, злая, с тонкой улыбкой, от которой хочется умыться. Эли даже не поворачивается. Просто уходит дальше вглубь зала, но плечи напряжены, как канат перед обрывом. — Эй, с тобой разговаривают, — Лора хватает бокал с вином со стола. — Или думаешь, если тебе повезло посидеть на переднем сидении, можно и не отвечать? Лора делает шаг вперед и, не моргнув, выливает темно-красное вино прямо на Эли. Жидкость стекает по ее плечу, по груди, по животу. Вино — как кровь. Тепло. Ярко. Демонстративно. Зал замирает. Эли не двигается. Грудь тяжело вздымается. Внутри — раскаленный металл, который не может выйти наружу. Щелк. Это звук ладони по щеке. Лора вскрикивает, отшатнувшись. Никки стоит перед ней, не меняя выражения лица. — Попробуешь это еще раз — я тебе этим же бокалом гланды прополоскаю, — говорит она тихо. Без злобы. Без эмоций. И от этого — страшнее. Она поворачивается к Эли. Их взгляды встречаются. Никки кивает подбородком: — Пошли. Эли идет за ней. Медленно. Мокрая. Горячая. Опустошенная. Но в этой мгновенной связке жеста и защиты есть что-то, от чего внутри чуть отпускает. Никки не говорит ни слова, пока они не доходят до комнаты. — Ты молодец, что не ответила, — только бросает на выходе. — Но если когда-нибудь захочешь — я рядом. Комната. Дверь за ними захлопывается, и на секунду тишина становится почти уютной. Почти — потому что внутри Эли все еще дрожит. Никки садится на край кровати, вытягивает ноги, закуривает. В окно падает бледный дневной свет, но он не делает комнату светлее — только подчеркивает, как тускло все вокруг. Эли молча тянется к шкафу, достает чистое белье и полотенце. Брови сведены, губы сжаты в линию. Вино уже подсохло на коже, прилипло к груди, к ребрам. Пахнет липко, как вина после драки. — Чего ты ждала? — спрашивает Никки, не глядя. — Тут редко кого встречают с аплодисментами. Особенно если он на тебя смотрит. Эли не отвечает. Только перекидывает полотенце через плечо и вытаскивает резинку для волос. — Они тебя боятся, — говорит Эли наконец, тихо. — Не так, чтобы кричать. Но когда ты подошла — в зале будто выдохнули. Никки усмехается, выпуская дым. — Потому что я уже не играю. И потому что я не вру себе. Тут почти все делают вид, что это "работа". Что можно научиться хотеть этого, если красиво платят. А я просто помню, кто я была до всего этого. И почему мне плевать, кого это злит. Эли садится на край кровати, напротив. — А почему ты со мной? Ты же могла ничего не сказать. Могла ржать вместе с ними. Никки гасит сигарету в пустой чашке. — Потому что ты не фальшь. Даже когда молчишь. Потому что ты еще не разложилась внутри. А значит — за тебя есть смысл встать. Пока ты еще живая. Эли долго смотрит на нее. В глазах — что-то между благодарностью и болью. Но слов нет. Только кивок. Она поднимается и идет в сторону душа. — Не переживай, — бросает Никки ей в спину. — Этот дом всех сожрет. Но тебя — он сначала попробует понять. Дверь в душ закрывается. А в комнате остается дым и тишина, в которой впервые не хочется кричать. Ночь в особняке снова была пропитана плотью. Где-то за стенами ее комнаты — стоны, пьяный смех, удары бокалов, шепоты, слипающиеся с поцелуями. Звук кожи о кожу, приглушенный ритм тел, запах табака, алкоголя и возбуждения — будто сам дом выдыхал грех. Все это накатывало волнами: то ближе, то дальше. Но никогда — по-настоящему не исчезало. Эли лежала на спине, не двигаясь. Простыня слиплась с телом. В груди будто затаилась дрожь, похожая на животную. Она не помнила, как прошел день. Только голоса. Взгляды. Тот странный ужин, где ее игнорировали, но смотрели — слишком долго. И тишину после. После клиники он не приходил. Ни слова. Ни взгляда. Ни одного знака. Как будто исчез. Как будто... наказал пустотой. И это злило ее сильнее, чем если бы он закричал, ударил, трахнул. Потому что пустота — заползала в грудную клетку. Потому что эта пауза была не пощадой, а пощечиной. Она не знала, ждал ли он, что она сама придет. Или просто играл в тишину. Но это сводило с ума. Она попыталась уснуть. Закрывала глаза. Считала вдохи. Прокручивала сцены из детства. Вспоминала мать. Вспоминала приют. Даже запах плесени и старого матраса. Но каждая мысль — возвращалась к нему. К его голосу в клинике. К пальцам, что касались, будто запоминали форму ее боли. К словам: "Ты моя. Даже если не признаешь". Она вздрогнула. Повернулась на бок. Обняла подушку. Зарылась лицом. Но жар не уходил. Он жил под кожей. Он будил тело раньше, чем она могла его остановить. И потом — сон. Короткий. Рваный. Яркий. Ворон стоял в ее комнате. Тень. Без рубашки. Глаза — как пепел. Он прижимал ее к стене. Касался. Дышал в шею. Входил медленно. Глубоко. Слова — не слышались, но чувствовались внутри. Она стонала. Проснулась — резко, как от толчка. Вся в поту. Сердце колотится. Ткань между ног влажная. Пальцы дрожат. "Нет. Нет. Это не он. Это не я. Это не должно быть во мне." Эли встала. Голая. Подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение. Кожа — бледная. Взгляд — чужой. Губы распухшие. Зрачки расширены. "Он уже внутри. Не телом. Сутью. Я теряю себя." Тело дрожало, но не от страха. От понимания. Если она останется — она перестанет быть собой. Она натянула джинсы. Топ. Накинула худи. Волосы — в пучок. Босиком — к окну. Приоткрыла. Холодный воздух ударил в лицо. Особняк не спал. Он жил, шумел, дышал телами и стонами, как черное сердце, которое не знает тишины. Она села на подоконник. Вдох. Еще один. Нога — наружу. Потом вторая. Она уже была наполовину снаружи. Готова. Под ногами — клумбы, узкая тропинка, за ней — тень сада, где шептались ветки и вспыхивали огоньки сигарет. "Шаг — и я исчезну. Шаг — и я спасу себя." И в этот миг — будто ток скользнул по спине. Сильная рука схватила ее за волосы. Резко. Больно. Ее втащили обратно, как куклу. Спина ударилась о подоконник, пятки скользнули по полу. Она не успела вскрикнуть — только захрипела от резкого вдоха. Он. Он был здесь. Все это время. Ворон. Он вдавил ее в стену, грубо, всем телом. Дыхание — горячее, будто пламя. Лицо — рядом, опасно близко. В глазах — ярость, жгучее обладание, невыносимое напряжение. — Ты хотела уйти? Она молчит. Только дышит — порывисто, срывающимся горлом. В теле — паника, но не страх. Что-то другое. Пугающее. Возбуждающее. — Думала, я не остановлю? Он хватает за запястья. Поднимает над головой, вдавливает их в стену. Эли извивается — не из-за боли, а от того, что все тело пульсирует. — Скажи это. Что ты не моя. Молчание. Зрачки Эли расширены. Губы дрожат. Он чувствует ее дыхание на губах. Он видит, как ее бедра напрягаются, как дрожит живот — и чувствует жар, поднимающийся от нее, плотный, тягучий, предательский. Даже сквозь джинсы — он знает. Потому что ее тело уже выбрало. Потому что она не отстранилась, не замерла. Она прикусила губу, а глаза — блестят. И это значит — поздно. Он усмехается. Горько, хищно. Как волк, у которого сорвали ошейник. — Ты не умеешь лгать, зайка. Пауза. Плотная, как горячий дым между телами. — Я трахну тебя — не как хозяин. А как предупреждение. Чтобы ты не забывала, кому принадлежишь. Чтобы твое тело помнило меня, даже если твой разум будет твердить, что нет. Я врежусь в тебя не только телом, но запахом, болью, жаром, голосом. Так, чтобы каждая твоя дрожь ночью звалась моим именем. Потому что ты моя. Целиком. Без условий. Без выхода. Он срывает с нее худи. Под топом — нет белья. Она вздрагивает, но не сопротивляется — он вдавил ее в стену всем телом, прижал так плотно, что воздух между ними исчез. Грудь подрагивает от дыхания. Он смотрит — и глаза темнеют. Его рука скользит вниз, по животу, к поясу джинсов. Дергает. Пуговица слетает. Молния скользит вниз, как нож. Он стягивает джинсы до колен, не отрывая от нее взгляда. Под ней — те самые красные трусики. Она их надела. Тогда. Для него. И сейчас — тоже на ней. Он медленно проводит пальцами по внутренней стороне ее бедра, скользит вверх, засовывает руку под ткань. Его пальцы находят влажность — теплую, плотную, жадную. Он замирает на секунду. Губы искривляются в тени усмешки. Его голос становится ниже, почти рычанием: — Ты горишь для меня даже, когда хочешь сбежать. Вот почему ты не уйдешь. Он разрывает боковины — и ткань падает, как кровь на пол. Она хочет отвернуться — но он берет ее за подбородок. — Смотри на меня, пока я вхожу в тебя. И входит. Сразу. Глубоко. Без прелюдий. Без мягкости. Она выгибается, всхлипывает — от боли, которая вспыхивает внизу живота, но тут же превращается в жар, растекающийся по бедрам. Его член разрывает ее изнутри, как напоминание: она — захваченная, пойманная, использованная. Внутри — жгучее ощущение, как будто натянутую струну с силой тянут до предела. Ее тело предает — становится влажным, откликается ритму. Слезы подступают к глазам — не от страха, от того, что она чувствует: с каждой минутой контроль ускользает. Она хочет остановиться, но бедра сами двигаются навстречу. Сердце колотится. Мышцы дрожат. Он держит ее за горло — твердо, уверенно, будто держит ниточку, на которой висит ее воля. Не душит. Но показывает — кто ведет. Кто решает. Кто владеет. Ее соски затвердевают от холода и возбуждения, резко проступая сквозь ткань тонкого топа, будто прося прикосновений. Он замечает это — взгляд скользит по груди, задерживается, и в глазах появляется новая вспышка желания, темного, жадного. Он проводит костяшками пальцев по ткани, ощущая, как она содрогается под этим почти невинным жестом, и в этот миг она ощущает себя полностью обнаженной — не телом, а уязвимостью. Внутри все сжимается, раскрывается, горит. И все, что она может — это дышать, срываться на всхлип, и ненавидеть себя за то, как сладко болит эта жесткость. Он двигается резко, сдержанно, будто вся ярость копилась в нем часами. Каждый толчок — будто печать, будто гвоздь в ее волю. Она дергается, ногтями царапает стену, но не отстраняется — он прижал ее к подоконнику всем телом, крепко, без шанса вырваться. Его грудь давит ей в спину, бедра прижаты к ее ягодицам, живот к ее пояснице. Он полностью заполняет пространство вокруг, выжигая ее воздухом, кожей, весом. Она чувствует его повсюду: на себе, в себе, над собой. Его запах, его кожа, его сила. Он срывает с нее топ — ткань рвется с хрустом, как остатки сопротивления. Руки в волосах — натягивают голову назад. Он входит снова. Глубже. Жестче. И каждое движение — как метка, как приговор. Она выгибается, но не убегает. Потому что не может. Потому что он держит. Потому что что-то в ней — хочет быть удержанной именно так. — Ты чувствуешь? — шепчет он ей в ухо, тяжело дыша. — Это твое наказание. И твоя награда. Эли стонет. Не сдержанно, не намеренно — глухо, срываясь с глубины, будто каждый звук выталкивается толчками. Всхлипы превращаются в сдавленные выдохи, наполненные жаром и отчаянием. Она прикусывает губу, до крови, чтобы не закричать, но боль только подстегивает разряд внутри. Ее грудь трется о холодную стену, кожа горит от соприкосновения, соски пульсируют в воздухе, уже оголенные — ткань больше не защищает. Их твердость — почти боль, почти просьба. Холод стены сталкивается с жаром возбуждения, и в этом контрасте ее тело содрогается еще сильнее. Бедра подаются навстречу, с отчаянной жадностью, как будто в этих движениях — мольба. Мольба продолжать. Мольба прекратить. Тело пылает, сжимается, вибрирует. Горло срывается — вырывается стон. Громкий. Грязный. Она содрогается от звука, как будто он разрывает ее изнутри не меньше, чем движения Ворона. Стыд поднимается, как рвота, но тело двигается само. Он — внутри, в каждом сокращении, в каждой мурашке, в каждом спазме боли, в каждом рывке ее бедер навстречу ему. Она хочет, чтобы это прекратилось, но не толкает. Не вырывается. Не кричит. Она дрожит — и впитывает его. Как будто с каждым толчком становится меньше. Или наоборот — заполняется им до краев. Внутри нее все бьется в хаосе — ненависть и влечение, стыд и трепет. Ее сознание кричит: «Ненавижу», но тело тянется. Ее пальцы впиваются в подоконник, губы дрожат от подавленного крика. Она хочет остановиться — но уже поздно. Она хочет сказать «нет» — но язык парализован. Он делает больно — и она вздрагивает, но не отстраняется. Ее грудь подается вперед, как будто просит еще. Тело рвется между «уйти» и «остаться». Каждое движение внутри — как крик наизнанку: «Ты жрешь меня заживо». И в то же время — словно признание: «Я тебя пускаю». Он чувствует, как ее мышцы сжимаются, как ее тело, подрагивая, взрывается в оргазме. Она кончает на нем — дрожащая, горячая, с резким криком, в котором больше стыда, чем удовольствия. Ее ногти оставляют следы на стене, ноги подкосились, но он держит ее, не давая упасть. Он чувствует, как ее влагалище судорожно сжимается вокруг него, как будто выталкивает — и в то же время тянет глубже. Он не останавливается. Наоборот — усиливает темп, вбивается в нее с новой волной ярости, с рычанием, будто внутри все рвется наружу. Он прижимает ее к себе, вжимается телом, будто хочет врезаться не только в плоть — в душу. Он достигает пика резко — с глухим рыком, почти животным, с дрожью в пальцах, все еще впившихся в ее волосы. Он остается внутри на миг, глубоко, пульсируя. Его дыхание срывается — тяжелое, горячее, влажное у ее шеи. А она... она не двигается. Только всхлипывает тихо. Ее щеки мокрые — она не поняла, когда именно заплакала. Тело все еще пульсирует, сжимается, но внутри — рвущаяся на части тишина. Она чувствует, как его семя растекается внутри, и от этого — новая волна отвращения. И желания. И стыда. "Я хочу, чтобы он остановился. Хочу, чтобы все исчезло. Хочу, чтобы... он остался." И это — самое страшное. Он остается в ней на секунду дольше, чем нужно. Затем резко выходит. Поворачивает ее к себе. Грудь вздымается. Губы припухли. Глаза — затуманены. Щеки горят. Он гладит по лицу. Почти нежно. — Ты не моя? Эли не отвечает. Только смотрит. На него. В него. "Я не знаю, кто я, когда ты во мне." Он усмехается. Медленно, с той самой хищной тенью в глазах, что всегда приходит после шторма. — Подумай над этим, — бросает он. — И больше не пытайся сбежать. Он отстраняется, в последний раз проводит пальцами по ее щеке — почти ласково, почти издевательски. Снова становится холодным, собранным, как будто не только ничего не произошло, но и никогда не должно было. Просто вышел из нее — как будто закрыл дверь. Разворачивается, уходит к двери. Спокойно. Не спеша. И, уже на пороге: — Спи крепко, малышка. Ты заслужила. Дверь закрывается. Без хлопка. Но грохочет в ее ушах, как выстрел. Эли остается стоять. Несколько секунд. Грудь вздымается. В горле — ком, в животе — пустота. Ноги не слушаются. Она оседает на пол — медленно, как будто сползает с самой себя. Пальцы трясутся. Она прижимает колени к груди. Губы дрожат, лицо искажает гримаса боли. Сначала — просто слезы. Потом — рыдания. Глухие, порывистые, с надрывом. Такое не прячут. Такое ломает. Такое не отпускает. Она чувствует, как сперма вытекает по внутренней стороне бедра. Теплая, липкая. Как след. Как доказательство. Как клеймо. Ее пальцы машинально тянутся стереть — но не могут. Как будто кожа отказывается очищаться. Она ненавидит себя. За стоны. За то, что кончила. За то, что хотела. За то, что не убежала. За то, что сейчас дрожит не от страха — а от того, как сильно в нем растворилась. "Это не было согласием. Это было выживанием. Это было... пленом." Она не знает, сколько времени сидит на полу. Тихо. Опустошенно. Оголенно. Но внутри — впервые: не просто страх. А чувство, что назад дороги нет. Только глубже. Во тьму, где имя ее хозяина давно уже прожигает кожу изнутри. Ворон.