۶ৎ Глава 3 ۶ৎ

♡ Необузданная реацу ♡

˚₊‧꒰ა ☆ ໒꒱ ‧₊˚˚₊‧꒰ა ☆ ໒꒱ ‧₊˚˚₊‧꒰ა ☆ ໒꒱ ‧₊˚˚₊‧꒰ა ☆ ໒꒱ ‧₊˚˚₊‧꒰ა ☆ ໒꒱ ‧₊˚˚₊‧꒰ა ☆ ໒꒱ ‧₊˚

В ночной тишине Танджиро больше не находил утешения. Ещё неделю назад он засыпал под размеренное дыхание Аой и Хины, ощущая покой и тихое счастье, — день завершился достойно, в доме царило безмятежие. Теперь же, стоит миру погрузиться во мрак, он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к нарастающему внутреннему напряжению, ощутимому как пробуждение мощной, неуправляемой силы, пронизывающей его изнутри. Он пытался дышать ровно и размеренно, вспоминая дыхательные упражнения, которые когда-то помогали дисциплинировать тело и дух, однако теперь дыхания не хватало — энергия бурлила в каждой частице его сущности, отказывалась угасать даже на миг. Лунный свет пробивался сквозь щели обветшавшей ставни, вырисовывая бледные узоры на полу. Танджиро долго смотрел на балки, прежде бывшие символом уюта и безопасности, но теперь пространство дома стало для него тесным. Сердце, потерявшее биение вместе с прежней жизнью, словно уступило место тяжёлому, мерному гулу — в груди что-то поднимало горячую волну, пробегавшую по телу с каждым всплеском внутренней энергии. Ладони стали влажными, горло пересохло, хотя ночь была прохладной. Вопрос не отпускал: что за перемены превращают его в чужака среди близких, почему в ответ на попытку унять тревогу — только гнетущее безмолвие и шелест листвы за окном. Днём Хина спала безмятежно, уткнувшись в плечо матери, однако в последние ночи её сон становился беспокойным: девочка часто ворочалась, едва слышно вскрикивала, будто тени тревог находили путь в её сны. Когда Танджиро осторожно укрывал её, поправляя одеяльце, лоб ребёнка становился влажным, появлялась испарина, хотя в комнате стояла прохлада. В одну из таких ночей он сел рядом, хотел снять капельки пота с горячего лба, и тут Хина резко распахнула глаза. Взгляд, ещё затуманенный сном, наполнился испугом. Девочка вскрикнула и отступила, прижимаясь к проснувшейся Аой. Танджиро невольно поднял руки, пытаясь показать — он не угроза: — Хина… эй, всё хорошо, это я, братик, — прошептал он мягко, стараясь не напугать ещё сильнее. Но ребёнок не сразу узнала знакомый голос. Личико её исказилось от плача, маленькие пальчики судорожно сжали рубаху матери. — Ма…ма… жарко… — всхлипнула Хина и, указывая в его сторону, забилась сильнее. Голос дрожал, щёки пылали. Аой торопливо приложила ладонь ко лбу дочери и удивлённо нахмурилась: температура действительно была высокой, несмотря на прохладу за окном. Женщина быстро встретилась взглядом с Танджиро, заметив его напряжённую фигуру в тени. В груди юноши всё оборвалось — он ясно ощущал: именно его присутствие вызывало этот жар. Ещё несколько секунд он наблюдал, как Аой укачивает дочь, шепча утешительные слова, а затем, не желая усиливать недомогание ребёнка, тихо вышел во двор. Лунный свет встретил его холодным, жестким сиянием, когда Танджиро опустился на колени посреди опустевшего двора, упершись ладонями в сырой перепачканный грунт — грудь сжимало от тягостного сожаления и надвигающегося страха. Закусив губу, он пытался совладать с собой: «Не паниковать… Нужно найти способ удержать это внутри». Ощущение, будто сердце стало раскалённым кузнечным горном, не покидало его ни на миг; тревога и вина только подпитывали неистовую энергию реацу, разгорающуюся всё ярче. На ночь возвращаться в дом Танджиро не решился — устроился прямо у стены, прислонившись спиной к прохладным доскам, чтобы не тревожить домочадцев. Сквозь щели ставней пробивался тусклый свет лампы, и он ясно представлял, как Аой укачивает испуганную Хину, стараясь отогнать дурные сны. Внутри разъедало мысль: опасность грозит тем, кому он больше всего обязан. Сжав кулаки, Танджиро ощутил под пальцами шероховатую поверхность крыльца, на котором сидел; напряжение, копившееся в теле, с каждым вдохом передавалось дереву, и внезапный резкий треск нарушил ночную тишину — под тяжестью его ладоней лопнула доска. Ошеломлённо юноша отдёрнул руку, глядя на глубокую трещину: никакой физической силы он не прилагал, а лишь не смог обуздать свою духовную энергию. Он закрыл лицо ладонями, остро переживая: всего месяц назад обрел новый дом и смысл, а теперь может погубить тех, кто стал для него близок. Вспоминались слова Аой о сильных душах — их реацу требует подпитки, но сколько бы он ни работал, ни старался быть таким, как все, сила внутри только нарастала, не зная ни усталости, ни покоя. Это ощущалось чужеродным и пугающим: будто сама природа подарила ему энергию свыше, не спросив, готов ли он принять такую ношу. Возможно, именно в этом заключается расплата за прошлое, за все испытания, выпавшие на его долю. Он не мог ни задушить пламя в груди, ни укротить собственную сущность. Мысли путались, наполняясь то взрывной решимостью, то отчаянной тоской; оставалось только надеяться, что найдётся способ не причинять вреда тем, кто подарил ему убежище и веру в лучшее. Наутро, когда робкое солнце медленно проясняло крышу, Танджиро выглядел вымотанным и бледным, едва не смыкая глаз. В теле по-прежнему ощущалась избыток сил — стоило подняться, как мышцы напряжённо требовали движения, разгорячённые внутренней дрожью. Осторожно он заглянул в дом, где Аой и Хина наконец уснули под утро, прижавшись друг к другу: девочка, уткнувшись носом в шею матери, посапывала безмятежно. Не решившись потревожить их покой, Танджиро выбрался на пустырь, надеясь сбросить часть накопленного жара и обрести хоть краткое облегчение. Путь за околицу деревушки прошёл быстро — ускоренный шаг гнал прочь остатки ночной тревоги, а на холме, среди жухлой травы, он замер, убедившись, что никого нет поблизости. В памяти всплыла техника вспышки солнца, привычная и родная. Воображаемый клинок оказался в руках, внутренний импульс подхватил тело, и резкий выпад вывел наружу поток силы, накопившийся за бессонные часы. Движение оказалось настолько точным, что деревья впереди отозвались треском, а их кроны качнулись под напором высвободившейся энергии. На мгновение пришло облегчение — напряжение, наконец, частично ушло, позволив отдышаться и выпрямиться, глядя на дрожащие пальцы, в которых не ощущалось ни боли, ни страха. По телу разлилась усталость, похожая на последствия долгого боя, хотя никаких ран не было. В этот миг Танджиро понял: чтобы смирить силу, придётся работать до изнеможения, но он был готов; привычка преодолевать трудности не покидала его ни на миг, главное — не причинять вреда тем, кто рядом. У калитки их дома собрались несколько соседок, взволнованно переговаривающихся между собой. Когда Танджиро появился на дворе, разговоры оборвались, а одна из женщин, бросив едва заметный взгляд, поспешно увела сына в дом, не желая задерживаться. Остановившись, он услышал в утреннем воздухе обрывки фраз: «давит, дышать тяжело… чудовище…» Непонимание охватило его, но, уловив кислый дух страха, Танджиро осознал: люди действительно опасаются того, кто не позволял себе жалости в борьбе с бедами. Слова ранили, но он не попытался оправдаться — только тихо прошептал: — Простите… — и двинулся дальше, не оглядываясь. Во дворе он притворил скрипучую калитку, ощущая, как под мокрой рубахой холодеет спина; несколько шагов среди людей вызвали напряжение, сравнимое с бегом на дальнюю дистанцию. Бессонная ночь сказалась не только на внешности, но и на ощущениях: духота сдавливала грудь, сердце билось рывками, будто вновь заряженное необузданной энергией. Показалась Аой — её шаг был осторожен, взгляд тревожен, когда она застыла у калитки, пристально смотря на Танджиро. Женщины уже успели донести свои опасения, но он встретил её немой вопрос доброжелательной улыбкой, стараясь придать голосу спокойствие: — Всё хорошо, — промолвил тихо, хотя усталость тянула плечи вниз, — просто плохо спал этой ночью. Аой подошла ближе, в руках держала чашку с отваром — судя по всему, предназначенным для Хины, у которой, возможно, снова поднялась температура. Она осторожно коснулась его предплечья, чтобы привлечь внимание: — Танджиро-кун… ты сам не заболел? В её глазах читалась неуверенность, и хотя она хотела узнать больше, прямых вопросов избегала, словно не решаясь нарушить хрупкое равновесие. Танджиро, тщательно скрывая тень боли, опустил взгляд и, не находя в себе сил признаться в опасности, которую теперь несёт, ответил мягко: — Беспокоиться обо мне не стоит. Лучше расскажи, как Хина себя чувствует? Я вчера сильно напугал её. Аой вздохнула и, проводя рукой по растрёпанным волосам, старалась сохранить спокойствие, хотя усталость проступала в каждом движении, выдавала ночные тревоги и бессонные часы. — С Хиной всё будет хорошо, — сказала она, стараясь вложить в голос уверенность, — детям иногда снятся кошмары. Её слова звучали успокаивающе, однако в уголках рта дрожала вымученная улыбка, а взгляд, ускользая от прямого столкновения, блуждал где-то в стороне, выдавая тревогу, которую не удавалось заглушить ни заботой, ни усталыми уговорами самой себя. Сердце билось чаще обычного, и причиной тому была не только тревога за собственное благополучие, но и острая, почти животная забота о дочери, ради которой Аой готова была выдержать любые испытания. Ощущение странных перемен, происходящих с Танджиро, не покидало её, и хотя голос она держала ровным, каждое слово выбирала осторожно, словно боясь неосторожным движением разрушить хрупкую усталую надежду на возвращение спокойствия.        Юноша, ощущая тяжесть в груди, не осмеливался поднять глаза, чтобы не выдать той тревоги, что разливалась по венам, пряча стыд за опущенными ресницами. Гостеприимство и доверие этих людей казались ему даром почти недосягаемым, не заслуженным вновь обретённым, и, несмотря на добрые отношения, он чувствовал себя чужаком, чьё присутствие может стать причиной беды для самых близких. Весь последующий день Танджиро уединённо держался в стороне от людских глаз, поглощённый работой в лесу. Он ушёл глубоко среди деревьев, где можно было выплеснуть излишек сил, срубил телегу поленьев, намеренно выбирая стволы потолще. Мускулы работали отточенно — плечи и спина двигались, как поршни, топор взлетал, опускался, снова и снова, пока к вечеру груда ровно сложенных поленьев не выросла вдвое. Остановившись, он осознал: внутри всё так же не угасал огонь, реацу восстанавливалась быстрее, чем уходили силы, отчего ощущение собственного тела стало пугающе знакомым — словно регенерация демона, у которого при любой потере отрастает новое. Его энергия, только выплеснешь — уже разгорается сильнее прежнего. Накануне все взгляды на улице, ещё недавно дружелюбные, стали настороженными. Танджиро не жаловался, понимая: жители Руконгая не должники терпеть рядом опасность, им и так досталось немало бед, никто не должен страдать по его вине. Поэтому вечером, закончив работу, он отправился на базарную площадь один, нагрузив телегу сам, обходясь без помощи соседей. Обычно возвращался с площади вместе с другими — повозки везли тяжёлые грузы, трудяга Камадо участвовал в нескончаемых шутках. Сегодня, приближаясь к людному месту, Танджиро внутренне напрягся, вокруг собрались десятки людей, почти все одновременно подняли головы, сразу почувствовав его присутствие. Оживлённый гомон тут же стих, будто кто-то невидимый приглушил все звуки. Покупатели застыли у лавок, торговец — пожилой мужчина с седой косицей — пошатнулся, схватившись за грудь. Женщина у овощного ряда рухнула на колени, пытаясь вдохнуть побольше воздуха. — Что… что происходит? — слышались испуганные голоса. Люди озирались, не понимая причину внезапной слабости, а мальчик у телеги с дынями не успел ничего сказать, просто потерял сознание, фрукты покатились по земле. Танджиро охватил холод. Он наблюдал происходящее, словно сквозь толщу воды, мужчина бросил покупки, подхватил безжизненное тело ребёнка, обмякшая женщина попыталась подняться, не в силах удержаться на ногах, торговец с седой косой осел за прилавком. Всё это совпадало с его приближением. Неужели виновен он? — Нет… — вырвался у него хриплый шёпот. Он застыл, не доходя нескольких шагов до первого ряда лавок. Вокруг — неладное, крепкие молодые мужчины держались на ногах, оглядка выдавала страх, их лица побледнели. Более слабые духом — старики, дети — утрачивали сознание. Предательский голос в голове нашёптывал: чудовище, чудовище. — Назад! — раздался крик, когда оклемавшийся торговец бросил на юношу дикий взгляд и, протянув вперёд трясущуюся руку, выкрикнул: — Это он! От него дурно… Держитесь подальше! Танджиро ощутил, как сердце проваливается куда-то вниз, а в груди кольнуло острой болью, дыхание перехватило, и он хотел закричать: «Нет, пожалуйста, простите… Я не хочу…», однако горло свела судорога и в глазах защипало не столько от внутреннего жара, сколько от всепоглощающей обиды и ужаса, когда осознаёшь происходящее. Он превратился в ходячую отраву, в заразную силу, что выворачивает добрых людей наизнанку, и тот, кто клялся оберегать слабых, теперь валит их на землю одним своим присутствием. Страх и отчаяние пронзили его насквозь, волна реацу вырвалась наружу и сразу принесла с собой новые стоны и панику на площади, то место тонуло во всеобщем испуге и смятении. Кто-то кричал, кто-то плакал и звал родных, а глаза Танджиро затопила темнота, которую приносили слёзы, застилавшие взор. — Прости-и-ите! — вырвалось у него хриплым рыданием, и он больше не различал лиц, только смутные тени. Вскинув руку к лицу, чтобы вытереть солёную пелену, Танджиро развернулся и бросился прочь из этого места, проклинаемого каждым встречным взглядом, ноги сами несли по пыльной улице, где крики ужаса сопровождали каждый его шаг, а доски тротуара трещали и выламывались под тяжестью, люди шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, словно от неведомого урагана, накатившего на их привычный мир. Он бежал долго, пока гул голосов не стихал, пока за спиной не остались последние хижины, а впереди не появились безмолвные перелески. Споткнувшись о камень, Танджиро рухнул на колени, ощутил, как висок пульсирует, а во рту стоит привкус крови — язык, должно быть, был прикушен в тот миг, когда он крепко стиснул зубы, однако эта боль почти не ощущалась на фоне другого, куда более глубокого страдания: внутри, в груди, словно образовалась трещина, и нечто важное провалилось в бездонную пропасть. В мыслях звучало шепотом: я чудовище, откликаясь злым эхом на всё пережитое, и это ощущение преследовало сильнее любых обидных слов.

***

В это же время, далеко в сердце Сэйрэйтэя, в исследовательской лаборатории 12-го отряда, волнение нарастало как раскаты грозы. Странные приборы, напоминающие стеклянные трубы с бегущими огоньками, начинали гудеть надтреснутыми звуками, и несколько техников в белых плащах суетились, перебегая от одного пульта к другому, сверяя показания и выискивая малейшие отклонения. На центральном экране тревожный сигнал алел, словно зловещий предвестник перемен. Один из шинигами склонился над мерцающими символами, нервно поправил очки и, почти срывающимся голосом, сообщил: — Рекордные показатели наблюдаются в секторе семидесятом, ни разу сейсмограф реацу не демонстрировал подобных значений за пределами Сэйрэйтэя, возможно ли это не сбой? Другой техник, не отрывая взгляда от монитора, резко приказал перепроверить результаты и немедленно доложить капитану Куроцучи. В лаборатории повисла острая тишина, наполненная только гулом работающих приборов, напряжённая атмосфера была ощутима в каждом движении, каждая тень от лампы казалась бесконечно длинной. Через несколько минут по коридорам исследовательского центра прошёлся колышущийся силуэт, облачённый в ярко-разукрашенную капитанскую хаори. В дверном проёме лаборатории появился худощавый человек — у него было белое лицо с широкой ухмылкой, кистевые отростки на маске подрагивали от интереса. Маюри Куроцучи произнёс с мягким смешком:— Какой интересный сюрприз, — склонил голову, его желтоватые зрачки загорелись возбуждением, он разглядел показания: на голографической карте Руконгая одна точка багровела, пульсируя, словно нарыв. Капитан ждал комментариев. — Капитан, — прозвучал неуверенный голос очкарика-оператора, — анализ спектра показывает, что это не Пустой и не взрыв духовной частицы. Полученное ближе к реацу человека, но характеристики указывают на необычную концентрацию. — Более концентрированную, — поддержал его мысль Куроцучи, чуть облизнув накрашенные губы, взгляд задержался на экране. — Нестабильная, хаотичная реацу. В той точке ощущалась энергия, словно реактор обнажён, капитан увеличивал масштаб области, пальцы уверенно двигали настройку прибора. Глаза Куроцучи блестели, подчинённые напряжённо наблюдали за ним, ведь все прекрасно знали: интерес капитана сулит множество работы и немало опасностей. С экрана расходились всполохи духовной энергии концентрическими кругами, они захватывали даже соседние районы. Куроцучи щёлкнул пальцами, отдавая распоряжение. — Немедленно подготовьте детальный отчёт, пригласите в мой кабинет Научный Совет. Капитан-командующий, вероятно, пожелает узнать о подобном явлении, — произнёс он с едва заметным смешком. В ночной тишине взмыли тёмные силуэты адских бабочек, посланные оповестить о срочном сборе. Через час в просторном зале Первого отряда собрались все двенадцать капитанов Общества Душ, тревожные вести уже разнеслись по Сэйрэйтэю, каждый из присутствующих ожидал объяснений. Глубокий голос главы-командующего Ямамото раздался под массивными сводами, он обратил взор на собравшихся: сильнейшие колебания реацу обнаружены в районе номер семьдесят, что же нам известно? Капитан Куроцучи, прошу, доложите. Маюри шагнул вперёд, картинно поклонился, в опущенных уголках губ мелькнула довольная усмешка, он наслаждался вниманием коллег, не скрывая ни капли интереса. — Ваше превосходительство, — протянул певуче, — Наши приборы зафиксировали в Восточном Руконгае аномальный выброс духовной энергии, внешне напоминавший всплеск реацу высокоуровневого шинигами, однако ни один из них не пребывает сейчас в той глуши, даже к мощности капитана там никто не приближается. Гы-гы… Собравшиеся переглянулись, в зале послышался ропот, вперед выступил статный мужчина в традиционном хаори — Кьёраку Шунсуй, капитан восьмого отряда, серьёзно приподнял плетёную шляпу, спрашивая с лёгкой иронией: — Ты хочешь сказать, что кто-то на окраине семидесятой внезапно разразился силой, сопоставимой с нашей? Будто там гуляет неизвестный капитан? — Похоже на то, — отозвался за спиной Куроцучи другой голос. Из тени колонны вышел вперёд капитан тринадцатого отряда, Укитаке Джуширо, его благородное лицо омрачила тревога. — Разве что эта реацу проявила себя крайне нерегулярно, насколько мне известно по докладу, всплеск возник внезапно, до этого подобных значений не наблюдалось. — Точно, точно! — Куроцучи кивнул с азартом, взгляд его не скрывал восхищения, энергетическое поле росло медленно, а сегодня вспыхнуло мощно и резко, так что, скажу вам, коллеги, удача оказалась весьма щедрой, экземпляр необыкновенный, возможен вариант с саморазвитием Пустого нового типа или, что ещё интереснее, плато эволюции неупокоенной души, поэтому крайне важно найти этот источник и тщательно его исследовать. — Не торопись, — жёстко прервал его Ямамото, капитан-командующий опёрся на посох, морщины на лбу обозначили сосредоточенность. — Природа явления по-прежнему не ясна, существует риск, что это враг, сумевший искусно замаскировать истинную сущность, не исключаю вероятность ловушки со стороны Квинси. — Квинси? — протянул Маюри с раздражением. — Сомневаюсь, эти вымирающие выскочки, конечно, любят сюрпризы, однако в Руконгае им бы светиться незачем. — Нужно найти источник аномалии, немедленно изучить его структуру, — произнёс Маюри, потирая руки в предвкушении, представлял, какие открытия его ждут . Ямамото резко ударил тростью по полу, звук заставил всех вздрогнуть. Его твёрдый голос не терпел возражений. — Оставить. Сначала выяснить, кто там, если эта душа с сильной реацу, то отправить в академию, повторять ошибок прошлого не станем. — Как бы то ни было, — вмешался Укитаке, предложил поручить задачу себе, ведь его отряд регулярно патрулирует дальние районы, люди там знают его, прятаться не станут. Ямамото прикрыл глаза, пальцы выстукивали по посоху редкий стук, остальные капитаны ждали решения, глава открыл глаза, твёрдо произнёс: — Добро. Капитан Укитаке, отправляйтесь немедленно. Возьмите с собой офицера, которому доверяете, выясните, что происходит в районе семьдесят. При обнаружении источника оцените угрозу на месте, действуйте по обстоятельствам. Задача обезопасить жителей, по возможности доставить аномалию в Сэйрэйтей для изучения, речь может идти о живой душе или существе нового типа, ранее нам не встречавшемся. Взгляд Ямамото сверкнул, произнося последнее. Куроцучи оскалился с довольством, перспектива получить желанный экземпляр согревала душу, однако Укитаке ответил спокойным, но твёрдым голосом: — Я постараюсь решить вопрос мирно. Если речь пойдет об уникальной душе, вероятно, ей понадобится поддержка, а не обращение в пленника. — Разумеется, разумеется, — пропел Куроцучи, взгляд его метнулся к теням разочарования, хотя оставался собранным. — Будем надеяться, странное существо осознаёт, что ему выпала редкая удача попасть под наше наблюдение; — тихий смех растворился в настороженности зала, где на лицах мелькали натянутые улыбки. Когда совет завершился, Ямамото встал, опираясь на посох, голос его звучал властно и отчётливо, словно отбивал ритм ожидаемого порядка. — Джуширо Укитаке должен возглавить экспедицию, Куроцучи обеспечит техническую поддержку анализаторами и приборами, остальным капитанам приказано сохранять боевую готовность для подкрепления при необходимости. — Когда капитаны покидали зал, Куроцучи двигался к лабораториям, в уме просчитывал будущие открытия, ожидал новую загадку. Укитаке задержался у порога, обменялся с Кьёраку несколькими словами, голос его звучал негромко, тревога проявлялась в движениях рук, тянущихся к белоснежному локону. — Надеюсь, всё обойдётся, — проговорил Джуширо, взгляд его был обращён к дальним районам, где люди продолжают жить, не зная, что им грозит. В случае опасности им необходима защита, их жизнь и так непроста. Кьёраку отвечал с уверенностью, его рука коснулась плеча товарища, в словах звучала поддержка: — Ты справишься, друг, твоя добрая натура не позволит причинить вред заблудшему, кем бы ни оказался этот неизвестный. Укитаке чуть улыбнулся, благодарно кивнул; в глубине души его терзало предчувствие — далеко, на окраине Руконгая, под чуждым небом, страдает тот, кто не осознаёт своей природы. Мысли о том, что время не на их стороне, не отпускали капитана; он расправил плечи и быстрым шагом направился собирать команду. В голове уже созрел план: взять Кучики Рукию, способную тонко ощущать духовные колебания, и ещё нескольких надёжных бойцов. Задержка сейчас могла стоить слишком дорого, поэтому промедления быть не должно.

***

Вечером Хина и Аой сидели вместе в опустевшем доме, пламя лучины дрожало на ветру из-за незапертой двери. Мать не находила себе места: с утра, как Танджиро убежал с площади, от него не поступало никаких вестей. Женщина много раз выходила на крыльцо, вглядывалась в тёмные улицы, где за покосившимися заборами угадывались силуэты дальнего леса. Жители предпочли укрыться в домах с наступлением сумерек, обсуждая события утреннего переполоха; соседка приносила вести, сообщая, что на базаре якобы разыгралась чертовщина: люди вдруг теряли сознание, старик едва не скончался. Подозрения падали на нового постояльца, тихо шептались, будто он не человек, а лишь притворяется. Соседка качала головой и советовала Аой избавиться от странного гостя, пока не поздно, но женщина лишь ещё сильнее сжимала руки на коленях, не находя в себе решимости. На руках у неё тихо всхлипывала Хина, шепча: «Вернись, братик…» — Братик непременно вернётся, — уговаривала дочь Аой, гладя её по голове, сдерживая слёзы. Он обещал нас не оставлять и всегда был хорошим. Женщина упрямо гнала от себя мрачные мысли, не находя в себе веры в то, что добрый, ласковый юноша мог бы обратиться чудовищем. Последние дни рядом с ним ощущался дрожащий воздух, появлялась слабость, если стоять слишком близко, однако Аой видела его муки, замечала, как Танджиро пугался перемен, старался помогать до последнего. Для неё монстр так поступать не может, скорее он сам оказался жертвой болезни или напасти. Его следовало найти и поддержать, а не отталкивать. Укладывая Хину спать, Аой решилась действовать: накинула плащ, захватила единственный в доме нож, зажгла фонарь. Сердце сдавливало тревогой, но оставить попыток она не могла, ведь именно ей он доверился, назвавшись сиротой и человеком добрым, именно он первым пришёл на выручку. Стоило Аой выйти за порог, как в темноте перед ней выросла высокая фигура. Женщина испуганно вскрикнула, фонарь в руке дрожал. — Аой-сан, это я, прости, — раздался знакомый голос, когда из ночи выступил Танджиро. Тусклый свет лампы выхватил его лицо настолько бледное, что оно казалось вырезанным из лунного камня, а глаза покрасневшие, потускневшие, отражали усталость сильнее, чем сотня ночей без сна. По щекам обозначились дорожки, словно свежие следы слёз, тогда как вся фигура юноши выражала не только истощение, но и внутреннюю борьбу. Он стоял, покачиваясь, будто под тяжестью болезни, пережитой не за недели, а за считаные часы, однако так и не позволил себе пасть. — Танджиро-кун! — вскрикнула Аой шёпотом, инстинктивно отступая. Тело цепенело, между желанием броситься навстречу и страхом, охватившим её при виде жара, исходящего от юноши, словно в комнате вдруг появился раскалённый воздух печи. В тот момент дыхание стало тяжёлым, в горле возникла непривычная стеснённость, и Аой вдруг ясно ощутила, что находится на пределе собственных сил. Танджиро, уловив её движение, прикрыл глаза, боль проступила во взгляде, и попытка улыбки оказалась неубедительной. — Простите, — прошептал он, едва слышно. — Выходил проветриться, — произнёс он, глядя на Аой, пока она нерешительно сжимала фонарь и пыталась подобрать слова для ответа. В этот момент из-за её спины донёсся голосок дочери, необычно звонкий в ночной тишине, и на пороге появилась Хина, протирая глаза кулачками, разбудившаяся от голосов взрослых. Когда девочка увидела силуэт Танджиро, лицо её осветилось радостью, и она стремительно кинулась вперёд, обхватив того за шею, вскидывая тонкие руки и прижимаясь всем телом. Юноша на секунду застыл, не в силах сдержать охватившие его эмоции, ведь страх, что малышка отвернётся, мучил его не меньше собственной болезни. Хина, тёплым лбом прикасаясь к его шее, тихо шептала сквозь слёзы просьбу: — Не уходи больше, я очень скучала и плакала без тебя, — произнесла она дрожащим голосом, обнимая его крепко, словно боялась вновь потерять. — Не буду, не буду, — чуть слышно отвечал Танджиро, обнимая худенькие плечи ребёнка, никак не веря, что имеет право держать её на руках. Аой с затаённым дыханием наблюдала, как дочь, сама того не осознавая, обезоруживала юношу, но на её лице скользнула тень: Хина морщилась, прижимаясь к Танджиро, её руки ослабли, дыхание вновь стало тяжёлым — Хина, осторожно, — только и успела вымолвить мать. Тело ребёнка вздрогнуло, будто в ознобе, и Танджиро, осознав причину, бережно отстранил малышку. — Прости, тебе снова нехорошо рядом со мной? — прошептал он, глядя в заплаканное личико. Хина, не понимая, что происходит, с дрожащей нижней губой, молящими глазами тянулась к матери. Аой шагнула вперёд, бережно подхватила дочь на руки, и стоило Хине оказаться дальше от Танджиро, её дыхание постепенно выровнялось, хотя всхлипывания не прекращались. Женщина прижала ребёнка к груди, заговорила с горечью, позволяя звучать только сочувствию, избавившись от страха, который прежде так мешал: — Танджиро, что бы ни случилось, ты не виноват. — В её голосе слышалась уверенность, боль мягко ложилась на каждое слово. — Но… Танджиро хотел возразить, но воздух, сдавленный в груди, не дал продолжить фразу, лишь сорвался хрипом, заставив его опустить голову. Он произнёс: — Я причиняю вам боль, Аой-сан, разве могу остаться, если так происходит? Тишина ночи будто сгущалась вокруг, вдалеке раздался одинокий крик птицы, и это мгновение стало особенно напряжённым. Хина, почувствовав беспокойство, потянулась к Танджиро, и прошептала с мягкой настойчивостью: — Останься, братик, прошу, не уходи. Тоненький голосок полоснул по сердцу, и Танджиро закрыл лицо рукой, лихорадочно сглотнув слёзы, медля ещё миг — быть может, поддавшись бы слабости и остался рядом, но глухой треск нарушил минутную тишину: по косяку двери побежала трещина, дерево рассохлось в одно мгновение, словно знак того, что промедление усиливает опасность для них. — Простите, — повторил он уже твёрже, опуская руку и открывая глаза, полные несчастья. — Я… не могу, боюсь, завтра станет только хуже. Аой молчала, гладя всхлипывающую дочь, сама едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться вместе с ребёнком. — Я найду способ, — продолжал Танджиро, голос слегка осипший от волнения, обещая отыскать путь и вернуться. Сейчас он ощущал неспособность остаться рядом, не желая видеть слёзы Хины и боль, отражённую на лице женщины. Он не закончил мысль, однако по взгляду Аой становилось понятно: юноша не желает быть причиной её смерти. В деревне ходили слухи, будто люди, истощённые реацу, исчезают навсегда, если вовремя не проявить заботу, и хотя женщина не знала, насколько это соответствует действительности, слова Танджиро звучали искренне, благодаря чему она приняла угрозу близкой. — Хорошо, — наконец прошептала она, крепче прижимая Хину к себе. Та обвила шею матери, уткнулась лицом в плечо, и только блестящие глаза продолжали искать братика с немым вопросом. — Мы будем ждать, приходи хотя бы издалека и дай знать, что ты жив. — Благодарю, — ответил Танджиро, низко поклонившись в искренней благодарности и почтении, после чего выпрямился, посмотрел на Хину с особой нежностью. — Прости меня, маленькая. Девочка тихо всхлипнула, отвернулась, не понимая до конца причин, но сердцем ощущала — братик уходит навсегда или надолго. В этот момент дальнейшие слова теряли смысл, он бы отдал всё, чтобы утешить их, но пока оставался источником бед, его присутствие приносило только боль. Танджиро медленно отступал в ночь, не спеша, чтобы запомнить каждый миг, а у калитки, прежде чем раствориться во тьме, задержался, потупился и добавил: — Спасибо вам, за всё. Вы спасли меня в тот первый день, а теперь, быть может, спасаете снова. Аой не выдержала, шагнула вперёд, словно хотела удержать его, однако Танджиро уже мягко прикрыл калитку с другой стороны. В проёме между досок мелькнула его прощальная улыбка — грустная, виноватая, добрая одновременно. — До свидания, — донеслось сквозь скрипнувшие петли. — До встречи, — ответила Аой, выдыхая облачко пара в холодный воздух. За плетнём раздались шаги, которые быстро стихали в темноте. Той ночью Камадо покинул дом, что стал ему родным, уходил бесшумно, растворяясь в пелене тумана, словно призрак, неся с собой выжженное опустошение — совсем недавно из его глаз лились слёзы отчаяния, но теперь внутри только твёрдое решение не допустить страданий ни одного невинного человека, даже если его ожидает долгая дорога одиночества. Холодная ночь окутывала тело влажной росой. Вдали на горизонте робко появлялось предрассветное зарево, теряющее все краски этого мира, и тогда Танджиро остановился на вершине холма, бросил взгляд в сторону долины, где темнело селение, подарившее ему тепло. Там не спали две любящие души, которые мысленно провожали его, и Танджиро, сжав веки, бесшумно шептал губами: — Я обязательно вернусь Ветер, тронув его волосы, уносил эту тихую клятву к первому свету рассвета. Перед ним раскрывался новый день, неизвестный и тревожный, но Танджиро шагнул ему навстречу, уверенный, что даже одиночество — часть его пути. Скитания не казались пустыми, внутри крепло желание снова встретить тех, кто ждёт, и обрести силу, чтобы защитить их. Он мысленно видел Хину с её сияющей улыбкой, когда она протягивала ему жёлтый цветок, а перед глазами всплывала Незуко — сестра, чья любовь всегда помогала пройти сквозь мрак. Я не подведу вас, — думал Танджиро, всматриваясь в предрассветное небо. Внутри разгорался огонь, который нужно обуздать, пусть даже придётся бороться до конца. Его шаги растворялись за холмом, и над Руконгаем медленно рождалась заря, обещавшая перемены и новый день.