.

​Я не помню, когда в последний раз возвращался в эту квартиру без желания немедленно залить пожар внутри чем-то крепким. Раньше этот ритуал был неизбежен, как восход солнца: дверь захлопывается, пробка летит к чертям, и мир становится чуть более переносимым. Но с недавних пор внутри будто сработал какой-то предохранитель. Или, может, мне действительно «вшили торпеду» где-то на ментальном уровне? Ощущение такое, словно стоит мне только посмотреть на запотевшую рюмку, и я сдохну прямо здесь, на коврике в прихожей. ​Адреналин после Готического зала не гас. Он бурлил под кожей, требуя выхода, но выплеснуть его было некуда. Хотелось, чтобы эти проклятые съемки тянулись вечно. Квартира встретила меня запахом дорогого парфюма, смешанного с чем-то приторно-сладким. Кажется, Катя опять купила те ароматические палочки, от которых у нормального человека через час начинает раскалываться череп. Я не зажигал свет. В Москве он и так везде: лезет в окна, мажется по стенам, выбеливает морщины. Я опустился в кресло, чувствуя, как гудит спина. Эти съемки стали напоминать затянувшийся сеанс экзорцизма, где в роли беса я сам, а в роли экзорциста... Ангелина. Сегодня, когда мы вывалились на парковку, я стоял у бетонной колонны в тени. Я смотрел на Ангелину и ловил себя на гнилой мысли: хотел, чтобы она просто подошла и встала у соседней колонны. Без слов, без этих её ведьминских штучек, просто два уставших зверя в тени. Но вместо этого она по привычке гипнотизировала экран телефона — опять кому-то строчила, марая пальцами светящееся стекло. Тишина между нами не была «красивой» — она была тяжелой, с осадком, как нефильтрованная муть на дне бокала. Я смотрел на её профиль, стараясь не вспоминать те сборы колдунов. Сколько лет прошло? Десять? Пять? Время для нас — штука резиновая, его можно растянуть, но нельзя отмыть. Тогда я думал, что я мастер хирургии: отрезал её от своей жизни, прижег рану Эмилией и пошел дальше. А оказалось — просто зарыл живьем, и теперь эта «земелька» лезет из всех щелей, напоминая, кто здесь на самом деле трус. Перед глазами до сих пор стоит картинка с прошлой недели: как за ней подрулил какой-то холеный хлыщ на черном «немце». Дверца захлопнулась, мотор рыкнул, и она уехала, даже не кивнув на прощание. А я так и остался стоять на обочине, сжимая в пальцах окурок, как последний лох, которому не досталось билета на это шоу. И этот её вечный телефон… Экран постоянно подмигивает ей из ладони, она скалится в него, строчит кому-то, уходит в свой мир, где для меня даже коврика у двери не предусмотрено. Хотя, чего я ждал? Сам ведь в свое время выстроил эти заборы, собственноручно залил всё бетоном, по которому Эмилия потом еще и катком прошлась, чтобы уж точно ничего не проросло. ​Смешно, аж до тошноты. Выбрал тогда «тихую гавань» и комфортный быт, а в итоге приплыл на нары, где два года разглядывал трещины в потолке и пытался вспомнить вкус её «Ремесла». Того самого — с искрой, с перегаром настоящей страсти, а не этой диетической подделки, которой я сейчас питаюсь. Сейчас в Москве у меня Катя, в Питере еще пара вариантов «на перехват». Баб в жизни стало — хоть соли, я их имена скоро на руке записывать буду, чтобы не облажаться. Но ни одна из них не умеет так смачно приложить по роже. Ни одна не смотрит на меня как на вскрытый гнойник, видя всю мою подноготную до самого илистого дна. Говорят, просроченное пойло тоже находит своего потребителя. Видимо, я и есть тот самый потребитель. Пью эту муть, где вместо обещанной крепости — сплошное лицемерие и трусость. ​В ванной смолк шум воды. ​Я откинул голову на спинку кресла и замер. Не хотелось шевелиться, не хотелось выдавливать из себя дежурную улыбку. Хотелось только одного: чтобы тот «хреновый колдун», в которого я превратился, наконец нашел способ отката назад. Но, похоже, рецепт превращения из дерьма обратно в человека я окончательно прокурил где-то между тюремной баландой и пафосным креслом «сильнейшего». Дверь ванной скрипнула, выпуская облако пара и приторный запах персикового геля для душа. Катя вышла, вытирая голову полотенцем, — молодая, свежая, совершенно не к месту в этом моем сером полумраке. ​— Ой, Макс, ты уже пришел? А я и не слышала, как ты дверь открыл, — пролепетала она, даже не глядя в мою сторону. ​Она скинула мокрое полотенце с волос, оставшись в одном коротком «дежурном» полотенце на теле, направилась прямиком ко мне. Я не шевелился. Продолжал смотреть в окно, где огни Москвы дрожали, как помехи на старом телевизоре. ​Катя не привыкла к тишине. Тишина её пугала, поэтому она заполнила её привычным щебетанием: — Ты представляешь, сегодня в рилсах видела такую смешную гадалку… Ну, ты понимаешь, да? Не то что вы там, серьезные маги. Она там на кофейной гуще предсказывала мужиков по знаку зодиака. Такой бред, я просто не могу… Она подошла вплотную, обдавая меня жаром распаренного тела. Пружинисто, по-хозяйски уселась ко мне на колени, лицом ко мне, перекрывая вид на город. Обвила шею руками. ​— Устал, мой колдун? — она игриво мазнула носом по моей щеке. — Хочешь, я тебе массаж сделаю? Или давай просто закажем роллы и посмотрим что-нибудь тупое? Ты сегодня какой-то совсем… каменный. ​Я смотрел на её лицо — симпатичное, чистое, без единой лишней душной мысли. На ней было это полотенце, которое едва держалось, и она была готова отдать мне всё своё внимание, всю свою нехитрую нежность. Любой другой на моем месте посчитал бы, что сорвал джекпот. ​А я видел перед собой только пустое место. Фанеру. Декорацию. ​В голове всё ещё стоял профиль Ангелины у той бетонной колонны. Её тон, её горчинка, её пощечина, которая до сих пор горела на моей физиономии невидимым клеймом. По сравнению с этим ожогом, Катино тепло ощущалось как теплая газировка, из которой выпустили весь газ. Сладкая, липкая и бесполезная. ​— Кать, — я аккуратно, но жестко перехватил её запястья. — Уйди. ​— Ну Макс… — она надула губы, пытаясь включить режим обиженной девочки. — Я же соскучилась. Ты вечно на своих съемках, вечно в этой своей «Битве»… ​— Катя, — повторил я чуть тише. — Просто иди. Я хочу посидеть один. ​Она замерла. Взгляд её на мгновение стал настороженным. Она поняла, что я сейчас не здесь. И что, сколько бы она ни садилась мне на колени, я всё равно остаюсь для неё недосягаемым, как покойник в закрытом гробу. Она молча слезла, поправила полотенце и, не оборачиваясь, ушла в сторону спальни. Щелкнула дверь. ​Снова тишина. Снова «земелька». ​Я потянулся к пачке сигарет. Нужно было как-то дотянуть до утра.