Глава 26

Особняк дышал редкой тишиной. После бурь, крови и шепотов, от которых ломалось дыхание, эта тишина казалась почти чужой. В коридорах не слышалось ни смеха клиентов, ни привычного шума музыки. Словно стены, уставшие от стона и крика, решили впервые за долгое время закрыться в себе. Эли лежала в комнате, приоткрыв глаза. Сил было мало, но в груди теплилось странное чувство — будто она еще жива, а значит, уже не проиграла. Борис не отходил от нее ни на шаг. Лег у кровати, иногда поднимал голову, чтобы проверить, дышит ли она. Его янтарные глаза сияли в полумраке, будто он взял на себя роль хранителя, которому нельзя уснуть. Ворон был рядом чаще, чем сама Эли могла бы поверить. Его тень всегда мелькала где-то неподалеку. Он приносил воду, следил за ее дыханием, сжимал зубы, будто раздражала его не слабость девушки, а собственное бессилие. Слишком непривычно видеть Ворона, который подает ей руку вместо удара. — Никогда не думала, что доживу до этого дня, — протянула Николь, лениво облокотившись на дверной косяк. — Наш холодный мизантроп теперь играет в няньку. Честно, Эли, ты явно колдунья: если смогла заставить его носить стакан воды, то, может, и мир в ад не скатится. Ворон поднял взгляд — тяжелый, ледяной. Николь, конечно, только усмехнулась, затягиваясь сигаретой. — Не смотри так, — она хмыкнула. — Я ж не виновата, что твоя ледяная жопа наконец-то оттаяла. Эли, ты творишь чудеса: его проще было заставить убить, чем подать кому-то воду. — Заткнись, Николь, — глухо бросил Ворон, но Эли уловила, как чуть дрогнула его скула. Именно этим он и выдавал раздражение. — Ой-ой, какой злой, — протянула Николь, — Береги нервы, Райдер. Барби встанет — ты ляжешь. Борис тихо фыркнул, как будто тоже разделял иронию. Эли не смогла сдержать легкой улыбки. И в этот момент, среди стен, где обычно царила боль, впервые за долгое время стало почти спокойно. Даже слишком спокойно. Тишина в этом доме никогда не задерживалась надолго. Позже, когда казалось, что день обойдется без сюрпризов, и даже воздух в особняке стал слишком вязким от спокойствия, тишину разорвал истошный вопль Никки из коридора, такой пронзительный, что стены дрогнули: — Верни мой лифчик, тварь! Эли вздрогнула, сердце кольнуло — крик прорезал покой так резко, что она почти ожидала увидеть кровь на стенах. Вздох застрял в горле, пальцы вцепились в одеяло. В этот момент из‑за поворота коридора вылетел Борис — в зубах он сжимал кружевной лифчик, как будто тащил награбленное сокровище. Шерсть на загривке стояла дыбом, глаза сияли азартом, а копыта громыхали по полу, оставляя цокот в такт его бегу. Он ворвался в комнату Эли, будто в триумфальный зал, и пронесся вперед, держа добычу надменно, словно корону. Тонкая ткань тянулась за ним шлейфом, и вся сцена выглядела как нелепый парад победителя, которому аплодировали только стены. Никки неслась за ним, волосы спутались, майка сбилась на плечо, в руке тапок, которым она грозилась угодить прямо в его зад. Щеки пылали, а глаза метали молнии, словно она была воплощением ярости и комедии одновременно. — Я тебя кастрирую, козел рогатый! — орала она, спотыкаясь о ковер и едва не грохаясь. — Отдай, ворюга чертов! — Никки запыхалась, но не останавливалась. — Я тебе вырежу яйца и повешу на люстру! Борис с гордым видом пронесся мимо Ворона, бросив на него быстрый взгляд — наглый, как вызов. На миг их взгляды встретились: янтарное веселье против ледяного молчания. Ворон нахмурился еще сильнее, словно даже козел умудрялся бросать ему вызов там, где никто другой не смел. Борис заскочил на кровать и демонстративно улегся рядом с Эли, положив голову ей на колени, не выпуская добычу. Он потряхивал бородой и дергал ушами, создавая комичный ритм, словно барабанный бой. Николь прыснула со смеху, стряхнула пепел в сторону и, выгнув бровь, лениво и с озорным тоном заметила: — Ну, по крайней мере, у него отличный вкус. Я бы тоже стащила такое. — Николь! — рявкнула Никки, глаза сверкали злостью и иронией. — Это мой любимый! Ты даже не понимаешь, сколько он стоит! — она бросилась к кровати, пытаясь ухватить белье, но Борис отдергивал морду, словно поддразнивал, а она материлась сквозь смех. — Сдохни, козлиная морда! Верни, пока я не сделала из тебя коврик! — Расслабься, — протянула Николь, щелкнув пеплом в сторону. — Борис явно разбирается в премиальном белье. Может, он просто хочет примерить? Эли захохотала — звонко, по‑настоящему, впервые за долгое время. Смех ее прорвался так ярко, что отразился от стен, ломая привычную тяжесть дома. Ее плечи задрожали от облегчения, а глаза блеснули слезами смеха. Борис гордо прижал морду к ее животу, будто именно он, а не таблетки, подарил этот смех, и еще фыркнул победно, словно хотел сказать: «Смотри, это я вернул ей жизнь». Ворон стоял в стороне, молчал и хмурился так, что воздух будто похолодел. Его ледяной взгляд скользил по картине хаоса, и только дернувшаяся скула выдавала раздражение. Эли на секунду заметила, как его пальцы сжались в кулак, словно он готов был приказать всем заткнуться. Николь, наслаждаясь моментом, приподняла бровь и с усмешкой добавила: — Видал, Ворон? Не врачи и не лекарства, а Борис с бельем. Вот он настоящий лекарь. Может, возьмешь его в штат? Борис, словно услышав, вдруг резко вскочил, лифчик все еще болтался в зубах. Он фыркнул победно, потряс рогами и с грацией ускользающего демона спрыгнул с кровати, гулко стукнув копытами, и рванул обратно к двери. Никки взвизгнула, сорвавшись почти в визг смеха и ярости: — Стоять, козлиная морда! — гаркнула Никки и метнула тапок, промахнувшись о пару сантиметров. — Отдай, пока я тебе рога не подпилила! — крикнула она, рванув следом. Их топот и визг стихали в коридоре, будто за дверью разыгрывалась целая комедия. Николь захохотала громче, качнула головой, бросила сигарету в пепельницу и, поправив волосы, лениво встала с кресла. — Ладно, пойду посмотрю, чем закончится этот цирк. Может, там ставки можно делать, кто кого. Она грациозно прошла мимо Ворона и Эли, скользнув по ним взглядом, будто намекала, что знает больше, чем говорит. За ней тянулся шлейф сигаретного дыма и смешка, и она исчезла в коридоре вслед за бегущей парой. Комната опустела. Остались только Эли и Ворон. Тишина сомкнулась, давящая и вязкая, словно тучи нависли прямо под потолком. Воздух был густым, как перед ударом молнии, и даже стены казались живыми — они впитывали каждый вздох, каждое движение, которое теперь звучало громче, чем весь хаос и смех, только что разносившиеся здесь. Эли глубоко вздохнула, глядя на дверь, за которой все еще доносились приглушенные вопли Никки и цокот копыт Бориса. Она прикусила губу, будто пыталась удержать собственное дыхание, и почувствовала, как сердце бьется слишком громко, отдаваясь эхом в висках и будто разносится по всей комнате. — По крайней мере они живые, — прошептала Эли, словно пытаясь убедить в этом и себя, и его. В ее голосе прозвучала усталость, смешанная с надеждой. — Шумные, — отрезал Ворон. Его голос был хриплым и низким, как рык зверя, которому мешают покой. — Но по крайней мере отвлекли тебя. Он на секунду задержал взгляд на Эли, вспоминая, как несколько минут назад она смеялась так звонко, что стены будто дрогнули. Этот звук все еще отдавался в его памяти, непривычный и опасно теплый, путающий ему мысли. Эли повернула голову и встретилась с его взглядом. В ледяных глазах не было привычной ярости — только темное, вязкое напряжение, и где-то глубоко мелькнуло то, что он сам бы никогда не признал: тень заботы, смешанная с раздражающей нежностью. У Эли перехватило дыхание. Сердце ударило больно и резко, как от пощечины. Она увидела это мелькнувшее чувство и вдруг поняла: перед ней не только хищник, но и человек, которому страшно. Эта трещина в его броне только сильнее подстегнула ее. — Я не хочу больше лежать, — ее голос дрогнул, но упрямство сделало его твердым. — Хватит. Я не труп. Ворон медленно шагнул ближе, его силуэт заслонил свет от лампы. Тень легла на Эли, и ей показалось, что он сам — воплощение грозы: тяжелый, угрожающий, готовый в любой момент разразиться молнией. — Не смей, — голос был глухим, пропитанным угрозой, но в нем слышался страх. — Твое упрямство тебя же и угробит. Эли сжала пальцы в кулак и, стиснув зубы, откинула одеяло. Холодный воздух обжег кожу, но она лишь крепче напрягла плечи. Ее ноги дрожали, мышцы горели огнем, но она уперлась ладонями в матрас и поднялась, будто поднимала вместе с собой целый груз боли и страха. Колени подгибались, но она вытянула спину и заставила себя выпрямиться. Первый шаг дался тяжело, каждый мускул протестовал, но он был настоящим. Второй шаг — с болью, но с вызовом, в котором звучало упрямое «я жива». И взгляд ее не отрывался от Ворона — словно каждый шаг она делала не по комнате, а навстречу ему. — Эли! — Ворон мгновенно оказался рядом. Его ладонь крепко сжала ее локоть, удерживая от падения. — С ума сошла? — его голос был низким, резким и угрожающим, в нем звенела сталь. — Ляг. Немедленно. Ты еще не готова бросать вызов собственной боли. — Нет, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Я живая. Я не сломалась. Понял? Его пальцы впились сильнее, словно он хотел раздавить ее вместе с этим вызовом, силой вбить обратно в постель. Но Эли не отвела взгляда, ее глаза сверкали вызовом. Напротив, она сделала еще один короткий шаг — дрожащий, но упрямый, словно бросала вызов не только ему, но и самой смерти. Она вцепилась в него как в опору, но в этом хвате не было покорности, только ярость и жажда доказать, что она все еще стоит. Ворон ощутил, как у него под пальцами дрожит ее тело, и поймал себя на том, что уважает эту дрожь, будто в ней была скрыта сила. Он ненавидел себя за это чувство. Внутри вскипало раздражение — не на нее, а на самого себя, за то, что позволял ее упрямству вызывать в нем не только злость, но и странное восхищение, которое он пытался задавить. Врагов он всегда умел уничтожать, давил их хладнокровно и без колебаний. Но этот огонь внутри нее был другим: он не поддавался его власти, и именно это делало его опаснее любого противника. Молчание натянулось между ними, густое и тяжелое, как натянутая струна, готовая лопнуть. Ворон скрипнул зубами, и в этом звуке слышалась ярость, перемешанная с бессилием. Он рывком поднял ее на руки, вернув на кровать — не просто действием, а жестом, в котором чувствовалась его маниакальная потребность вернуть контроль, удержать ее, пока она рвется вырваться из роли жертвы. — Упрямая, — выдохнул он, в его голосе смешались злость и уважение. Слово прозвучало как приговор, но в то же время как признание ее силы. Эли лежала, тяжело дыша, сердце колотилось в груди, но поверх усталости бушевало чувство победы. Пусть шаги были шаткими и короткими, но это были ее шаги. Не жертвы — живой, упрямой, той, что сказала «нет» и встала. Она ощущала жар в мышцах и горечь во рту, но вместе с этим — сладость свободы, впервые вырванной у боли.

***

Вечер опустился на особняк. После дневного хаоса и короткой передышки дом вновь начал наполняться знакомыми звуками: шаги, тихие голоса, где-то издалека смех, который больше напоминал эхо, чем настоящую радость. Атмосфера возвращалась к своей обычной, чуть ядовитой норме. В общем зале, где девочки вполголоса смеялись с клиентами на заднем фоне, Николь сидела, перекинув ногу на ногу, словно хозяйка бала. На низком столике догорала свеча, ее дым смешивался с ароматом табака и алкоголя. Напротив нее — клиент, молодой, но уже с пустыми глазами. По его разбитой губе стекала тонкая капля крови, и он неловко вытер ее ладонью. В его взгляде было отчаянное желание сбежать, но цеплялся он не за ручку двери, а за остатки смелости, потому что понимал: одно движение — и Николь снова сломает ему что-то. — Ты знаешь, в чем твоя проблема? — протянула она, лениво вращая бокал вина в руках. Голос ее звучал мягко, почти мелодично, но в каждом слове сквозил приговор. — Ты живешь так, будто у тебя есть завтра. А завтра — херня, выдумка для трусов. Его могут выбить у тебя из-под ног в любую секунду — щелк, и все. Она улыбнулась широко, чуть безумно, и ее тень на стене качнулась, как тень королевы в шутовском замке. Клиент сглотнул, сжав руки на коленях. — Не бойся, — Николь наклонилась вперед, и ее волосы соскользнули с плеча, скрывая часть лица. — Я не убью тебя сегодня. Но я хочу, чтобы ты понял: твоя жизнь висит не на волоске, а на моем настроении. И этот волосок держу я, сука. Красиво, правда? — она хрипло рассмеялась, и от ее смеха у него по спине пробежал холод. Он отвел взгляд, будто и стены могли спасти. Николь откинулась на спинку кресла, снова затянулась сигаретой и добавила: — Видишь, я щедрая. Я даю тебе шанс вкусить страх. Прямо сейчас, бесплатно. А кто-то, прикинь, платит за это тысячами. Так что цени, пидор. Губа клиента дрожала, но он кивнул, боясь, что любое слово сорвет с нее новый удар. В том же общем зале, среди смеха и запаха алкоголя, Тэсс сидела на коленях у клиента. Она выгнулась так, чтобы его ладонь скользнула по бедру, и наклонилась к уху, обдавая дыханием, будто собиралась прошептать пошлость. В этот момент ее телефон коротко пискнул. Клиент дернулся, поднял брови, но Тэсс быстро рассмеялась, прижалась к его груди и сделала вид, что это пустяк. Словно между делом она скользнула пальцем по экрану, ожидая очередную глупость от девочек, но когда открыла сообщение, улыбка исчезла. На дисплее горело одно сухое сообщение: “Ты должна мне. Встретимся. Сейчас”. Кровь отхлынула от ее лица, щеки побледнели так резко, что клиент невольно замер. Смех и голоса вокруг стали далекими, как сквозь воду, а Тэсс ощутила, как в груди стягивается петля, будто холодная рука сжала ее изнутри. Ее пальцы сами по себе сильнее вцепились в плечо клиента, и тот поежился, не понимая, что произошло. Он скосил глаза на нее, заметив перемену, и тихо спросил: — Что случилось? Тэсс моргнула, мгновенно натягивая на лицо привычную маску. Она выдохнула короткий смешок, наклонилась к его уху и промурлыкала что-то расплывчатое, больше похоже на обещание ночи, чем на ответ. Ее ладонь скользнула по его груди, а затем она плавно соскользнула с его коленей и поднялась. — Я сейчас, котик, — бросила она на автомате и направилась к выходу, пряча телефон в ладони. Пока ее каблуки отстукивали по полу общий ритм, внутри все сжималось. Каждый шаг давался тяжело, будто петля из сообщения натягивалась все туже. Ее лицо оставалось спокойным, даже лениво-расслабленным, но внутри бушевала паника: в висках стучало, горло пересохло, и пальцы крепче сжали телефон, как спасательный круг. Она чувствовала, как будто весь зал смотрит ей в спину, хотя никто не обращал внимания. Прячась в темноте коридора, Тэсс шла быстро, почти неслышно, выбирая места, куда не доставали камеры. Холодные стены казались чужими, каждое ее движение отзывалось в сердце тревожным ударом. И когда она свернула в угол, где не горели лампы и царила густая тень, из темноты вышла Лора. Красивая, как ядовитая змея, ее силуэт скользил плавно и уверенно. Но на щеке все еще виднелся пластырь — напоминание о прошлых ударах. Она прекрасно понимала: дорога обратно в особняк для нее закрыта. Ворон встретит ее ледяным взглядом, Николь вырвет сердце при первой же попытке вернуться. Поэтому Лора выбрала иной путь — действовать через слабое звено, через ту, кем можно было управлять — Тэсс. Тэсс остановилась как вкопанная. Горло пересохло, слова застряли. Лора сделала шаг вперед, ее глаза блестели холодным удовольствием. — Ты выглядишь, будто увидела призрака, — прошипела она с хищной улыбкой. Тэсс вскинула глаза, чувствуя, как колени подгибаются. — Расслабься, — Лора шагнула ближе, ее голос звучал почти ласково. — Я вернулась не затем, чтобы тебя пугать. Я хочу, чтобы ты помогла мне. Тэсс сглотнула, губы дернулись, но слов не нашлось. — Они думают, что забыли обо мне, — продолжала Лора, наблюдая, как Тэсс медленно отступает к стене. — Но я все еще здесь. Я жду своего часа — и он настал. Тэсс прижалась лопатками к холодной стене, пальцы вцепились в телефон. — Что ты хочешь от меня, Лора? — Ты достанешь для меня кое-что, — Лора говорила мягко, но глаза блестели хищным светом. — Узнаешь лекарства Эли: дозы, время, каждую мелочь. Найдешь, где Ворон прячет ключи-дубликаты, и передашь мне. А в его кабинете поставишь жучок — под столешницей. И еще... в доме есть что-то, что хранит запах детства, мягкое, наивное. След, который остался. Ты достанешь его для меня. — Ты рехнулась? — голос Тэсс сорвался, но она выдавила слова. — Если они узнают, меня убьют. Лора чуть склонила голову, как кошка, играющая с добычей. — Забыла, как я спасала твою никчемную жизнь? — ее голос был мягким, но слова впивались, как иглы. — Когда тот клиент едва не перерезал тебе горло? Ты обязана мне, детка. Тэсс сглотнула, ее пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Я... я не могу... — в голосе слышалась паника. — Можешь, — перебила Лора, улыбаясь шире, и в этой улыбке было больше яда, чем тепла. — И сделаешь. Потому что я сказала. Тэсс опустила взгляд, пытаясь не встретиться с ее глазами. Горло сжало так, что дышать стало трудно. Она чувствовала себя прижатой к стене невидимой рукой, как зверек, которого держат за шкирку. Сердце колотилось, в ушах стоял звон. В этот момент она знала: выбора у нее нет. Только послушание или смерть. Лора выпрямилась, в полумраке ее силуэт казался вытянутым и неестественным, как у хищницы, готовой прыгнуть. Ее улыбка стала тонкой, резкой, почти болезненной, а взгляд обжигал, как лезвие. Она смотрела на Тэсс так, будто та уже принадлежала ей — без права на бегство или оправдание. — И запомни, — прошипела Лора, ее голос стал еще тише, но в этом шепоте слышался яд. — Есть вещи, о которых Ворон не должен узнать. Тайны, которые сожгут все к чертям, если всплывут. И ты, Тэсс, станешь моей гарантией. Тэсс замерла, сердце билось так яростно, что казалось — вот-вот вырвется наружу. Она стояла на распутье: предать или рискнуть. Каждый вариант был смертелен по‑своему. Из особняка доносились музыка и смех, но за стенами уже сгущалось иное — яд, который подбирался ближе с каждым ее вдохом, обволакивая, лишая воздуха. Мысль о выборе уже стучала в голове Тэсс, но она не решалась произнести ни слова. Ее рот оставался закрытым, будто сама тьма удерживала ее в молчании. Слова застряли в горле, будто кто-то заткнул ей рот невидимой ладонью. Напряжение висело в воздухе, и казалось, что даже стены ждут ее ответа — ответа, который так и не прозвучал.