⋆⭒˚｡⋆ Глава 1 ⋆⭒˚｡⋆

⊹。°˖➴ Часть первая, Последний вздох солнца ⊹。°˖➴

༉⋆｡˚𓂃 ༉⋆｡˚𓂃 ༉⋆｡˚𓂃

Красные отсветы заката тянутся по стенам, кровь небес медленно выцветает, а в небольшой комнате воцаряется напряжённая тишина, нарушаемая прерывистым дыханием и приглушёнными всхлипами. На футоне, укрытый лёгким одеялом, Камадо ощущает, как с каждым вдохом жизнь покидает его тело: метка охотника на демонов сияет на лбу алым жаром, став символом силы и одновременно проклятием, отмерившим всего двадцать пять лет под дневным светом. Этот вечер — последний, и солнце за окном тает, повторяя его уход. Рядом собралось всё, ради чего он когда-то сражался: родные и друзья, с кем он разделял путь полный битв и лишений. Канао, сдержанно склонившись ближе всех, держит его ладонь, пальцы дрожат в отчаянии, а глаза, обычно спокойные, застилают слёзы, которые крупными каплями падают на кожу. Он старается улыбнуться ей, чтобы успокоить и поддержать, хотя тревога от предстоящего разрыва тяжело давит изнутри. По соседству на коленях сидит Незуко, его сестра, пережившая столько испытаний; её глаза наполнены слезами, губы сжаты, чтобы не сдаться рыданиям, и плечи периодически сотрясаются от невыносимой тоски. Немного поодаль, с головой, склонённой к груди, сжатыми до боли кулаками, замер Иноске, которому даже в такие минуты сложно проявить слабость. Дикий, неукротимый, привыкший скрывать чувства, он сейчас лишён привычной бравады, в его позе читается напряжённое бессилие. Рядом с ним, выказывая сдержанную скорбь, склонился Зеницу, плечи которого подрагивают, зубы прикусывают дрожащую губу — он отчаянно борется с желанием зарыдать, чтобы не показать всем свою боль. Для каждого из них невозможно представить, что мир изменится и они останутся без друга, и эта мысль, затаённая, давит невидимой тяжестью.\ — Танджиро... — шепчет Канао, проводя большим пальцем по его прохладной руке, стараясь запомнить тепло на прощание. Он с усилием поворачивает голову, собирая остатки сил для ответа. Перед глазами всё чуть расплывается, но он различает её милое, родное лицо, перекошенное горем. Ему приходит мысль, что слёзы ей совсем не идут; гораздо лучше, когда на её губах играет улыбка, ведь именно эта улыбка была ему опорой в самых тяжёлых битвах, а сейчас она исчезла, затерялась в отчаянии. — Не плачь, Канао, — голос хриплый, но он старается говорить ровно, спокойно, чтобы хоть немного утешить её сердцем. Каждое слово отзывается жгучей болью в груди, но он не позволяет себе сдаться слабости. — Не надо, — он выдыхает, едва справляясь с дыханием. — Ты знаешь, я не боюсь — мне не страшен конец, если вы будете жить дальше. Канао сжимает его ладонь крепче, закрывает глаза, и слёзы продолжают катиться по её щекам. Губы дрожат, она пытается что-то сказать, но вместо слов вырывается всхлип, и Танджиро поднимает свободную руку, чтобы стереть слёзы. Её ладонь притягивает его пальцы к щеке, по ним текут горячие капли — в этот миг в ней видна вся накопленная боль. — Я только... — наконец удаётся ей произнести сквозь плач, — только нашла тебя и теперь теряю — почему всё так несправедливо, почему нельзя было остаться вместе? Он ощущает её боль, которая отзывается эхом в душе, и понимает, как сильно ему хотелось бы остаться рядом, чтобы каждый день видеть её улыбку, слушать тихий голос, быть частью её жизни, но судьба распорядилась иначе. С трудом улыбаясь, он продолжает: — А ты живи, продолжай идти вперёд, не теряй веру в себя и мир, ведь ради этого я и боролся, чтобы ты смогла быть счастливой. Долгая жизнь —это твой путь, пусть он будет наполнен светом и радостью, как мы мечтали. Голос раздаётся с другой стороны, и Незуко, крепко сжимая его руку чуть выше кисти, словно ребёнок, просящий взрослого остаться, шепчет: — Братик... — ее голос, наполненный болью, пронзает сердце острее любого демона. Его взгляд, затуманенный, останавливается на сестре, которая теперь взрослая и вновь обрела человеческий облик, но все еще плачет, как когда-то в детстве при звуках грома, и этот страх, намного сильнее прежнего, тяжело ложится на их прощание. — Не плачь, Незуко, — он аккуратно сжимает ее пальцы, стараясь вложить в жест остатки своей силы. — Всё хорошо, ты ведь сдержала обещание, смогла справиться, вернулась к жизни человека, и я горжусь тобой, потому что благодаря тебе я узнал, что такое настоящая радость. — Голос вновь предательски дрожит, но, несмотря на слабость, он продолжает, чтобы поддержать сестру, — Я ухожу, но ты останешься, и тебе предстоит длинный путь, наполненный светом, счастьем, тем самым, о котором мы всегда мечтали вместе. Незуко, несмотря на слезы, старается улыбнуться брату, вспоминая, как он всегда хотел видеть ее живой, свободной от боли, под ясным солнцем, чтобы она могла прожить долгую и спокойную жизнь. — Мечтали... но теперь ты уходишь... — губы дрожат, голос теряется, она склоняется ниже, прижимая лоб к переплетенным рукам, будто молится о том, чтобы сохранить это мгновение. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — выговаривает едва слышно, словно ускользающий шепот, наполненный печалью, которую невозможно выразить словами. Позади Незуко раздается голос Зеницу, который всхлипывает, его глаза покраснели, и он смотрит не на умирающего друга, а куда-то вниз, будто боится встретиться взглядом. — Это все из-за этой проклятой метки, — сипло говорит он, подбородок содрогается, и в голосе слышится усталость от пройденных испытаний, — Мы столько пережили, победили самого Мудзана, верили, что теперь все изменится к лучшему, а теперь приходится прощаться не из-за когтей демона, а из-за того, что сама сила отнимает у нас близкого человека. — Зеницу прикусывает губу, не позволяя себе разъяснить то, что и так понятно каждому из присутствующих — их герой уходит, оставляя после себя лишь воспоминания о битвах и надежду на новую жизнь для тех, кто остался. Танджиро собирает волю в кулак, с трудом переводит дыхание и, слабо улыбнувшись, обращается к Зеницу. — Зеницу, — голос его едва слышен, но цепок, — я хочу попросить тебя… Позаботься о Незуко, пожалуйста. Она всегда была сильной, но сейчас ей нужна поддержка. Я знаю, что могу доверить её именно тебе — ты сможешь защитить её и быть рядом, когда ей будет тяжело. Обещай мне, что не оставишь её одну. — В глазах Танджиро читается тревога, но и глубокое доверие, словно он передаёт другу самое дорогое, что у него есть. Зеницу шумно сморкается и кивает, пытаясь выпрямиться. Его голос дрожит, но он отвечает с внезапной твёрдостью: — Обещаю. Я... я буду о ней заботиться, как о собственной жизни, Танджиро. Клянусь. — Знаю, — Камадо благодарно смотрит на друга. — Я спокоен за неё. И за тебя. Ты сильнее, чем сам о себе думаешь, Зеницу. Вдруг резкий шорох — будто кто-то встряхнулся, выходя из оцепенения. Иноске, до сих пор опустивший голову, вскидывает лицо. Под глазами его блестят предательские слёзы — он с раздражением смахивает их рукой. — Эй, нет... — хрипло бросает он, голос срывается на крик. — Не смей умирать, Танджиро! Ты чего это... вздумал нас бросить?! Я... я не позволю! Вытянись и слушай приказ повелителя гор! — Он выпрямляется на колени, словно собираясь вытряхнуть друга из лап смерти силой воли. — Вставай и дерись, ты слышишь?! ДЕРИСЬ!... Иноске надрывно выкрикивает последнее слово, но за ним следует тишина. Только эхо в комнате отозвалось на его призыв, никто не двигается. Иноске тяжело дышит; несколько секунд он сверлит Танджиро воспалённым взглядом, будто и правда надеется, что друг подчинится и встанет, но Танджиро лишь благодарно смотрит на него, собирая остатки сил для ответа. — Иноске... — он говорит неожиданно звонко, хотя каждое слово даётся с трудом. — Спасибо тебе, ты всегда был смелым. Горжусь, что мне довелось сражаться плечом к плечу с великим повелителем гор... — Он пытается улыбнуться шутливо, и Иноске зло шмыгает носом; на миг в полных слёз глазах друга мелькает знакомая искра гордости. — Продолжай тренироваться, Иноске. Продолжай защищать всех и не забывай о себе, ведь ты не проиграешь, я в это верю. Иноске шумно сглатывает, отводит глаза, не зная, как ответить; внутри борется горечь и желание показать силу, хотя сейчас его душу разрывает ощущение бессилия и тяжести утраты. Ему по-прежнему трудно поверить, что друг действительно уходит навсегда. Силы покидают героя всё стремительнее, его речь становится редкой, дыхание затруднено — кажется, что воздух в груди превращается в раскалённый металл, и каждое движение требует неимоверных усилий. Перед глазами мир теряет чёткость, всё вокруг кажется отдалённым и неясным, а голоса родных, склонившихся рядом, становятся глухими и слегка искаженными. Вместо боли поступает ледяная пустота, которая постепенно вытесняет все прочие ощущения. Неужели это конец? В его сознании вспыхивает череда образов: неугасающие воспоминания последнего боя, когда пламя меча с резким свистом рассекало ночной мрак и каждый удар наполнял тело решимостью, а запах пепла и крови становился горьким свидетельством победы. Он помнит утро в горах, когда, несмотря на усталость и онемевшие руки, не позволяя себе опустить клинок, преодолевал себя и расщеплял огромный валун, чувствуя, как на снег ложатся осколки — результат долгих тренировок и наставлений. Сидящие на пне наставники, улыбающиеся сдержанно и одобрительно, дарят ему ощущение поддержки, пронзающее до самой глубины души. Силы стремительно покидают героя; его речь затихает так, будто воздух стал тяжелее, и каждое движение требует неимоверных усилий. Комната наполняется глухим напряжением: дыхание становится редким, а окружающие фигуры теряют чёткость, растворяясь в туманной дымке последних мгновений. Боль постепенно отступает, уступая место холодной пустоте, что охватывает сердце так, что кажется — всё вокруг замедляется, и он теряет связь с привычным миром. Неужели настал конец? В сознании всплывают образы, как вспышки прошлого, не дающие угаснуть окончательно. Ему вспоминается, как пламя рассекало ночную тьму, когда меч, наполненный решимостью, разил противника. Он ощущает напряжение в теле, когда, сбившись с дыхания, атакует демона, чувствуя, как горечь победы смешивается с запахом пепла и крови. Солнце, отражённое в клинке, становится единственным светом, способным противостоять мраку. Перед глазами встаёт утро в горах, когда юный охотник, измотанный тренировками, поднимает меч над валуном, сопротивляясь усталости, не позволяя себе опустить руки. Тяжесть в голове не покидает, но он собирает волю — резкий вдох, могучий удар, трещина раскалывает камень, а на снег ложатся осколки, напоминающие о пройденном пути. На пне сидят наставники, их силуэты полны одобрения, и это ощущение поддержки пронизывает его до глубины души. Вечерний свет ложится мягкой полосой на родной порог, даря ощущение домашнего покоя. Мальчик прижимает к себе младшую сестрёнку, ощущая её тепло и смешливые голоса брата и сестрыё, наполненные радостью. В доме мама напевает колыбельную, а во дворе отец, несмотря на слабость, движется грациозно — его танец огненного бога Хиноками Кагура завораживает плавными переходами, каждый вдох и выдох гармонично сливаются с пульсацией багровых углей, кружащих в снегу. Порыв ветра взметает их, наполняя пространство светом, который похож на рассыпанные звёзды. Воспоминания меркнут, уступая место сгустившейся темноте, отделяющей сознание от мира. Вдалеке слышится отчаянный зов Канао, её голос дрожит от боли, и желание откликнуться ещё присутствует, но веки уже неподвластны движению. Прощание, наполненное искренней заботой о близких, становится последней мыслью — пусть все будут счастливы, несмотря ни на что. Беззвучный вздох постепенно угасает, грудная клетка теряет ритм, дыхание исчезает, а боль отступает. Тело охватывает покой, и на лице юноши застывает лёгкая, умиротворённая улыбка — он хотел, чтобы его запомнили таким, сохраняющим свет и тепло для тех, кто остался жить.

Тишина. Невесомость.

Сознание возвращается — первой приходит прохлада, ощущение земли под спиной и лёгкий утренний ветер, трогающий лицо. Он открывает глаза и видит над собой тусклый серо- голубой свод неба: последние звёзды тихо меркнут, а вдали появляется робкий свет, предвещающий рассвет. Пока он понимает, что проснулся, возникает вопрос об этом небе: оно кажется другим, не таким, каким он привык видеть его с родного крыльца. Он медленно садится, ощущая в теле непривычную лёгкость: усталости, навалившейся в последние дни, больше нет, боль исчезла бесследно, дыхание свободно, мысли ясны. В его движениях нет ни малейшей неуклюжести, каждая мышца будто наполняется силой — неожиданно приятно после того, что он испытал перед смертью. Опуская взгляд, он замечает на себе простое тёмное кимоно: память подсказывает, что именно в этой одежде он провёл свои последние часы дома. Пальцы, поднесённые к лбу, находят знакомый рельеф метки — теперь она не обжигает кожу, а просто остаётся следом ушедших испытаний. Проклятие осталось в прошлом вместе с земной оболочкой, а внутренняя сила, кажется, перешла сюда вместе с душой. Всё ещё он, целостный и настоящий, а не чей-то отголосок или сон. Память постепенно проясняется: теперь ясно — он умер, отчётливо вспоминая комнату, лица близких, прощальную боль, слёзы и наступивший покой. Осознание собственной смерти не приносит страха, скорее удивляет — почему ощущения напоминают пробуждение после долгого, тяжёлого сна? Возможно, именно так выглядит граница между мирами, хотя представления о ней всегда были расплывчаты и чужды. Он осторожно поднимается, впервые за долгое время чувствует необъяснимую лёгкость, будто тело наполнено неведомой силой, позволяющей двигаться без усилия и усталости. Вокруг простирается поселение с деревянными домами под черепичной крышей, вдоль улицы выстроились скромные строения, а глинистая дорожка уходит вдаль, теряясь в утренней дымке. Исчезли привычные признаки современности: ни электрических проводов, ни освещения, ни шума городских рынков, только старый пёс под крыльцом осторожно следит за каждым движением, время от времени вздыхая и устраиваясь поудобнее. Свежий воздух наполнен ароматом древесного дыма, к которому примешивается лёгкий, едва уловимый запах чего-то далёкого и родного, напоминающего о старых горных деревнях из прошлого. Всё, что окружает, наводит на мысли о простоте и покое, хотя в этой тишине чувствуется нечто непривычное, будто само время течёт иначе, а мир готовится рассказать свои тайны тем, кто сюда пришёл не по своей воле. Тишина окутывает всё вокруг, и только издалека доносятся приглушённые голоса — где-то поблизости шумит базарная площадь. Редкие прохожие появляются на улице; жители в старинных кимоно с корзинами неспешно переходят дорогу, лица их спокойны, движения размеренны. Ни один из них не излучает тот живой запах, к которому он привык: острый нюх улавливает не дыхание и не пот, а неуловимый, чуть прохладный аромат, характерный скорее для мира духов, чем для людей из плоти и крови. В этих тенях утреннего города он не может избавиться от мысли, что оказался среди таких же душ, как теперь и сам. Сердце гулко отзывается в груди — его наполняет удивление, смешанное со смутной надеждой встретить здесь кого-то из тех, кто был дорог: отца, мать, братьев, сестрёнку, друзей и наставников, которых он потерял в борьбе с демонами. Оглядываясь по сторонам, он ищет знакомые лица, но перед ним лишь незнакомцы, поглощённые своими мирными заботами. Он делает осторожные, неуверенные шаги по прохладной земле, которая под ногами кажется удивительно реальной и шероховатой, почти призывающей двигаться вперёд, хотя в глубине души ясно ощущает невозвратимость прежней жизни. Всё, что окружает его сейчас, наполнено покоем и скрытой тайной, будто само время здесь течёт иначе и готово раскрыть свои секреты только тем, кто оказался в этом мире не по своей воле.