один

дело в разломе. все дело в разломе, — так говорят солдаты. тихо, чтобы не услышали командиры, чтобы не услышала Донован; бесцветным шепотом, простым фактом: они слишком близко к разлому, разлом слишком близко к ним, он сбивает, морочит, путает, он играет с их разумом, не позволяет подойти ближе, манит заглянуть наконец внутрь. мы все здесь умрем, — вот, насколько простым фактом. этого, конечно, никто не говорит, — и какая-то часть Пилеона даже удивляется их выдержке, все еще не ожидая от смертных ничего сверх, — но каждый здесь здраво оценивает шансы. свои и человечества. сама Донован только раздраженно дергает щекой, глядя за горизонт, туда, где ушла под землю «Сибирь», и куда слетелись кружившие над городом отродья. и ничего не говорит. Пилеон думает, что уже давно пора послать все к черту, — и солдат, и Донован, и разлом, пусть катятся в ад. будь его воля, — он бы так и сделал; будь его воля, — их бы здесь не было, только вот ад скоро разверзнется на земле, а у Анхеи вновь открылись и не спешат затягиваться старые раны. и она, упрямая, конечно, молчит, молчит, молчит, стиснув зубы и зажимая мелко дрожащими пальцами живот, там, где ее еще давно зацепило когтями отродья, там, куда сегодня ее полоснуло снова. и Анхея, конечно, не подаст вида, пока не придет время, но Пилеон видит, что она еле стоит на ногах, а взгляд ее то и дело ускользает к разлому и дальше, за горизонт, (все дело в разломе, говорят солдаты; и когда под кожей начинает зудеть это ощущение чего-то неправильного, но неизбежного, какая-то часть Пилеона все же начинает им верить). он не предлагает Анхее помощи, не подает ей руки, — знает, что она их не примет; никогда не принимала, — и с трудом переводит глаза с ее разодранного плеча на посеревшие крылья за спиной. его самого едва задело; Анхея подставилась, — он не понимает, зачем, почему и стоило ли это того, — когда он отвлекся, когда упустил ее из виду. меньше, чем на минуту, — и все же. и все же. меньше минуты, — и у всегда собранной, отстраненной, холодной Анхеи дрожат пальцы. и это кажется безумием; он такого не видел, и не думал, что когда-нибудь вообще увидит, — Анхея молча сжимала зубы, когда Анна зашивала ее разорванный бок, тихо шипела, когда та же Анна колола лекарство, и никогда, никогда не позволяла себе дрожать. кровь на ее пальцах напоминает о расколотой луне, о ротковском разломе, и об аде, что скоро придет на землю, и о том, что времени у них совсем нет. они все здесь умрут. и когда Донован появляется со шприцем в руке, — другим, не таким, как у Анны, — когда Анхея оседает на сваленные солдатами ящики, какая-то часть Пилеона уже догадывается. будь его воля, — их бы здесь не было, но Ада мертва, а у Анхеи не затягиваются раны, — Пилеон знает, видит, что ей нужно это чертово лекарство, и внутри зудит это ощущение чего-то неправильного; неправильного, но неизбежного. поэтому он не сдерживает себя, поэтому говорит об Авеле, говорит об Аде, поэтому покорно садится рядом с Анхеей, пока Донован рассуждает о бессмертных. у Анхеи разодраны живот и плечо и, наверняка, есть еще раны, о которых он не знает, но что-то внутри не позволяет Пилеону замолчать. не позволяет просто не мешать и дать Донован вколоть Анхее лекарство. в конце концов, он говорит: — сначала я. (кровь на пальцах Анхеи напоминает ему собственные крылья; что-то внутри не позволяет взглянуть на нее, но он почти что видит перед собой ее бледные, бесцветные глаза, и посеревшие от пыли и пепла крылья, и сочащиеся кровью раны от когтей). Донован в ответ только жмет плечами и вводит иглу. уже стоя на коленях Пилеон понимает: меньше минуты. снова.