Ночи, пропитанные ядом

На следующее утро гарем содрогнулся от крика. Весть о том, что любимую наложницу султана изуродовали прямо в её покоях (как утверждала сама Фирузе — «неизвестные в масках»), разнеслась по дворцу быстрее пожара. Сулейман ворвался к Фирузе, когда лекари ещё накладывали повязки. Его лицо было чернее тучи. — Кто посмел? — голос гремел, слуги падали ниц. Фирузе, бледная как смерть, судорожно сжала его руку: — Повелитель… не ищите виноватых. Это лишь гнев женщины, которая боится потерять вашу любовь. Они сказали… что это только начало. Что если я не исчезну, в следующий раз вырежут сердце. Она не назвала имени, но Сулейман и так его знал. В голове всплыли недавние скандалы с Хюррем, её угрозы, её ревность. В дверях появилась Хюррем. Она была в смятении — она действительно искала способ избавиться от персиянки, но варварский метод не входил в её планы. — Сулейман! — воскликнула она, когда муж ворвался в её покои. — Ты не можешь верить этой лжи! Я ничего не делала! Сулейман обернулся — и Хюррем отшатнулась от холода в его глазах. — Твоя ревность перешла границы. Ты всегда говорила, что ради моей любви готова на всё. Неужели «всё» включает пытки в моём собственном гареме? — Это ловушка! — крикнула Хюррем. — Она сама это сделала! Или кто-то другой… Разие, стоявшая в тени коридора вместе с Михримах, едва заметно улыбнулась. — Бедная Хюррем-султан, — прошептала она сестре. — Видишь, до чего доводит слепая ярость? Мою матушку Махидевран обвиняли в меньшем — и её жизнь превратили в ад. Теперь пришла очередь той, кто сеял ветер. Михримах посмотрела на сестру с недовольством: — Ты слишком спокойна, Разие. Не забывай, что Махидевран тоже немало злобы творила. — Я просто умею наблюдать, — ответила Разие, разворачиваясь. — И тебе советую. Скоро ветер во дворце сменится, и лучше стоять на правильной стороне, когда начнётся буря. И не тебе осуждать женщину, которая хотела лишь сохранить любовь человека. Проходя мимо, Разие поймала взгляд Фирузе через щель в дверях. Та, превозмогая боль, кивнула. Первая пешка сделала ход. Хюррем впервые за много лет оказалась в обороне, не подозревая, что удар нанесла не наложница, а тихая дочь её заклятого врага.

***

Вечером того же дня Разие встретилась с Фирузе в потайном саду. Фаворитка, скрытая чёрным плащом, выглядела как призрак. — Повелитель в ярости, — прошептала персиянка. — Он не разговаривает с Хюррем. Он приказал усилить охрану моих покоев. — Хорошо, — Разие протянула ей маленький флакон из тёмного стекла. — Это твоё новое «лекарство» для него. По капле в еду. Не убьёт, но сделает разум туманным, а волю податливой. Он будет слышать только твои слова. А твои слова будут моими. Фирузе с ужасом посмотрела на флакон: — Но если узнают… — Не узнают, — отрезала Разие. — Потому что завтра ты начнёшь нашёптывать ему. Мы очистим путь для Мустафы. Когда мой брат сядет на престол, ты получишь свободу и золото, чтобы вернуться домой. А пока… ты моя рабыня. Разие коснулась повязки на её шее, намеренно нажав на рану. Фирузе вскрикнула, но тут же замолчала под ледяным взглядом. — Теперь иди. Шоу должно продолжаться. Султан ждёт своего «ангела», который спасёт его от «злой ведьмы». Разие смотрела вслед уходящей Фирузе, чувствуя вкус победы. Она не просто разрушила мир Хюррем — она заставила саму судьбу империи подчиниться своей воле. Прошла неделя Если в Топкапы было неспокойно, то в Манисе — наоборот. Там наступили дни обманчивого спокойствия. Сады санджака благоухали, в гареме Мустафы воцарилась тишина, прерываемая лишь пением птиц и смехом Фатьмы-хатун. Фатьма шла по коридору, гордо выпрямив спину и придерживая большой живот. Она чувствовала себя победительницей. Елена, никчемная крестьянка, исчезла как дурной сон. Фатьма была уверена: это её интриги заставили Мустафу отослать соперницу. Она не догадывалась, что всё это было делом рук Разие, которая издалека, словно кукловод, дергала за ниточки, чтобы очистить путь для будущего наследника «правильной» крови. — Скоро, мой шехзаде, — шептала Фатьма, глядя на окна покоев Мустафы. — Скоро я подарю тебе сына. Мустафа же стал тише. Он часто проводил время в раздумьях, не подозревая, что сестра уже начала готовить почву для его восхождения.

***

В столице обстановка накалилась до предела. Хюррем, запертая в своих покоях «холодом» Сулеймана, не сдавалась. Её глаза горели лихорадочным блеском. — Сюмбюль, — позвала она евнуха. — Раз повелитель не хочет видеть меня, то и Фирузе он больше не увидит. Найди Рустема. Скажи, что если он хочет стать великим, он должен вырвать этот сорняк из сердца султана. План Хюррем был прост и опасен: спровоцировать Фирузе на ошибку и через Рустема ослабить Ибрагима-пашу, Хатидже Султан и Афифе Хатун. В саду Дивана произошла случайная, но фатальная встреча. Рустем-ага, чей авторитет рос с каждым днём, преградил путь великому визирю. — Ибрагим-паша, — Рустем склонил голову, но в глазах не было почтения. — Вы всё так же рьяно защищаете интересы народа? Не боитесь, что это станет вашей новой ошибкой? — Знай своё место, Рустем. Ты всего лишь конюх, возвышенный милостью Хюррем. Рустем усмехнулся, сделав шаг вперёд: — Конюх, который видит правду. Помните ли вы Искендера Челеби, паша? Вы казнили его, обвинив в предательстве, которого не было. Вы пролили кровь невинного ради власти. Но знайте: кровь Искендера всё ещё взывает к правосудию. И на этот раз повелитель может не простить вам ошибку. Лицо Ибрагима побледнело от ярости и скрытого страха. Упоминание Искендера было ударом в больное место — единственный грех, за который Сулейман до сих пор чувствовал вину.

***

В покоях шехзаде Мехмеда собрались самые близкие люди Хюррем — её старший сын и дочь Михримах. Воздух был пропитан тревогой. Мехмед, «золотой мальчик» династии, сидел у стола, перебирая бумаги. Его лицо выражало печаль, но также непоколебимую преданность отцу. — Михримах, перестань мерить комнату шагами, — мягко сказал он. — Повелитель — наш отец и наш султан. Если он принял такое решение, значит, была причина. — Его воля?! — Михримах резко обернулась, глаза сверкали слезами. — Наша мать умирает от горя! Эта персиянка околдовала отца. Как ты можешь быть спокойным, когда Хюррем унижена перед всем гаремом? — Я не спокоен, — Мехмед встал. — Но я шехзаде. Мой долг — служить отцу. Если я пойду против него ради матери, я совершу предательство. — Она этого не делала! — топнула ногой Михримах. — Я знаю маму. Она бы убила её, но не стала бы так мелко клеймить. Это ловушка! — Я поговорю с отцом, но только когда гнев утихнет. Сейчас любое слово в защиту мамы — масло в огонь. Михримах фыркнула и выбежала, столкнувшись с Хюррем. — Матушка, — она поклонилась. — Михримах, — Хюррем улыбнулась, не показывая боли. — А где Мехмед? Я хотела вместе с вами пойти в сад. — Он сейчас выйдет.

***

Сад за стенами Топкапы окутали сумерки. Михримах, накинув тёмный плащ, проскользнула к старой беседке, где её ждал Мехмед Гирей. Видимо, она ничего не боялась. Мехмед шагнул из тени, лицо серьёзное и встревоженное. — Госпожа моя, — он коснулся её руки. — Ваше письмо было полно отчаяния. Что случилось? — Мехмед… тень пала на наш дом. Отец отрёкся от матери, изгнал её из сердца. Теперь в его покоях живёт персиянка. Это конец, Мехмед. Топкапы больше не наш дом. — Не теряйте надежды. Султан справедлив, но разум его затуманен. Если Хюррем потеряет власть, ваши враги уничтожат всё, что вам дорого. Я буду вашей опорой. Мои люди в Крыму и здесь всегда к вашим услугам. Михримах прижалась к его плечу. Она ещё не знала, что за этой бедой стоит её собственная сестра.

***

— Амбер-ага, подготовь карету. Еду во дворец к Хатидже Султан и Ибрагиму-паше, — раздался голос Разие в её покоях. — Что-то случилось, госпожа? — евнух тут же оказался рядом. — Нет, меня в гости пригласили. Видимо, хотят узнать все новости. Главные сплетницы гарема: Хатидже, Гюльфем, Махидевран и сам Паргалы Ибрагим. Во дворце на Ат-Мейдан царила атмосфера торжества. Хатидже, сияющая от радости, принимала Разие. Ибрагим сидел в кресле, внимательно наблюдая за девушкой. — Разие, расскажи нам, — Хатидже не скрывала злорадства. — Правда ли, что Хюррем больше не смеет приближаться к дверям повелителя? Говорят, она постарела на десять лет за одну ночь. — Правда, госпожа, — Разие смиренно опустила глаза. — Повелитель холоден, как лёд. Фирузе окружила его такой заботой, что он забыл о других женщинах. Хюррем пытается бороться, но её гнев лишь сильнее отталкивает отца. — А Фирузе? — подал голос Ибрагим, прищурившись. — Ты часто бываешь рядом с ней. Не замышляет ли она чего-то своего? — Фирузе предана повелителю, паша, — уверенно ответила Разие. — Но она слаба духом и боится Хюррем. Без вашей поддержки и моего совета она долго не продержится. Ибрагим удовлетворённо кивнул. Разие казалась ему идеальным инструментом — верная дочь, которая помогает укрепить положение Мустафы, убирая Хюррем с пути.

***

Когда приём закончился, Разие вышла в сад подышать воздухом. В тени дерева она неожиданно встретила Шахина Гирея. Оказывается, Ибрагим только что поручил ему опасное задание: отправиться к границам и собрать сведения о передвижениях персидских войск. — Госпожа, — ханзаде поклонился. — Мне не сообщали, что я смогу вас здесь увидеть. — Видимо, это ваша судьба, ханзаде. — Паша не похоже доверяет мне, — прошептал Шахин, подходя ближе. — Пусть вас это не волнует, — прошептала Разие, глядя прямо в глаза крымскому волку. — Берегите себя, Шахин. Вы мне нужны здесь живым. — Не переживайте, госпожа. Я много лет ещё буду жить, что вы сами устанете от меня. Шахин поймал её взгляд и попытался что-то прочесть — но не вышло. В этот момент на балконе второго этажа появилась Хатидже Султан. Она замерла, глядя вниз на двух молодых людей в саду. Свет луны мягко падал на них, создавая картину тайного свидания. На мгновение сердце Хатидже пропустило удар. Ей вспомнились её собственные встречи с Ибрагимом, когда их любовь была чистой, запретной и прекрасной — до того, как власть и интриги отравили их жизни. «Как они похожи на нас тогда», — пронеслась мысль. Но Хатидже тут же встряхнула головой, прогоняя меланхолию. — Глупости, — прошептала она. — Разие — дочь Махидевран, она знает своё место. А Шахин — лишь воин на службе моего мужа. Она развернулась и ушла, не заметив холодного, расчётливого взгляда, которым Разие проводила её силуэт. В этом саду больше не было места для любви — здесь рождались только заговоры. Ночь в Стамбуле не принесла покоя. Покои Хюррем. Она стояла у окна, глядя на Босфор. Она слышала, что Михримах вернулась поздно, слышала шепотки, что повелитель снова пригласил Фирузе на ужин. Каждый такой шепот был ударом кинжала. — Сюмбюль, — позвала она тихим, надтреснутым голосом. — Рустем прислал вести? — Госпожа, Рустем-ага действует осторожно. Ибрагим-паша следит за каждым его шагом. Хюррем резко обернулась. Глаза фанатично блеснули: — Пусть избавится от этой твари его любимыми способами. Я больше не выношу её. — Не волнуйтесь, моя госпожа. Скоро её уже не будет.

***

Михримах, возвращаясь после встречи с Мехмедом, столкнулась с Разие. Та только что вернулась от Хатидже и выглядела необычайно спокойной, почти святой в своём безмятежном величии. — Опять ночные прогулки, Михримах? — Разие остановилась, преграждая путь. — Береги себя. Ночной воздух Стамбула опасен, он может нашептать лишнего тем, кто умеет слушать. — Занимайся своими делами, Разие. Твои визиты к Хатидже и Ибрагиму не секрет. Ты плетёшь сети вместе с ними. Но помни: когда мать вернёт силу, эти сети задушат тебя первую. Разие подошла ближе, так что Михримах почувствовала аромат её духов — запах редких цветов и чего-то холодного, металлического. — Сила твоей матери тает, как весенний снег. А я не плету сети, сестрёнка. Я просто расставляю зеркала, чтобы каждый увидел свою истинную суть. Посмотри в зеркало и ты — увидишь ли ты там верную дочь или влюблённую девушку, которая ради крымского ханзаде готова забыть о чести династии? Михримах побледнела, но не отвела взгляда. Разие загадочно улыбнулась и прошла мимо. Вернувшись в свои покои, Михримах бросила накидку: — Да как она смеет угрожать мне?! Кем она себя возомнила? Больше всего бесило, что у Разие нет страха. Абсолютно никакого.

***

В узком переходе, ведущем к покоям великого визиря, столкнулись двое. Рустем-ага, чьи глаза напоминали застывшую смолу, шёл размашистым шагом. Он направлялся к повелителю. Навстречу, чеканя шаг, двигался Шахин Гирей, возвращаясь от Ибрагима. Они остановились в шаге друг от друга, и воздух мгновенно застыл. — Крымский ханзаде… — Рустем едва заметно склонил голову. В поклоне не было уважения. — Не знал, что волки из степей так быстро привыкают к запаху дворцовых благовоний. Шахин окинул его брезгливым взглядом, задержавшись на пыльных сапогах: — А я не знал, что конюхи теперь распоряжаются в коридорах Топкапы. Твоё место в конюшнях, Рустем. От тебя пахнет навозом и интригами, сколько бы мускуса ты ни вылил. Рустем прищурился — его ещё никто так не оскорблял. — Интриги — это то, что держит империю на плаву, пока такие, как ты, упражняются в красноречии. Береги голову, Гирей. В этих коридорах она может слететь быстрее, чем в открытом бою. — Попробуй взять её, если осмелишься, — Шахин шагнул вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Но помни: я не из тех, кто поддаётся на яд. Я предпочитаю сталь. Они разошлись, не оглядываясь. Оба понимали: в этой игре для них двоих места не хватит.

***

Если у Шахина была одна напряжённость, то у Мехмеда — наоборот. Он находился в тренировочном саду, где было шумно. Султан Сулейман наблюдал, как его сыновья и Мехмед отрабатывали приёмы. Крымский воин двигался с грацией барса, легко парируя удары шехзаде Мехмеда. — Прекрасно, Мехмед Гирей! — Сулейман одобрительно кивнул. — Твоя техника безупречна. Мехмед улыбнулся, вытирая пот. Однако в стороне назревала буря. Селим и Баязид сошлись в поединке. Баязид нападал яростно, удары были быстрыми и непредсказуемыми. Селим оборонялся, его лицо было бледным от напряжения. В какой-то момент Баязид сделал резкий выпад, задев плечо Селима сильнее, чем требовала тренировка. Селим вскрикнул и отшатнулся, выронив меч. — Ты нарочно это сделал! — выдохнул он. — Ты всегда пытаешься меня покалечить! — Ты просто трус! — Баязид бросил матрак на землю. — Ты стоишь как истукан, ожидая, пока победа сама упадет в руки. — Хватит! — голос Сулеймана прогремел над садом. — Вы братья! Одна кровь! Если не можете ладить здесь, как будете защищать границы? Селим бросил на Баязида взгляд, полный затаённой обиды; Баязид лишь гордо вскинул подбородок. Мехмед Гирей стоял чуть поодаль, и в его глазах читалось сочувствие — он видел, как трещина превращается в пропасть. Ему никогда не понять, как родные братья могут пойти друг против друга. Они с Шахином всегда готовы жизнь отдать, чтобы спасти друг друга, несмотря на разные взгляды.

***

В заброшенном подвале гарема, где пахло сыростью и старой бумагой, Фирузе встретилась с Разие. Фаворитка выглядела измученной. Она достала из складок платья мешочек с сухими травами и уже собралась бросить их в чашу с водой, когда рука Разие жестко перехватила её запястье. — Опять этот отвар? — Разие вырвала мешочек. — Полынь, мята, корень мандрагоры… Ты пьёшь это годами, Хюмера. Поэтому твоё лоно остаётся пустым. Боишься привязать султана ребёнком? Или твои хозяева в Персии запретили рожать «османского щенка»? Фирузе опустила голову, плечи задрожали: — Я боюсь, госпожа. Если рожу ребёнка, никогда не смогу уйти. Стану частью этого мира навсегда. И Хюррем… убьёт его в ту же секунду. Разие наклонилась к самому её уху, голос стал вкрадчивым: — Глупая… Хюррем сильна только потому, что у неё пятеро детей. Любовь мужчины — туман. Ребёнок — твой единственный щит. Разие силой вложила в руку Фирузе другой свёрток — с семенами, дарующими плодородие. — Выбрось отраву. Забеременей, Хюмера. Когда в твоих руках будет шехзаде, Хюррем не посмеет тронуть тебя. Стань матерью — станешь неприкосновенной. А о защите позабочусь я. Фирузе посмотрела на свёрток, затем на холодные, расчётливые глаза юной госпожи. Выбора не оставалось.

***

Вечерние тени ложились на террасу султанских покоев, когда Разие, дождавшись, пока повелитель отправится на совет Дивана, бесшумно скользнула внутрь. В личных покоях Сулеймана всегда пахло сандалом и маслом для заточки инструментов. Разие прошла мимо огромной кровати к углу, который султан превратил в свою ювелирную мастерскую. Там, среди крошечных молоточков, тисков и россыпи необработанных камней, билось сердце великого воина, искавшего покой в созидании. Она провела пальцами по верстаку. Она знала: Михримах достаточно улыбнуться, чтобы отец подарил ей весь мир. Михримах — дочь Хюррем, живое напоминание о страсти. А она, Разие, была лишь тенью, долгом, напоминанием о прошлом. — Если не могу войти в его сердце через кровь, войду через страсть, — прошептала она. Она взяла в руки тяжёлый серебряный прут и неуклюже попыталась зажать в тисках. Инструменты были тяжёлыми, непривычными для женских рук. Резец соскочил, больно оцарапав ладонь до крови. Разие не вскрикнула. Она лишь крепче сжала зубы и снова взялась за работу. Она научится. Когда принесёт отцу украшение, сделанное своими руками, он увидит в ней не просто «дочь Махидевран», а свою истинную наследницу — такую же упорную и преданную делу.

***

Ибрагим-паша стоял на балконе своего дворца, глядя на ночной Стамбул. Позади послышались шаги — Шахин Гирей вошёл без доклада. — Ты принёс вести из порта? — спросил Ибрагим, не оборачиваясь. — Корабли готовы, паша. Но в городе неспокойно. Имя Искендера Челеби звучит в каждой кофейне чаще, чем имя повелителя. Ибрагим резко развернулся. В свете факелов лицо казалось бледной маской: — Скажи мне, Шахин… Ты, как и все, считаешь, что я виноват в смерти Искендера? Что я подстроил казнь из личной мести? Шахин усмехнулся: — В моих краях, паша, не спрашивают, виноват ли ты. Спрашивают — жив ли твой враг. Если мёртв — значит, был сильнее. А виноват ли ты перед Богом — вопрос для мулл, а не для воинов. Ибрагим кивнул: — Ты прав. Но в этом дворце совесть — оружие, которое Хюррем направляет против меня. И она бьёт без промаха. — Не переживайте, паша-хазретлери. Совсем скоро про Искендера все забудут, и будут вспоминать только как бывшего предателя.

***

Сулейман после совета Дивана хотел позвать Фирузе, но Сюмбюль-ага сообщил, что Джихангиру нехорошо. Султан мигом пошёл в покои младшего шехзаде. Там пахло лекарственными травами и страданием. У Джихангира начался приступ — спина болела так, что мальчик не мог дышать, лицо стало белым как мел. Хюррем сидела у постели, прижимая холодную ткань ко лбу сына. Когда двери распахнулись и вошёл Сулейман, она даже не подняла глаз. Её горе было подлинным — сильнее любой игры. — Повелитель… — прошептала она. Сулейман сел с другой стороны кровати, взял Джихангира за руку. Мальчик на мгновение открыл глаза, увидел обоих родителей вместе и слабо улыбнулся, прежде чем забыться тяжёлым сном под действием опиума. В комнате воцарилась тишина. Гнев Сулеймана, кипевший последние дни, начал медленно утихать, вытесняемый общим горем. Он посмотрел на Хюррем — её волосы были в беспорядке, глаза опухли от слёз. В этот момент она снова была той Александрой, которую он полюбил много лет назад. — Сулейман… — она решилась коснуться его руки. — Не прогоняй меня. Пусть я грешна, но не оставляй одну с этой болью. Сулейман не отдернул руки. Гнев ушёл, но холод остался. Он не простил её. Он лишь позволил греться у огня его присутствия, пока их сын борется с недугом. Но для неё и это была победа. Пока она рядом — есть шанс вернуть всё назад.

***

Прошли недели. Тихие перемены во дворце стали заметны даже невнимательным слугам. Сулейман вошёл в свою мастерскую поздно вечером, ожидая найти лишь тишину и запах канифоли. Но за верстаком, при свете единственной свечи, сидела Разие. Её лицо было испачкано сажей, пальцы — в мелких порезах и запёкшейся крови. Она так увлечённо пыталась припаять крошечное колечко к серебряной основе, что не заметила отца. Сулейман замер. Он увидел на столе неумелое, грубое, но сделанное с невероятным старанием украшение — брошь в виде тюльпана. — Слишком много жара, Разие, — тихо произнёс он. — Серебро не терпит нетерпения. Девушка вздрогнула и вскочила, пряча руки: — Повелитель… простите мою дерзость. Сулейман подошёл, взял её израненную ладонь и внимательно осмотрел раны. В его сердце, годами закрытом для этой дочери, что-то дрогнуло. Михримах всегда просила готовые украшения, восхищаясь блеском. Разие пыталась понять саму суть его ремесла. — Ты делаешь это ради меня? — спросил он. — Чтобы быть ближе к вам, отец. Чтобы у нас было что-то общее, кроме имени. Сулейман молча взял инструмент и указал ей на место рядом. В ту ночь он впервые не просто говорил с ней, а учил её. И в этом совместном труде родилась любовь — не по праву рождения, а по праву родства душ.

***

Впервые за долгое время султан приказал накрыть ужин в покоях Хюррем — знак примирения. Хюррем, сияющая, приказала подать лучшие яства. За столом собрались все: Мехмед, Селим, Баязид, Михримах и маленький Джихангир, которому стало легче. Когда Сулейман велел позвать и Разие, Хюррем на мгновение застыла, но быстро вернула маску гостеприимства. Этого ей только не хватало! Стоя перед покоями, Разие с трудом сдерживала ухмылку. Она специально надела простое платье, чтобы сердце Сулеймана екнуло от несправедливости к бедной старшей дочери. — Разие-султан, повелитель вас ожидает. Она вошла скромно, без лишних украшений. — Разие, дочка, присаживайся, — Сулейман указал место подле себя. — Благодарю, повелитель, — она склонилась, голос печален. — Но я буду здесь лишней. Этот ужин — торжество вашей любви и вашей семьи. Я лишь гостья в этом кругу света и не хочу омрачать его своей тенью. — Ты моя дочь, Разие. Садись, — твёрдо повторил Сулейман. Ужин прошёл в натянутой атмосфере. Михримах щебетала, стараясь перетянуть внимание отца на себя, но Сулейман то и дело поглядывал на Разие, сидевшую тихо, словно воплощённая скромность. Хюррем видела это и понимала: Сулейман всё больше привязывается к Разие.

***

В саду, скрытом от стражи, Мехмед и Шахин Гиреи вели яростный спор. — Ты ослеп, брат! — Шахин сорвал лист с куста. — Ты бегаешь за Михримах, как преданный пёс, пока османы держат наш Крым в узде. Мы должны свергнуть Сулеймана, развалить этот порядок изнутри, вернуть величие Гиреям! Мехмед покачал головой, взгляд твёрд: — Османы дали нам защиту, когда свои хотели нас зарезать. Сулейман великий правитель. А Михримах — не просто госпожа, она моя жизнь. Я добьюсь её руки честно, и мой союз укрепит наше государство. — Глупец! — Шахин подошёл вплотную. — Ты променяешь трон на девичью улыбку? Я найду способ сокрушить этот дворец, Мехмед.

***

В Манисе царила непривычная тишина. Махидевран шла по коридору, обеспокоенно поглядывая на закрытые двери покоев сына. Рядом семенила Фатьма Хатун. — Он снова не звал меня, госпожа, — жаловалась Фатьма. — Уже вторую неделю шехзаде заперт в кабинете. Только и делает, что читает отчеты и пишет письма в столицу. Махидевран вздохнула, в глазах смешались гордость и тревога: — Он повзрослел, Фатьма. Понял, что трон не достаётся по наследству просто так. Он решил доказать отцу, что он лучший. Они подошли к дверям. Из-за них слышался сухой голос Мустафы, диктующего распоряжения о строительстве новых верфей. — Он убивает в себе мужчину, чтобы стать султаном, — прошептала Махидевран. — Но без любви и наследников власть будет зыбкой. Фатьма, ты должна найти способ отвлечь его. Мустафа был непреклонен. Каждое его действие теперь было выверено, каждая мысль подчинена одной цели — выжить в буре, которую готовит ему Стамбул.

***

Утро для Хюррем началось не с пения птиц, а с тяжёлых мыслей. Она стояла у окна, наблюдая, как золотистые лучи пробиваются сквозь туман, но взгляд был устремлён внутрь себя. Вчерашний ужин не давал покоя. То, что Сулейман пригласил Разие за семейный стол, было тревожным сигналом. Она видела, с какой нежностью повелитель смотрел на девушку. Разие становилась для него олицетворением той тихой гавани, которой Хюррем, с её вечной борьбой и страстями, порой не могла дать. «Махидевран действует через дочь, — думала Хюррем. — Хочет напомнить ему о прошлом, о временах, когда в его жизни не было меня». Приняв решение, она решительно направилась к выходу — собиралась идти к Сулейману. Но в коридоре внимание привлекла суета. Слуга Михримах, молодой парень, испуганно озираясь, пытался быстро пройти мимо. Его выдала дрожь в руках и то, как он прижимал к груди небольшой свиток. — Стой! — властно скомандовала Хюррем. Слуга замер, побледнев. — Отдай это. Дрожащими пальцами он протянул письмо. Хюррем развернула. Имени отправителя не было — Мехмед Гирей был осторожен, — но содержание не оставляло сомнений. Пылкие признания, поэтичные сравнения. Автор называл Михримах «своим единственным сокровищем» и «луной, без которой его ночь никогда не закончится». Глаза Хюррем сузились. — Кто передал? — спросила она ледяным тоном. — Я… не знаю имени, госпожа… какой-то человек на рынке… Хюррем скомкала письмо и спрятала. Гнев и тревога смешались. Теперь ей нужно было не только бороться за сердце султана, но и выяснить, кто посмел претендовать на руку дочери Османов. — Михримах… — прошептала она. — Ты слишком похожа на меня. Но я не позволю тебе совершить ту же ошибку. Она свернула пергамент, лицо стало непроницаемой маской: — Ты не отдавал это письмо Михримах. И ты его не видел. Понял? Тот беззвучно кивнул. Забыв о намерении идти к Сулейману, Хюррем повернула в сторону покоев дочери.

***

В это время утро Разие началось с редкого подъёма духа. Ей нужны были свои люди — не приставленные матерью, не слуги брата, а те, чья преданность будет принадлежать только ей. «Глаза и уши», которые не вызовут подозрений. — Сегодня мы пойдём на рынок, — объявила она служанке. — Приготовь самую простую одежду. И передай Шахину Гирею, чтобы готовился. Вскоре у чёрного входа её уже ждал Шахин. Он не понимал её ход мыслей, но перечил редко. Они вышли на шумные улицы Стамбула. Рынок встретил криками торговцев, запахом жареного мяса и специй. Шахин шёл чуть позади, внимательно следя за каждым, кто подходил слишком близко. Разие двигалась между рядами с невольниками, но она смотрела не на красоту или силу. Она искала надломленные взгляды, в которых ещё теплился ум и жажда жизни — тех, кому нечего терять. — Посмотрите на того юношу, — шепнула она, указывая на худого парня с умными глазами. — И на ту немую девушку у клетки. Шахин кивнул. Весь этот поход был не прогулкой — набором её маленькой тайной армии. Между делом они останавливались у лавок, среди рыночной суеты казались обычными людьми. — Знаете, — тихо сказала Разие, когда они присели у старого фонтана, — здесь, в этой толпе, я чувствую себя свободнее, чем в золотых клетках Топкапы. Шахин посмотрел на неё, и в его взгляде не было привычной дерзости — лишь странное, глубокое понимание. — Свобода — опасное слово для таких, как мы, госпожа. Они обменялись взглядами, в которых было больше правды, чем во всех придворных речах, и снова двинулись вглубь рынка. Шахин шёл на полшага позади, и его сердце, обычно холодное, билось в неровном ритме. Он смотрел на её тонкий профиль и пытался понять: когда эта девчонка успела стать для него загадкой, которую он не может разгадать? Они проходили мимо лавки с оружием. Шахин лишь на мгновение задержал взгляд на богато украшенном кинжале. — Не берите его, Шахин Гирей, — не оборачиваясь, тихо произнесла Разие. — Сталь там хрупкая. Красота рукояти лишь прячет изъян клинка. Он замер. Откуда она узнала? — Вы пугаете меня, султанша, — буркнул он. — Иногда мне кажется, что в вашей голове живут джинны. Она остановилась и повернулась к нему. В тесноте рыночного переулка они оказались совсем рядом. Её глаза смотрели с пугающей ясностью: — В моей голове нет джиннов. Просто вы так отчаянно стараетесь казаться каменным, что каждое ваше живое чувство кричит громче любого глашатая. Вы сейчас думаете о том, можно ли мне доверять. И о том, почему вам так хочется, чтобы и я вам доверяла. Шахин почувствовал холодок. Она ударила точно в цель. Часть его хотела использовать Разие как инструмент, но другая часть — дикая, первобытная — хотела просто стоять рядом и чувствовать, что он не один против всего мира. — Вы слишком много на себя берёте, — процедил он, хотя взгляд выдавал. Она лишь едва улыбнулась, поправила выбившуюся прядь его волос — и этот случайный жест обжёг сильнее калёного железа. — Ложь вам не идёт, ханзаде, — прошептала она, прежде чем снова пойти вперёд. — Ваши глаза всегда говорят правду, даже когда губы молчат. Он остался стоять, глядя ей в спину. Злой на неё, на себя, на этот жаркий день. Она читала его как открытую книгу, а сама оставалась запертой библиотекой. «Кто же ты такая на самом деле?» — подумал он, сжимая кулаки.

***

Сумерки легли на Топкапы. Разие и Шахин проскользнули через потайную калитку в саду. За спиной остались рынки, пыль дорог и несколько новых слуг, которых Разие отобрала для своих целей. Они оказались в конюшне. Запах сена и кожи окутывал их. — Мы успели до смены караула, — тихо сказала Разие. — Вы отлично справились, Шахин Гирей. Он сделал шаг вперёд. Возникло напряжение, которое невозможно было игнорировать. — Госпожа, — начал он. — То, что я увидел сегодня… Ваша смелость… Я должен сказать вам нечто важное. Он замолчал, подбирая слова. Его взгляд стал пронзительным. — Я хочу, чтобы вы знали… — Госпожа? Грубый голос Рустема-аги разрезал тишину. Шахин мгновенно отстранился, лицо стало непроницаемым. Разие вздрогнула, но взяла себя в руки. Рустем вошёл, щурясь в полумраке. — Разие-султан, вас ищут по всему дворцу, — произнёс он, игнорируя Шахина. — А вы здесь… осматриваете лошадей в столь неподобающем наряде? — Я хотела лично убедиться в здоровье моего коня перед прогулкой, ага, — холодно ответила Разие. — А ханзаде любезно согласился меня сопровождать. Она бросила на Шахина короткий взгляд и направилась к выходу. Шахин остался с Рустемом. Тот подошёл ближе: — Вам бы лучше заняться своими обязанностями, ханзаде. Султанша слишком молода и неопытна, чтобы понимать, с кем ей стоит проводить время. — Я помню о своём месте, ага, — ответил Шахин с ледяной вежливостью. — И вам советую не забывать о своём.

***

Разие направилась в хамам. Ей нужно было смыть с кожи дорожную грязь и липкое чувство от голоса Рустема. Влажный пар окутал её. Она сбросила пыльную одежду и ступила на горячий мрамор. Вода пела свою вечную песню. Она опустилась на чебек-таши в центре зала. Тепло расслабляло мышцы, но мысли были далеко. От Елены избавилась, Хюррем в проигрыше, козырь с Михримах и Мехмедом в руке, отношения с султаном налаживаются, Фирузе под контролем, Шахин попал под манипуляцию. Всё идёт даже лучше, чем она представляла.

***

Прошло две недели. В Топкапы царило напряжение. Наконец из Манисы прибыл гонец: Фатьма Хатун родила шехзаде Мустафе сына. Сулейман был вне себя от радости. Подготовка к поездке в Манису началась незамедлительно. Сулейман пожелал, чтобы вся его семья разделила этот момент триумфа. Разие восприняла новость не как повод для ликования, а как стратегическую отметку. Маленький Сулейман — значит, линия Мустафы укрепилась. Хюррем получит ещё один удар. Но если не вмешаться, ребёнок может погибнуть. Она использовала каждую минуту. Её новые «рабыни» — невидимые щупальца по всему дворцу — уже доносили сплетни и важные разговоры. В своих покоях Разие отбирала наряды не для праздника, а для демонстрации статуса. Известие об изменении планов Сулеймана стало для неё моментом, заставившим сердце сделать сбой. Сюмбюль-ага сообщил Хюррем приказ повелителя: остаться в столице, пока он едет с Фирузе. В воспоминаниях Виктории он ведь брал с собой Хюррем… Это была мимолётная мысль, которую она тут же подавила. Значит, её изменения уже начали влиять на ход событий.

***

Рассвет увидел двор Топкапы, наполненный движением. Сулейман занял своё место. Рядом гарцевал Мехмед Гирей, назначенный охранять караван. Шахин оставался в столице. Перед отъездом Разие подошла к Шахину: — Будьте осторожнее. Хюррем ранена и унижена, это делает её особенно опасной. Следите за ней, за её людьми, за каждым шагом. Топкапы — ваш форпост. Он понимающе кивнул. Разие вышла во двор в элегантном кафтане. Обменялась приветствиями с отцом. Её улыбка была безупречной, но глаза оставались холодными. Она видела братьев — Мехмеда, Селима, Баязида, Джихангира — и знала их судьбы. Её взгляд скользнул к карете, где уже сидела Фирузе. Наблюдая за сборами, Михримах не могла скрыть румянца при виде Мехмеда Гирея. Разие отметила это — потенциальный рычаг влияния. Когда караван тронулся, Разие почувствовала на себе взгляд. Высоко на террасе стояла Хюррем. Её осанка была гордой, но в глазах Разие видела бурю — гнев, унижение. Переломный момент. Разие ответила лишь едва заметным кивком. — В путь! — прозвучал голос Сулеймана. Караван двинулся. Разие сидела в карете, её мысли были уже далеко, прокручивая сценарии. Она ехала в Манису не просто праздновать, а чтобы подготовить почву для будущих интриг.

***

Караван достиг Манисы под аккомпанемент труб. Сулейман был встречен сыном с глубоким почтением. Празднование рождения маленького Сулеймана было пышным. Танцовщицы кружились, музыканты играли. Разие наблюдала с привычным расчётом. Она подошла к Мустафе, обняла сдержанно: — Поздравляю, брат. Пусть Аллах дарует ему долгую жизнь. Затем направилась к матери. Махидевран расцвела при виде дочери: — Дочь моя, как я рада тебя видеть! — Я тоже рада, валиде. Маленький Сулейман — наша надежда. — Хюррем не приехала? — с улыбкой спросила Махидевран. — Нет, матушка. Повелитель взял с собой Фирузе. — Чудесно.

***

Направляясь в свои покои, Разие шла по внутреннему двору. Внезапно перед ней появился Ташлыджалы. — Госпожа… Разие-султан, — произнёс он, делая шаг. — Я не ожидал увидеть вас здесь. Вы так изменились… но не стали менее прекрасны. Разие остановилась, но не повернулась полностью. — Ташлыджалы-бей, — сухо ответила она. — Я приехала на праздник. Он сделал ещё шаг: — Я часто вспоминал вас… Неужели между нами ничего не осталось? Она почувствовала досаду. Он видел в ней прежнюю, влюблённую девочку, которой больше не существовало. — Знай своё место, — сказала она, повернувшись. Взгляд холоден. — Те времена прошли. Мои мысли заняты делами семьи. Тебе следует помнить о долге перед шехзаде и забыть о том, чего не было. Она прошла мимо, оставив его растерянным.

***

На следующее утро Разие решила прогуляться. Её путь лежал через хозяйственный двор, где прибывали новые невольницы. И тут среди вереницы несчастных душ её взгляд зацепился за одно лицо. Мир замер. Сердце пропустило удар, затем забилось с неистовой силой. Среди понурых лиц, запылённых локонов она увидела её. Катю. Екатерину. Лучшую подругу из прошлой жизни. Разие ощутила, как кровь отхлынула от лица. Это было невозможно. Катя, которая была избалованной дочерью богатых родителей, теперь стояла как рабыня с опущенным взглядом. А она, сирота, стала султаншей. Катя, словно почувствовав взгляд, медленно подняла глаза. Пустые, полные отчаяния. Она посмотрела прямо на Разие, не узнавая в ней ничего, кроме властной фигуры в дорогих тканях. Для Кати Разие была частью чужого, враждебного мира. Разие мгновенно приняла решение. Она подошла к агам, присматривавшим за невольницами, голос звучал ровно и властно: — Эта девушка. Выделите её. Она будет служить в моих покоях. Немедленно приведите ко мне. Аги поклонились. Катя вздрогнула и вновь подняла глаза на Разие с недоумением и страхом. Разие повернулась и пошла прочь, стараясь сохранить безразличное лицо. Но внутри всё кричало. Её Катя. Жива. Здесь. Рядом. Она должна защитить её, не раскрывая своей истинной личности. Шахматная доска получила новую, личную фигуру. Игра стала бесконечно сложнее.

***

Вернувшись в покои, Разие почувствовала, как стены душат её. Вся хладнокровная маска рассыпалась. Взгляд упал на небольшую шкатулку. Из чистого любопытства она открыла её. Внутри лежал дневник, обтянутый бархатом, с монограммой «Р». Она начала читать. Почерк аккуратный, иногда неровный — словно мысли были быстрее пера. И чем больше она читала, тем сильнее сжималось сердце. Дневник рассказывал историю глубоко несчастной девушки. Череда унижений и отвержения. Её никто не любил. Даже рабыни шептали: «Даже родной отец её не любит… только Михримах он боготворит». Махидевран, вместо поддержки, была источником постоянных мучений. Единственными светлыми пятнами были Мустафа, который относился к ней с добротой, и Ташлыджалы — первая, чистая любовь. Разие перевернула последнюю страницу. Глаза были полны слёз — не печали, а жгучей злости. За ту несправедливость, которая выпала на долю невинной девушки. За каждую обиду, за каждое жестокое слово. Она подняла взгляд и посмотрела на своё отражение в полированном мраморе. В её глазах горел огонь, которого не было у прежней Разие. — Нет. Больше этого не будет, — прошептала она, голос дрожал от гнева. — Никто больше не посмеет унижать меня. Никто не посмеет ранить мою Катю. Это была клятва, выкованная из боли и ярости, адресованная прошлой Разие, себе нынешней и всему этому жестокому миру. Она поклялась изменить всё. Во что бы то ни стало.