🤎 Глава 12 🤎

⋆.˚ ☾⭒.˚ Похищение Орихиме ⋆.˚ ☾⭒.˚

Минуло несколько дней с той поры, как над Каракурой прокатился не столько ветер, сколько сама память о битве. Столкновение с арранкарами оставило зарубки не только на фасадах домов, но и на выдохах тех, кому выпало охранять город. Бледное утреннее солнце, пробираясь сквозь кроны деревьев, рассыпало тёплую пыль по дальнему парку, укрытому от городской суеты. Здесь, в тишине, куда редко забредали случайные шаги, собрались оставшиеся шинигами — без лишних слов и без свидетелей. Капитан Хицугая, будто высеченный из льда и стали, устроился на выброшенной коряге. Он скрестил ноги, прикрыл глаза и, отрешившись от внешнего, внимал глухому звону собственного занпакто. Чуть поодаль Рангику, не скрывая раздражения, стояла с ветром в волосах и крепко сжимала рукоять, а взгляд её, острый и невесёлый, раз за разом возвращался к «Хайнеко», которая нынче упиралась с ленивой грацией кошки: не спешила слушать, не желала отзываться по-настоящему и, выкидывая прихотливые реплики, доводила хозяйку до грани терпения. Иккаку, не созданный для неподвижности, всякий раз пытался поймать нужный ритм, но пальцы уже сами били дробь по древку Хозуки-Мару, а глаза то и дело искали в небе спасительные, плывущие облака. Юмичика же, прекрасный и вспыльчивый, не находил меры: вскрикивал, вскакивал, размахивал клинком. «Фуджикудзяку», упорствуя в самолюбовании, отказывался являться в полной мере, тешился собственным совершенством и тем самым доводил владельца до отчаяния, так что тот, осыпая меч язвительными упрёками, стучал им о ближайший камень, требуя прекратить «паясничать» и наконец повиноваться. Рукии с ними не было: Ямамото вызвал её в Общество Душ по срочному делу. Поговаривали, она занялась обучением Орихиме — той самой подруги, что когда-то ринулась в Сэйрейтей из желания вытащить её из беды. Танджиро слышал о девушке лишь по чужим словам, и потому образ её оставался для него не лицом, а лёгкой тенью, эхом чужой истории. Город в этот час дышал особенно тихо. Те, кто оставался на посту, размеренно обходили районы, прикрывая жителей от редких, но всё ещё коварных вылазок пустых, и были настороже — мало ли откуда придёт новый сквозняк угрозы. Их рэяцу, приглушённые медитацией и гигаем, срастались с городским фоном, тонко растворялись в шелесте листвы и далёком гуле машин, так что утро, набирая силу, казался почти мирным — с той самой хрупкой мирностью, где каждое дыхание прислушивается к следующему.

И тишина раскололась.

Из зияющей трещины в небе — Гарганты — один за другим ступили четверо незнакомцев, и каждый нёс в походке не только опасность, но и какое-то иное, чужеродное величие. Впереди выступал исполин с мощным торсом и загорелой кожей. Тяжёлый череп подчёркивали длинные чёрные волосы, стянутые в тугой хвост, а над густыми бакенбардами горели алые метки. Белая рубашка едва держалась на плечах, открывая шею, а от подбородка вниз тянулась кость маски, словно нижняя челюсть с рядами острых зубов. На левом плече темнела крупная татуировка-число, скрывающая свой смысл, как печать. Следом лёгкой, почти кошачьей поступью вышел высокий, мускулистый юноша: колючие синие волосы, ярко-голубые глаза с салатовыми отметинами у внешних уголков, белые хакама и поношенная рубашка — то заправленная, то распахнутая, — так что вертикальный рубец на груди невольно притягивал взгляд. На правой щеке поблёскивали осколки маски — обломок мощной челюсти, — а в области живота зияло ровное круглое отверстие. За спиной темнела татуированная цифра, лишённая для шинигами всякого ясного толкования и оттого ещё более тревожная. Третий — невысокий, с почти девичьими, ещё не огрубевшими чертами, — носил короткие вьющиеся чёрные волосы и лиловые глаза. Над левой бровью алели три розовые звезды, а слева, ближе к макушке, сидел обломок верхней челюсти маски. Куртка с длинными рукавами, скрывающими кисти, была рассечена по бокам и под мышкой, словно рассчитана на быстрый жест: туда удобно ложился меч. Белая хакама, чёрный пояс, открытые сандалии завершали облик, в котором аккуратность соединялась с хищной готовностью. Последним из разлома шагнул тонкий, почти детский силуэт. Светлые пряди были аккуратно развёрнуты к концам, на макушке мерцала трёхзубая тиара — остаток маски. Веснушки рассыпались по лицу, а ярко-фиолетовые глаза смотрели на мир с отрешённой простодушностью, что только усиливало холодок под кожей. Посреди груди чернел сквозной круг — зияние пустоты и намёк на символ, понятный лишь посвящённым. Широкие манжеты висели непривычно тяжело, придавая всему облику лунатическую несуразность, будто этот гость пришёл прямо из сна. Их реацу — четыре волны разнородной природы, равные по тяжести и несхожие по тембру — опустились на парк свинцовым колпаком: воздух стал густым, будто налитым в сосуд. Защитники Каракуры, до боли в зубах сжимая рукояти, не ведали ни имён, ни намерений вторгшихся, но чувствовали безошибочно: перед ними — противники, подобных которым не встречалось ещё ни разу. Иккаку первым вскинул голову. Улыбка, прорывающаяся сквозь стиснутые зубы, сказала за него больше всяких комментариев: — Похоже, будет весело… Хицугая приоткрыл один глаз — серебряный холод взгляда встретил обжигающее присутствие пришедших. — Внимание, — негромко, но отчётливо произнёс капитан, поднимаясь. — Перед нами не обычные пустые. Концентрацию — не ронять. Рангику сжала рукоять обеими ладонями, а веё голосе смешались азарт и беспокойство: — Их реацу я уже ощущала, но теперь масштаб иной… Такой силы ещё не встречалось. — Ого-го… — протянул один из незваных, широко усмехаясь и будто смакуя собственные слова. Он вышел вперёд, распахивая рукава; щупальца нервно шевельнулись. — Так вот оно, подкрепление из Общества Душ, о котором шумел шестой? Ах да… простите — бывший шестой. На эту колкость арранкар с голубыми волосами лишь зло прищурился и, молча отвернувшись, отошёл в сторону, не сочтя нужным продолжать словесную игру. Всё тот же брюнет скользнул взглядом к громиле, в уголках губ мелькнула хищная усмешка: — Не узнаёшь того, кто однажды оставил тебя без руки? Или уже безразлично, кто выйдет против? Ответ прозвучал глухо, с нажимом, будто ударом кулака по камню: — Плевать, кого ставят напротив — перебью каждого. Громила наконец сделал шаг вперёд, хрустя суставами: — Наконец-то есть с кем размяться. Скучно вечно ждать приказов… — Взгляд, скользнув по противникам, задержался с холодной оценкой, точно перед витриной с добычей. — Даже не уверен, стоит ли напрягаться. Попробуйте — может, хоть немного развлекусь, прежде чем вас прижму к земле. Один из прибывших, будто погружённый в собственный, никому не видимый мир, сперва и не отозвался: следил глазами за пролетающей стрекозой, тянул тихое, детское: — Ва… ва… — и вдруг, словно вспомнив поручение, выплеснул резкий оборонительный импульс. Мгновение спустя лицо вновь стало безмятежным — простодушие, от которого холодило лопатки, уживалось с непредсказуемостью, способной обрушиться без предупреждения. Молчание, сгустившееся над парком, треснуло от ледяного порыва. Хицугая не потерял ни мгновения: сорвавшись с места, в бело-голубой вспышке оказался перед громилой. Клинок в его руке блеснул чистым холодом, и над землёй взвился морозный вихрь, так что трава покрылась инеем, будто лето отступило на шаг. — Хицугая Тоширо, капитан Десятого отряда, — прозвучало ровно, отточенно, как грань льда, рассекающая утренний туман. Громила усмехнулся, выпрямляя тяжёлые плечи. Рука, похожая на балку, легла на рукоять гигантского меча; металл с хрустом освободился из-за спины, а во взгляде вспыхнуло снисходительное презрение. — Ямми Льярго. Десятый из Эспады, — глухой голос, звенящий, как удар по броне, разнёсся по тихому парку. — Надеюсь, капитан, ты не рассыплешься с первого удара. Они двинулись так стремительно, что порывы ветра пригнули траву веерами. Сталь и лёд сошлись в глухом, звонком ударе; треск прошил воздух, как знак столкнувшихся стихий. Ярость и холод переплелись, выбрасывая искры; туман пара заклубился от встречной волны горячей и ледяной реяцу. Хицугая не уступил напору: вновь рванул вперёд, и клинок — живое воплощение зимней бури — отбил могучий выпад Ямми, осыпав воздух искрами и хрупкими кристаллами. Тот, рыча глухо, раз за разом разрезал тягучую хмарь мороза, а каждый его шаг оставлял в земле трещины и вмятины, как следы тяжёлых молотов. Остальные шинигами затаив дыхание, следили за дуэлью. Каскад ударов, перекаты гула, дрожь, пробегающая по окаменевшей траве, — всё говорило без слов: на этих клинках может качнуться исход грядущей битвы. Соперники, словно два облика несогласных стихий, не уступали ни в силе, ни в воле, и каждый новый звон отзывался по парку предвестием большого сражения. Тем временем другой из Эспады шагнул вперёд; щупальцеподобные отростки развернулись с хищным треском, подчёркивая самодовольную усмешку. — Так, стало быть, вас трое? Превосходно, — сказал он, скользнув взглядом по строю. — Запомните имя: Луппи Антенор, Шестой Эспада. Полагали, справитесь без капитанов? Скучновато выходит. Ну же, покажите умение — посмотрим, кому из вас доведётся увидеть рассвет. Его реацу вспыхнула — резкая, хищная, пропитанная презрительным холодом. Танджиро не дрогнул: молча перехватил «Хиноками», и в глазах вспыхнула упругая решимость, готовая выдержать любой нажим. «Горящие кости, Палящее солнце!» — клинок, оставляя за собой золотистый шлейф, прорезал пространство, рассёк одного из фрассионов и в тот же миг, скользнув из-под режущих когтей второго, ушёл с траектории удара, где звериная ярость лишь нарастала. Земля содрогнулась: глубокие трещины, разбежавшись, выплеснули алые языки огня — дыхание его Шикая, уже превосходившее по силе обычные удары. Пламя, развернувшись ярко-алыми лепестками, обожгло противника и вынудило отступить перед натиском, за которым чувствовалась неумолимая поступь. Здесь не оставалось места колебаниям: пришедшим было уготовано рубить, а Камадо — прикрывать плечи своих, действуя по единственному закону выживания. Последний из фрассионов, не выдержав наката, осыпался пылью — и в этот краткий миг с лица Луппи сползла самодовольная маска. Чертами шевельнуло раздражение, в гневе стянул губы в жёсткую линию. — Надоели мухи, — рявкнул он и, не раздумывая, выкрикнул: — Сожмись, Тревадор! Мгновение — и всплеск реацу такой силы смешал краски, потушил свет. Когда сияние схлынуло, перед ними стояла иная фигура: тело стянула грубая, чужеродная броня, а за спиной распустились восемь массивных щупалец — влажных, с острыми хитиновыми наростами, шевелящихся независимо, словно хищные спруты, готовые сомкнуться. Давление его реацу выросло рывком, будто само пространство сжало груди всех присутствующих; по краям площадки трава побелела, а воздух загудел от предвестия новой волны насилия. — Теперь, лягушатник, — Луппи метнул злой отблеск взгляда к крыше соседнего дома, не удосуживаясь скрыть презрение, — довольно подглядывать, твой напарник что, тоже будет прятаться? Вылезайте оба — или вас страх прижал к стенке? С крыши, точно по команде, сорвались двое. Мадараме Иккаку, третий офицер Одиннадцатого отряда, ухмылялся во всю ширь, играя копьём, на лезвии которого дрожали отблески света; рядом, мягко и безмятежно-элегантный, приземлился Юмичика. — Слышал, Эспада? — Иккаку уверенно, почти задорно, вытянул копьё в сторону Луппи, не таясь в намерении испытать силу противника. — Говорят, ты новичок; охотно проверю, стоят ли уважения твои щупальца. — Иккаку-сан, осторожнее, — тихо, но твёрдо напомнил Юмичика. Ладонь уже легла на рукоять «Фуджикудзяку», а внимательный взгляд ни на миг не отрывался от движений оппонента. — Его реяцу тянет на капитанский уровень, а эти отростки вызывают отвращение. Схватка за владение полем началась без промедления. Иккаку, ведомый азартом, первым метнул мощный выпад, закружил копьё широким кругом — воздух наполнился гулким свистом, Юмичика же полагался на изящество и меру: не бросаясь в лоб, воздвигал иллюзорные заслоны, отвлекал взгляд, крепил позиции и поддерживал напарника. Щупальца Луппи, двигаясь в изощрённом ритме, оплели пространство, образовав жуткую клетку, где каждый взмах грозил раной, а малейшая промашка — поражением. — *Ataque de Tentáculos! — не мешкая, рванул Луппи. Острие одного отростка метнулось к Иккаку с поразительной скоростью; удар удалось отбить, но волна силы отбросила его, и на плече выступила длинная, глубоко прорезанная царапина. Второе щупальце хищно пошло на Юмичику; тот, доверившись шунпо, ушёл вбок, однако гибкий отросток резко сменил траекторию и едва не снёс его с ног. Танджиро не потерял ни такта: уловив миг замешательства арранкара, ринулся вперёд. «Радужный Огонь» — воздух переломился и вспыхнул зыбким маревом; удар щупальца пронёсся мимо, лишь вспугнув траву вихрем. Цепь со звоном захлестнула запястье, а клинок, напитанный Дыханием Солнца, описал по чужой броне широкую дугу и оставил глубокий след. Луппи лишь усмехнулся, наслаждаясь прочностью собственной плоти. В ответ Иккаку поднял копьё и, развернув древко в ладонях, вызвал вихрь ударов: — «Хозукимару»! — и, наматывая ярость на каждое движение, перешёл в россыпь молниеносных выпадов, развернув настоящий смерч стали. Луппи, сохраняя ледяное достоинство, ловко парировал натиск и в ту же секунду плёл зловещую решётку из отростков — «Тентакуло», — оставляя противникам всё меньше дыхания и простора для манёвра. Юмичика действовал расчётливо: не рвался в лобовую, оставлял Фуджикудзяку в ножнах и, доверяясь Кидо и Шунпо, кидал отвлекающие миражи и связывающие цепи, лишая Луппи возможности уцепиться взглядом за одного противника. Его спокойные, точные распоряжения рассекали напряжение боя, как тонкие лезвия: — Иккаку, слева; Танджиро-кун, давление сверху. В северном квартале тем временем поднимал иную бурю. Капитан Хицугая в белоснежном хаори с пылью и неглубокими порезами на полах держал высоту напротив исполинской фигуры Ямми Льярго, Десятого Эспады, чьё одно лишь телосложение внушало уважение на расстоянии. Грубый смех противника перекатывался по осколкам стен, и каждый взмах широкого предплечья рождал ветровую волну, сбивавшую с ног неосторожных. — Морозный мальчишка! Твои льдинки мне как снежки! — рыкнул Ямми, ловко метнув в Тоширо плиту, сорванную из разлома стены. Грохот их схватки потрясал парк; капитан, собрав ледяную решимость, взмахнул клинком: — Снизойди с ледяных небес, Хёринмару! Из стали сорвался сияющий вихрь: в воздухе закружился огромный дракон из льда, чья раскрытая пасть выдыхала иней, замораживая всё на лету и стремясь сомкнуться на исполине. Эта стихия была не только ударом, но и щитом: снежинки вокруг, повинуясь воле капитана, складывались в завесу холода; влажный воздух превращался в мерцающие прутья, готовые запереть врага в хрупком, но смертельном темнице-образном орнаменте. Ямми уклоняться не стал. Рык сорвался с губ, духовная сила вспыхнула ало, подавляя присутствующих одной массой давления. йерро на коже встречало ледяные клыки тупым звоном, а кулаки, проходя сквозь наслоения льда, ломали их, будто тонкие стёкла. Небрежный взмах — и ударная волна взорвала воздух, смела ледяные конструкции; Тоширо пришлось немедленно отступить, заново собирая узор защиты. Чувствуя, как ледяные цветы цепенеют на суставах и мешают шагать, Ямми взревел, отшвырнул обломки, прорезая пространственный мороз силой нагнетённой реяцу. Треск пробежал по корке льда, но вместо перехода к разрушительной технике исполин сделал шаг вперёд и, раскатывая плечи, повёл кулаками прямолинейно и тяжело, словно тараном, пытаясь проломить преграды капитана одним упорным, неумолимым натиском. — *Банкай, Дайгурен Хёринмару! За спиной Тоширо распахнулись ледяные крылья, хвост хлестнул воздух; прозрачная броня сомкнулась на теле, а над плечами вспыхнули двенадцать хрустальных лепестков-меток. Движения обрели иную, стремительную мерность: каждый взмах клинка оставлял на панцире Ямми промороженные трещины, а попытки арранкара проломить оборону то упирались в воздвигаемые щиты, то натыкались на острые шипы, вырастающие из земли поперёк траектории удара. Ямми обрушивал силовые волны с безудержной яростью, расчерчивал пространство потоками Серро и *Bala. Тоширо, ловко подчиняя себе снег и насыщенный влагой воздух, отвечал на каждую вспышку: скрывал силу за прозрачными заслонами, затем, коснувшись взглядом, сковывал влагу внутри противника — движения исполина вязли, будто в ледяной смоле. — Не беспокойся, Хицугая! — прогремел арранкар. — Атакуешь сильней — расту крепче! Раны на его теле затягивались на глазах, удары тяжелели, сметая всё, куда падала тень кулака. Ледяные копья, вздымавшиеся из почвы и прошивавшие стены, лишь стесняли натиск на мгновение. За спиной капитана один за другим таяли сияющие лепестки — время Банкая уходило вместе с морозным дыханием, и напряжение схватки проступало в каждом повороте кисти, в каждом коротком вдохе. В очередном порыве Ямми швырнул ладонь вниз — земля содрогнулась, пальцы, подобравшись, попытались схватить капитана. Шунпо — и Тоширо ушёл в сторону, тут же замкнув вокруг руки гиганта изломанный кристаллический кокон; влага на коже вспухла инеем, суставы стянуло ледяной хваткой. — Заморожу даже твой гнев, — твёрдо произнёс он. — Цепь Ледяных Цветов! Из-под земли взметнулись леденящие лозы, туго охватили ноги и предплечья. Рёв разорвал воздух, и крепь треснула под напором — арранкар ломал преграды, как тонкие кораллы. В ответ Хицугая направил вперёд ледяного дракона: поток холода взвился, обрушился на грудь противника, окутал снегом и инеем, заставил исполина опуститься на одно колено, однако регенерация сомкнула трещины — и тот, вновь набрав силу, бросился в яростный рывок. На другом фланге, у полуразрушенного парка, застыла Мацумото. Спутавшиеся в вихре боя пряди оттеняли лицо, где привычная игривость отступила перед собранной, почти болезненной сосредоточенностью. Перед ней, словно шагнув из белого света, возник юный арранкар в безукоризненной униформе — Вандервайс Марджела; наивность во взгляде казалась детской, тогда как само присутствие несло в себе тихую, затаённую угрозу. Рангику, разрываясь между долгом и внезапно поднявшимся состраданием, ловила в тишине тончайший хруст льда — и на миг казалось, будто весь мир задержал дыхание вместе с ней. — Ма… мама? — тоненький, почти детский голосок прорезал воздух. Вандервайс глядел на Рангику растерянно и будто испуганно, без тени угрозы; стоял неподвижно, посасывая палец, словно не понимал самой сцены, развернувшейся вокруг. Рангику крепче сжала рукоять занпакто, и в это же мгновение пальцы выдали едва заметную дрожь. Из глубины сознания поднялся тяжёлый, неумолимый шёпот: «Ребёнок… как поднять клинок?» Её обычно яркое реяцу колыхалось неровно, теряя прежнюю остроту. В памяти глухо отзывался приказ Хицугаи — нейтрализовать опасность любой ценой, — но перед ней стояла сама видимость невинности, разбивавшая боевую выучку, как лёд о кромку камня. Вандервайс сделал неуверенный шаг, тянулся, будто за помощью. Рангику, повинуясь инстинкту, отпрянула, удерживая себя на тонкой грани между напряжённым страхом и поднимающимся состраданием. Разум искал опору: создание Айзена приняло эту оболочку не случайно — мнимая наивность скрывала глубину, способную проглотить опытного воина. Отступать нельзя — промедление грозило бедой, и всё же рука не поднималась. Сострадание и долг сцепились в немилосердном узле, оставив её лицом к лицу с привидением детства, в котором таилась безмолвная опасность.

***

А на другом краю поля, у Луппи, бой затягивался, словно струна, готовая лопнуть. Трое шинигами работали как единое связующее звено, однако Шестой Эспада держал темп чудовищной скоростью и силой: восемь щупалец жили собственной волей, превращая площадку в арену, где атака и ловушка менялись местами быстрее, чем успевало моргнуть веко. Острия на концах отростков вспыхнули холодным блеском: один удар впечатал Иккаку в стену, оставив на груди длинную кровавую полоску. Он поднялся, перехватил копьё — в глаза вернулись азарт и упрямая крепость, без которых его не мыслили в строю Одиннадцатого. Луппи закружился стремительным, почти танцевальным вихрем — ураганная волна разметала всё, что держалось на ногах. Юмичика, укрепив позиции Кидо, устоял, будто врос в землю изяществом и мерой. Танджиро, доверив шаг шунпо высшего порядка, выскользнул из центра, но отголосок удара настиг: резкая боль прострелила рёбра, а волна силы, докатившись, сорвала с дыхания ровность, оставив в груди горячий, упругий гул. — Сэро! — багровый луч разрушительной энергии сорвался из пасти Луппи, метнулся к сбитому с ног Танджиро; тот, ухватив долю секунды, ушёл из линии огня. — Силен… втроём не тянем, — кровь струилась по лицу Камадо, отражая жар схватки; силы убывали стремительно, косодэ висело лохмотьями, цепь на запястье безвольно звякнула. Смех Луппи — насмешливый и уверенный — перекатился по площадке: хищник наслаждался преимуществом. — Устали, шинигами? Веселье лишь начинается. Показать, где начинается мощь Эспады? Он собрал перед собой тяжёлый багровый сгусток — сэро плотнело, как раскалённый металл, — и повёл дуло атаки уже на всю группу. В этот миг Танджиро сделал шаг, способный удивить даже своих. Он прикрыл глаза, сжал дыхание до тончайшей нити — огненное реяцу, обычно пылавшее, угасло до едва тёплой искры, растворилось в общей пустоте. Давление исчезло, фигура слилась с тенями — ни арранкар, ни союзники не улавливали его присутствия. — Где он?! — голос Луппи распорол натянутый воздух. — Где ты, червяк? Исчез?! Мгновение замешательства решило исход. Юмичика, мгновенно оценив расклад, выдохнул сквозь сжатые зубы: — Сейчас или никогда. Луппи, не заметив утраты цели, продолжал накачивать сэро, уверенный в скорой развязке. И тогда Танджиро, двигаясь почти незримо, использовал осколки и зеркальные блики вокруг, обошёл венчик щупалец с фланга. Дыхание Солнца пригасило каждую заметную крупицу его духовного следа. Когда багровый луч уже готов был сорваться противника, цепь, метнутая из темноты, сомкнулась на основании щупалец; резкий рывок лишил Луппи равновесия. Камадо, воспользовавшись провалом, шагнул в упор и нанёс точный удар туда, где сходились корни отростков в единую основу. Пламя реяцу на миг вспыхнуло чистой белизной, прошило броню, разорвало внутренние потоки силы. Луппи рухнул, не успев выпустить сэро; щупальца безвольно заскрежетали по камню, а тело, утратив форму, осыпалось пылью. Поле боя ослепило вспышкой — разрушенная атака обернулась против самого Эспады. Когда дым рассеялся, Танджиро стоял на одном колене и переводил дыхание, глянул на обугленные обрубки, он опёрся на клинок и понял без громких слов: изобретательность, помноженная на волю жить, перевешивает грубую силу. Уловив угасание реяцу Луппи, Ямми взорвался бесконтрольной яростью. — Я убью тебя, мальчишка! — рявкнул он, и тело, распираемое силой, стало раздуваться, обрастая тяжёлой бронёй; мощь росла стремительно, в глазах полыхал неукротимый гнев, однако завершить замах он не успел. Воздух рассёк пронзительный, вибрирующий свист — не для человеческого уха, но каждая крупица духовной материи отозвалась болезненным содроганием. Пространство повело, словно подтаявший лёд; разлом затянул к себе всех, кто ещё держался на ногах, а в следующее мгновение сверху пролился жёсткий, слепящий луч, охватил уцелевших и, не оставив выбора, втянул их в Гарганту — прочь с поля боя. Танджиро всё ещё стоял на одном колене; дыхание рвалось часто и коротко. Иккаку, прислонившись спиной к груде обломков, прижимал окровавленное плечо, но знакомая широкая улыбка не сходила с лица. Юмичика, легко пригладив выбившийся локон, подошёл к товарищам, ступая мимо щепок и осколков, будто меж нотами разъярённой симфонии. По краям площадки, где совсем недавно бурлила схватка, пыль от фрассионов и рассыпавшиеся обломки Луппи уже утягивало в общий хаос. — Недурно для лейтенанта, — хрипло заметил Иккаку, кивнув в сторону Танджиро. — Эспада пал; капитан Хицугая оценит. Камадо собирался ответить, поймав взгляд Иккаку, но воздух вокруг дрогнул. В темноте вспорхнула адская бабочка; бархатные крылья принесли тишину, натянутую, как струна. С холодком, похожим на дуновение зимнего ветра, послание Общества Душ развернулось в сухие строки: «Экстренное сообщение: Иноуэ Орихиме похищена арранкаром по имени Улькиорра Шиффер и доставлена в Лас Ночес, Уэко Мундо. По решению Центра 46 её статус изменён — объявлена предательницей. Поддержка со стороны Общества Душ не предусматривается. Повторяем: Орихиме Иноуэ признана врагом». Адская бабочка растворилась в воздухе, и вслед за ней осела такая плотная тишина, будто вместе с пеплом исчезло даже отдалённое эхо недавней схватки. Иккаку лишился обычной ухмылки; Юмичика сдвинул брови, и в его взгляде одновременно проступили непонимание и тревожная сосредоточенность. — Предательницей? — выдохнул Иккаку, словно не доверяя собственному слуху. — Та самая целительница? Танджиро медленно поднялся. Взгляд, в котором ещё миг назад тлело усталое удовлетворение, зажёгся сдержанным, холодным огнём решимости; пальцы сомкнулись в кулак, вся фигура натянулась, как струна. Имя Орихиме он слышал лишь от Рукии — близкая подруга, целительница, на чьи руки возлагали надежды многие; и теперь эти слова всплывали особенно отчётливо: «Такая, как она, не может обернуться врагом…» Однако сухое постановление Общества Душ прозвучало иначе — чуждо и бесстрастно, — оставив внутри упругую тень, неспешно расползающуюся по сердцу. Мысли, как снежная позёмка, вернулись к Айзену, ткущему коварные узоры, и к Сэйрейтэю, готовому приносить в жертву тех, кого прежде стремился защитить. В памяти мелькнул голос капитана Укитаке — о долге и цене компромиссов, — но теперь перед ним, словно на ладони, лежала чужая судьба, перенесённая на плечи тех, кто остался. Личной встречи с Орихиме у него не было, и всё же он явственно ощутил, как гнев и разочарование в людях, обязанных быть опорой, опускаются в глубину, где слова уже не распутывают узлы. Он вскинул голову к полосе рассвета над Каракурой: свет поднимался, а тень грядущих испытаний ложилась на каждую улицу тонким, упрямым слоем. И хоть в рассказах Рукии о доброте Орихиме теплилось безусловное доверие, в душе оставалась капля сомнения — не из недоверия к подруге, а из честной осторожности: судить по чужому голосу — значит идти на риск. Эта же неустойчивость, лишая покоя, лишь сильнее разжигала желание увидеть истину собственными глазами и не отводить взгляда, когда придётся сделать шаг.