Часть 1

       I. Дурак Он вечный странник в колоде, который приходит в странное место и смотрит со стороны.              Все началось с того, что прошлый начальник оказался бараном. Нет, точнее не так. Бараном он был всегда, с изрядным уклоном в умственную отсталость. Рабочее хамство и бытовой произвол плавно перетекали в рабочий произвол и бытовое, то есть, совершенно обычное хамство. Макс никогда не был сторонником решения конфликтов с помощью кулаков. Конечно, это лишь при условии, что начальство в свою очередь обязуется не орать с пеной у пасти про семью и про рожу. А прошлое-барановидное погорело по всем выше озвученным пунктам. Вот после этого-то Максу и понадобилась подработка. Хотелось чего-нибудь простенького, не вызывающего раздражения и, желательно, по ночам. В свободное от ночи время Макс имел наглость жить и учиться, а вот сидеть на смене и тупить в телефоне за деньги представлялось крайне соблазнительным делом. Полтора года назад он уже как-то оквадрачивал пятую точку в качестве охранника — по направлению на временное трудоустройство. Скучнее и однообразнее занятия Макс даже представить не мог. Потом довелось поторчать на автозаправке. Работа была беспокойная, все на ногах и руками. Горячая точка — что с нее взять? Тогда он научился нескольким крайне полезным вещам. Во-первых, первоклассно убирать все, что хоть отдаленно напоминает пол или подъездную площадку. Во-вторых, варить кофе и готовить хот-доги. В третьих, работать на скорость во имя чаевых и надбавок. В четвертых, вести переговоры с террористами и идиотами. Макса до сих пор дергало при одном воспоминании о “шутниках”, бьющихся в попытках совместить зажигалку и топливный бак. И все-таки, все-таки. Голод не тетка, а щетка — не морж. Макс ощущал непреодолимую тягу к труду (и постыдную невесомость доходящего в истощении кошелька). В настоящий момент сошло бы хоть что: и забор, и заправка. Макс понимал это. А почему уволился в прошлый раз он уже точно не помнил. Кажется, это там пьяные малолетки устроили мордобой с поножовщиной, и Максу пришлось разнимать стайку психованных. Вспомнив, как было дело, он мысленно добавил в список требований еще парочку пунктов. Запрос адресовался, очевидно, Вселенной. Она, как истинная дама с причудами, откликнулась тут же. И вот Макс уже сидел на жестком пластиковом стуле и с удивлением пялил в носатую рожу начальника крошечной АЗС. Тот кусал бледные губы и изучал его анкету с таким видом, как будто порывался отыскать где-то между строк нарисованного таракана. — Тебя все устраивает? — наконец вопросило начальство. До Макса с полуминутной задержкой дополз смысл вопроса. Все время до этого он размышлял в каком-таком мире начальством становятся вчерашние пацаны с на редкость стремными рожами. И дело было не в вопросах личного вкуса. — В ночную? — зачем-то уточнил Макс, как будто в таких вопросах принято обманывать и юлить на каждом шагу. Начальник кивнул. Улыбка у него была широченная, на две трети лица, энергичная, крепкая и щербатая. Макс пялился на это сочетание белое-белое-белое-черное-желтое-белое и в его голове вертелось одно слово. РОЯЛЬ. — Ну, значится, — хитро промурлыкал начальник, и в интонациях его звякнул южный говорок и забавная мягкость гласных. — Ты Макс, я Шурик, будем знакомы. И протянул руку. Макс покачал головой и пожал сухую ладонь. Гипотетическое начальство сидело в темном кабинете без окон и признаков жизни, а Макс торчал перед ним. Оно по-прежнему улыбалось, и от этого лучше не становилось. Шурик был слегка серый от двухнедельной щетины, лопоухий и непонятный. Внешне казался немногим старше самого Макса, лет пять-семь, не больше — тот готов был поставить на это зуб и десять рублей. У Шурика наблюдались длинные патлы, обесцвеченные в светлое золото. Он был похож на жизнерадостного дурбалая — американскую рок-шпану в стиле «Detroit Rock City». Однако глаза и прищур были не дурбалайские, а острые, ледяные ухмылки на самых краешках губ выдавали рано повзрослевшего типа с бандитскими идеалами. — Это хорошо, что у тебя есть опыт работы, — жизнерадостно зачастил Шурик, сочно и выразительно комкая слова языком. — Значит, проблем не возникнет. Сам понимаешь. Ночная смена, место удаленное, за чертой города. Там табличка висит, ты видел табличку? Ну-ну. Вот да. Хорошо. Короче, по ночам разные рожи заглядывают. Но ничего криминального. Мы не в Америке, с огнестрелом не обнесут, не боись, тупые подкасты не слушай. Ты нужен, чтобы Левчику не было скучно. Он, знаешь ли, в одиночестве начинает дуреть и пристает к посетителям с разговорами. Макс замаскировал смешок под приступ легкого кашля. — Понимаешь ли, днем тут работает целая команда, — продолжал болтать Шурик. — а по ночам коллектив вымирает. Всем все настолько не нравится, что, казалось бы, толковые ребята порываются уйти по собственному желанию, только бы не выходить по ночам. Но тут тоже можно понять, я же ничего, не тиран. Большинство — девчонки, а место у нас пустынное, темно-страшно, добираться туда-назад неприятно. Из всего штата по ночам работает исключительно Левчик. А сидеть один на один с ним тоже желающих мало. Нет, ты не подумай! Он безобидный и славный. Просто… А, в принципе, сам скоро увидишь. Лад-но! Не буду тебя долго мариновать. Работа не пыльная. По ночам площадку чистить не надо, полы мыть только по необходимости, отлучаться не стоит, с Левы брать пример — смертельно опасно для жизни. Для всех прочих случаев есть брошюра. Ее прочесть обязательно. Спросишь у Левчика. Пошли, че расселся? Макс опешил. — Что, прямо сейчас, прямо так? — неловко уточнил он, надеясь, что потерял общую нить разговора. Шурик зубодробительно улыбнулся. — Ну так, а как же, — только что не мурлыча от удовольствия проговорил он и тут же хитро прищурился. — Ты ведь работать пришел. Вот и вперед. Считай, я тебя взял. Теперь ты, левый и никому не нужный хер, тут работаешь. Справки мне твои без надобности, даже на подтереться не сойдут — журнал и тот мягче. Играть в «мы внимательно рассмотрим ваше заявление и обязательно перезвоним» нет охоты. Ты хочешь работать? Хорошо. Раз согласился припереться сюда под вечер, значит, основательно припекло. Готов выходить в ночную? Отлично! Вот и выходи на здоровье. Учить тебя один фиг не надо, что не ясно — спросишь у Левчика. Как морды на пару плющить вы и без того разберетесь. Людей нет, понимаешь? Не хотят, дармоеды, работать. Жалко. И не прогонишь ведь!.. Брошюрку прочтешь. Макс открыл было рот и тут же его снова захлопнул. Он и без того уже понял, что на конкретно указанной АЗС царил кромешный кавардак, в девичестве — черти-что-и-с-боку-бантик. Его это не то чтобы слишком смущало. Будем честны, он готов был работать хоть с чертом и феей-крестной, только бы и дальше плевать по ночам в потолок за совершенно реальные деньги. А что там до странностей предполагаемого напарника… Макс открыл было рот, чтобы поинтересоваться о природе существа с кодовым наименованием «Левчик». — К слову сказать, — виртуозно опередил его Шурик. — Посмеешь майго хлопчыка хоть пальцем тронуть, конечности оборву. Имей ввиду. Его никому нельзя обижать. Ни-ког-да. Усек? Макс посмотрел прямо перед собой и быстро захлопнул пасть. Было что-то такое в выражении лица и интонации Шурика, что он раз и навсегда передумал задавать вопросы в запретную область. Шурик одобрительно хмыкнул и неспешно поднялся. Скрипнул стул, резко чиркнув по полу изрядно стертыми ножками. Макс встал следом за ним. Они вышли в коридор и пошли дальше в молчании. Макс смутно помнил, что идти там всего пару шагов, а мутный квадрат улицы виден издалека. Однако вопреки законам логики и здравого смысла топать пришлось десять, а то и пятнадцать минут. Шурик шел впереди, и за все время не произнес ни единого слова. Шаг у него был дробный и быстрый, тень рвалась из-под ног и расползалась по стенам в причудливых очертаниях. Макс поневоле прислушивался. То и дело ему мерещился странный, звенящий звук, как будто шаг идущего впереди дребезжал и стучал. Так могла отзываться обувь с стальными набойками на подошве. Однако на ногах у Шурика были потрепанные кроссовки. Наконец, они вышли на улицу. Вечер успел сгуститься до сиреневой черноты и пытался прикинуться ночью. На подъездной площадке не было ни души. Не наблюдалось их и на дороге. Говоря честно, Макс сомневался были ли эти самые души хоть где-то еще.        II. Верховная жрица Petre Pater Patrum Papissae Prodito Partum!        — Да уж, — изрек он задумчиво. — Тут только волков бояться. Шурик неожиданно хмыкнул. — Лес недалеко, — поспешил обнадежить он. — Но ты не думай. Волки сюда не придут. Макс снова огляделся. В магазинчике горел свет. Он обратил на это внимание только потому, что как раз в этот момент стеклянные дверцы разъехались, и некто лохматый присел на корточки у самого входа. Шурик посмотрел в ту же сторону. Его губы вдруг улыбнулись. — А вот и Левчик, как раз, — сказал он и лениво махнул рукой. — Давай, левой-правой, знакомиться. Макс не успел заметить, когда это Шурик успел выудить сигареты и закурить. Но уже только от этого зрелища у него нервно дернулся глаз. Он потер глаза, но дымок никуда не делся, запах, в принципе, тоже. Списать на внезапно разыгравшееся воображение не получилось. «Нифига-се, начальство! — тут же подумал Макс. — Они тут что, вообще все не работают? Проверяют, как быстро смогут взлететь на воздух?» Шурик тряхнул головой и вдруг засмеялся, едва разжимая губы и демонстрируя кромку зубов. Лицо у него перекосилось, вид стал угрожающим. — Не кипишуй, друг, — сказал он, резко оборвав смех и все-таки соизволив вытащить изо рта сигарету. — Я держу руку на пульсе. Ни разу еще ничего не случилось. Ты, главное, Левку не тронь и правилам следуй. И все по красоте будет. Не боись. Не взлетим никуда. Оно, знаешь ли, в моих руках не горит. Макс невольно вздрогнул, удивившись не то проницательности непосредственного начальства, не то четкости внезапного совпадения. Надо было что-то срочно сказать, и он вполне искренне начал подбирать выражения. Но Шурик уже отвлекся. Оставив позади себя свежепринятого сотрудника, он направился в сторону неподвижно сидящей фигуры. Пожав плечами, Макс привычно потащился за ним. Создание, окрещенное Левчиком, сидело под струей искусственного света и вдохновенно пялилось в пустоту. Макс невольно присвистнул. Как-то разом выяснилось, что данный подвид рода людского относится к разряду неописуемых. — Левчик! — возник в создавшейся паузе Шурик и рассыпался в улыбке множества множеств солнц. — Дарагі мой! Иди сюды, познакомься, у нас пополнение. Вот, нанял деятельного и инициативного господина, он согласился работать в ночную. Макс медленно перевел взгляд с одного лица на другое и невольно поежился. Произнесенное Шуриком слишком уж отдавало приторно-материнским: «Милый, этот мальчик будет с тобой играть, давай, подойди к нему, ну же, смелее, я рядом». Уверенности не добавлял и сам Левчик, который по-прежнему сидел у стены с самым отсутствующим лицом из возможных. Буйные кудри вились вокруг его головы и лезли в глаза. — Получается, теперь твой напарник, — уверенно гнул свое Шурик. — Слышишь, Левчик? Ты же сам жаловался, што табе, это, скучно табе аднаму, вот! Теперь, значит, не будет. Напарник же. Компания. Никуда не денется, ему деньгу зарабатывать надо. Вот и будет тут с тобой по ночам! Слышишь, Левчик? Его зовут Макс, и он не кусается, честно слово!.. Если посмеет, я ему пасть нахрен сверну. Макс пожевал губами, вдруг ощутив, что у него как-то по-особенному начал дергаться глаз. Он постарался отойти подальше от Шурика, и при этом сохранить на лице как можно более дружелюбное выражение. Лева запрокинул голову и меланхолично сощурился. — Небо было красным, — сказал он хрипло и жалобно, нараспев. — Красиво, но страшно. Или грустно. Мне, например, было грустно. Как думаешь, ему было больно? Думаю, было. У меня руки такие же красные были, и тоже от крови, когда я год назад резался в ночных клубах. Мне тогда было больно… Нет, не пойду. Не хочу. Тебе надо, ты и иди. И напарника тащи, если надо. Шурик призывно кивнул и с размаху саданул Макса в плечо. Они оба приблизились и встали рядом, но Лева по-прежнему смотрел куда-то вдаль и не обращал на них никакого внимания. Макс никогда в жизни бы не сказал, что подобное нечто может где-то работать. По правде сказать, он в этом и так порядочно сомневался. Лева не был похож не то что на любителя вкалывать по зверскому графику, но и на умеющего работать вообще. Он был бледный, худой и какой-то беспомощно нежный. Сидел, как голодный котенок у мусорки, подобрав под себя лапки и уткнувшись носиком в хвост. Глаза у него были светлые и раскосые, смотрели не то трогательно, не то обреченно, и создавали ощущение, что их обладатель вот-вот заревет. Время от времени все в нем искажалось, вздрагивало и кривилось: нездорово дрожали руки, дергался глаз с едва заметно накрашенными ресницами, невротически подпрыгивали губы, криво вымазанные чем-то черным и вязким. Одет он был в неописуемо большую толстовку, на которой жизнерадостно белел рогатый череп с сатанинским крестом между глаз. — Левчик, — мягко, однако, настойчиво произнес Шурик и ухнул на корточки рядом. — Левчик, радасць мая, чаво это ты на ночь глядя? Вот еще новость придумал! Вставай-давай, жопу на бетоне застудишь. Левчик поднял голову, скривил губы и вызывающе шмыгнул носом. Бледные, как будто припорошенные пудрой — черт его разберет, может, не “как будто”, а “правда” — крылья носа плаксиво затрепетали. Однако глаза остались холодными и спокойными, сонными и больными. Такие редко бывают у молодых. — Привет, — неожиданно произнес он, и повернувшись в сторону Макса, кокетливо подпер щеку рукой. — Ты Макс, а я Лева. Будем знакомы и все такое, в наборе пустых формальностей не нуждаюсь, но спасибо за проявленный интерес. Ну, так. А что думаешь ты об устройстве небесного свода? Макс покачал головой. Лева был действительно странным, но это не отталкивало, не казалась неприятным или противным. Он находился в пределах вымышленной действительности, которая подчинялась его глазам и фантазиям. Макс такого рода вещи никогда особо не понимал. Они умещались в его картине действительности аккурат между верой в сверхъестественное и колдовство. Речь, конечно, не про сериалы и эзотерические стримы. Однако к чужим тараканам Макс относился со снисхождением. Лева перевел внимательный взгляд с его приветливого лица на шуриково — насмешливое и лукавое. Затем он медленно встал, выудил двумя пальцами из кармана монструозную вейп-систему и дохнул ближним в лицо струей плотного, сладкого дыма. Выражение лица у него стало — точь-в-точь — Абсолем на шляпке цветного гриба. Макс поморщился. От ядерной сладости забившегося в легкие пара у него противно заныло в висках. Шурик тоже встал и с силой похлопал их обоих по спинам. Ушлая, обманчиво ласковая ухмылка саблезубого тигра подходила ему, как ничто. Тигр из Шурика был смертельно опасный, пускай и в красно-лиловый горошек. Синдром неожиданных сочетаний, чтоб они лопнули. — Ну что, ребятки, — сказал он радостно и душевно. — Хорошей вам ночи, плодотворной работы и попутного ветра в надутые паруса. Чешите, давайте, время позднится, не стоит дразниться. Темнота не терпит капризов. Лева склонил голову на бок и заправил за ухо крупно завитую прядь золотисто блестящих волос. В этот же момент он осторожно покусывал край нижней губы, сдирая подсохшую корочку. Ядовитая синева текла из резко и остро, наискось, по-монгольски очерченных глаз. — Ибо ночь темна и полна ужасов, — мрачно изрек он хриплым, как после сна голосом. Макс вдруг заметил, как сильно и смешно он косит. На ум само по себе приходило сравнение с крошечным, серо-зеленым лягухом, который шлепнулся откуда-то сверху на пузо и окончательно перестал понимать, что происходит вокруг. Зрачки у Левы и правда беспомощно разъезжались в разные стороны, но не так сильно, чтобы это заставляло случайного зрителя подпрыгивать и орать. Скорее, при определенных ракурсах это было не то чтобы видно, в прочих же, Лева утекал, ускользал взглядом, не останавливаясь на конкретном. Он был трогательным и красивым уже только тем, что его нарочитая слабость пробуждала в душе умиление. — А ты заглянешь с утра? — вдруг спросил Лева, призывно глядя на Шурика. Голос у него дрогнул, тон стал робким, умоляющим и печальным. Шурик, напротив, засиял, как свежий червонец. — А ждать-то будешь? — спросил он лукаво. Лева вспыхнул и залился краской до шеи. На его бледной коже пятна проступили болезненно и особенно-ярко. Сам Лева дернулся, зачесался, сперва потер щеку, потом вторую и наконец прикусил костяшки до боли. — Я… — начал он, вздрогнул, смешался, а потом вдруг вскинул голову, фыркнул, как рассерженный кот, и отвернулся от Шурика. Зазвенели ключи. Лева скребся в замочную скважину, по мере сил стараясь держать голову высоко поднятой. Шурик стоял у него за спиной и жизнерадостно скалился. Макс ощущал, как откуда-то сбоку к нему самому крадется полубезумное, пьянящее хохотом настроение. Он ощущал себя так, будто оказался в психушке, проще говоря, ситуация дошла до точки кипения быстро и без посторонних усилий. Макс не курил по собственному желанию. Желания выйти на перекур у него никогда особенно не возникало в пожаро- и взрывоопасных местах. И тем не менее, в единую долю момента он ощутил невыносимую тягу к полускуренной шуриковой дымилке. — Пригожосць якая! — восхитился сам Шурик, который от всей души наслаждался спектаклем. Он вдруг скорчил зверскую рожу и радостно, дьявольски захихикал. Макс против воли вздрогнул и зябко повел плечами. Наверное, виной всему было позднее время и наличие двух психов под боком, но ему на мгновение примерещилось, что что воздух вокруг стал гуще, суше и холоднее. Лева, наконец, сладил с ключами. Связка возмущенно и жалобно звякнула, когда он выдернул ее из замка. Объемный рукав подпрыгнул туда и сюда. Макс пялился невидящим взглядом на его тонкую руку, унизанную цепочками, кольцами и кожаными браслетами с железными вставками. — Ну, — вдруг уронил Лева и посмотрел прямо на Макса, равнодушно и слегка подозрительно. — Заходствуйте, товарищ-коллега. Ноги можете не вытирать, говна и луж нет. Шурик громко расхохотался, и вдруг протянув руку, потрепал пушистую левину шевелюру. — Следи за новичком, — сказал он негромко, однако, каждое его слово будто бы было вдавлено в землю. — Гляди, чтобы дров не наломал с непривычки. Сам будь осторожен. Если что, тут же пиши, набирай, трезвонь. Никакой самодеятельности. Тебе нельзя. А ему — тем более. И не думай, не брошу. Зайду, как всегда, к концу. Принесу тебе завтрак и вызову такси. Давай, не скучай, не реви, не морочь себе голову. Договор? Лева не повернулся ни на прикосновения, ни на звук чужой речи. Однако уши у него стали похожи по цвету на две вываренные, плотные сливы в темной луже сиропа. Он крупно вздрогнул и уронил многострадальную связку. Шурик энергично нагнулся и подобрал возмущенно бряцающий обвес из карманов мистера Валентайна. Однако протягивать и подавать в чистой воле не стал, поступил проще. Взял левину руку своей, развернул, согнул пальцы лодочкой и вложил холодное, жалящее железо в ладонь. Макс, успевший шагнуть вперед, за порог магазина, как на грех обернулся. Никогда до этой минуты он даже не подозревал, что сможет в полной мере прочувствовать тяжкую участь полумифического древнего персонажа. Теперь он вдруг понял Орфея.        III. Тройка кубков Им суждено подружиться. Лева влетел в магазин с таким видом, как будто на ним черти гнались. Минут пять он мялся на месте, ничего не говоря и неловко кусая губы. Затем помотал головой и со вздохом принялся выпутываться из толстовки. — Прикрой дверь, — негромко бросил он Максу. — Не стоит ей так болтаться. Через хлопающие двери только покойников выпускают, если они в доме представились. Все прочие и так отлично справляются, но лучше их не дразнить. — А ты в призраков веришь? — зачем-то спросил Макс, стараясь, чтобы тон его голоса был непринужденным и благодушным. Лева хмуро пожал плечами. — Это в бандуру о четырех колесах типо? — брезгливо поморщился он. — Нет уж, спасибо. Этот бред оставь при себе, не нуждаюсь, плакать и ссать под себя от жутких воспоминаний не буду, уж прости. Макс повернулся к дверному проему, за которым было пусто и сине-темно. Тусклое пространство показалось ему неприятным, странным и подозрительным. Он думал об этом все то время, пока шел закрывать дверь, пока тянулся к ручке и делал глоток ночного, холодного воздуха. — Но это не значит, что я никогда не встречал всяких, — догнал его вялый, будто бы дремлющий голос Левы. — Почему нет? Красиво. В том смысле, что интересные они, мертвецы. Нечеловеческие и очень печальные. Многие из них страшные и опасные, потому что досрочное умирание не способствует хорошему настроению и улучшению аппетита. Хотя нет, аппетит-то у них как раз здоровский. А вот характер — паскудная сволочь. Макс усмехнулся и потянул дверь на себя. Как только пластиковые створки чмокнули друг друга с несильным хлопком, его неожиданно осенило. — А Шурик-то где? — произнес он, не удивляясь, а, скорее, стараясь прояснить сумятицу в мыслях. — Тут пять минут от силы прошло. Куда бы он на своих-двоих ускакал? — Как аксакал, — неожиданно ввинтил Лева два бойких словечка в одну бесконечную массу. Макс поперхнулся. — Чего это ты? — спросил он, повернувшись, и поглядел прямо на Леву, лукаво и ласково щурясь. Макс сам не заметил, как начал относиться к напарнику с тем сортом снисходительной, невинной симпатии, какой одаривают посторонние только очень славных детей. Лева неловко улыбнулся и передернул плечами. Он стоял, опершись на стойку руками. Его кудри крупно и трогательно завивались, пересекая наискось лоб. Максу на мгновение показалось, что в полутьме, возле кассы, два узких, косящих глаза, тонких, как лимонные корочки, сияют холодными звездами. — Глупости болтаю, — сказал Лева негромко и судорожным движением заправил челку за ухо. — Не обращай внимания, ладно? Я только хуйню несу, но кусаться не буду. Оно, знаешь ли, не заразно. Макс с минуту помедлил, взвесил все “за” и “против”, а потом повернул встроенный ключ на защелку. Дальнейший Исход шивтая дэ-Исраэль сопровождался неотступным вниманием глубокомысленно молчащего Левы. — Она не работает, — вдруг сказал тот и нырнул под кассу, видимо, к ящикам. — Кстати, если, вдруг, хочешь, можешь брать и есть все, что тут есть. Платить из своего кармана не будешь, не бойся. У нас с Шуриком договор… Или типо того, вот. Я ем, а он платит. Все равно много я тут не нажру, за ночь-то. Короче, я решил, что все, кто тут со мной откисают, ну, они тоже могут, если, конечно, хотят. Почему нет? Еда есть еда. Даже, если она из бумаги. Макс, скорее, ради приличия, а не по особой нужде, подошел к полкам, принялся шарить, перебирая цветные пакетики и яркие упаковки. Краем глаза он видел, что Лева следит за ним стеснительно и удивленно, нервно теребя кольца на пальцах правой руки. — Господи, — сказал Макс, обращаясь к желто-зеленому пакетику чипсов. — Как ты только с ума не сходишь? Думать столько вещей сразу и… — Просто у всех мысли как мысли, а у меня — нескончаемая истерика, — поспешно перебил его Лева и нервно моргнул. — Привык. Как же иначе? Макс взял в руки узкую упаковку печенья, взвесил в руке. — Ты сам что-нибудь хочешь? — спросил он, поднимая глаза на Леву. Тот был погружен с головой в очередной раунд неравной и кровопролитной борьбы с импровизированной свалкой вокруг и со всех сторон от рабочего места. От одного взгляда на него легко можно было представить, что нечто древнее и коварное из глубин метафизического подполья как раз грызет его руки. Лева копался в печальных остатках вымерших цивилизаций еще пару минут. Затем он с самым триумфальным из всех триумфальных видов выложил на прилавок замызганную ученическую тетрадку в грязно-зеленой обложке и полторашку «Святой источник». Этикетка оказалась потрясающе выцветшей и невзрачной. — Дай кукурузные палочки, они в соседнем ряду, бирюзовая такая приблуда, толстая и хрустящая, а на ней хуйня с глазками, — сказал Лева, потратив еще пару минут на меланхоличное покусывание губы. — И колу с ванилью подкинь, она там, в углу, в холодильнике будет. Макс наморщил нос и беззвучно захохотал. — За что ты так домового? — спросил он, вполне искренне проникаясь левиной манерой общаться. — Хуйня ладно бы, но с глазками — это обидно. А нечисть злить глупо. Особенно, на ночь глядя. — Куууууууууууууууузенька, — протянул Лева и сладко зажмурился, как котенок. Макс опять засмеялся. Он давно понял, что случившаяся с ним подработка никогда не была да и не будет, пожалуй, похожей ни на что больше. И это его устраивало. Скучно, обыденно и приземленно он мог работать где и как угодно вообще, а вот с Левой его ждал аттракцион невиданной щедрости на раздачу простых, волшебных чудес. Полосатая палатка благотворительных теложестов — лоток дармовой дурости и детской веселости для всех нуждающихся и несчастных. Вход строго по одному. В этом всем был ни то знак свыше, ни то и вовсе — лукавая улыбка судьбы. И Макс предпочел ей довериться, рассудив, что хуже-то всяко не будет. Пока он ходил между стеллажами и неспеша перебирал пакетики, сам то и дело бросал короткие взгляды на Леву. Фигурка последнего, закутанная в несоизмеримо большую футболку, казалась вырезанной из фольги и тонкой, будто игрушечной. Наконец Макс закончил с поисками. Он подошел к кассе, за которой сидел Лева, какой-то непонятный и взъерошенный, как воробушек. Протянул ему хрустящий пакет и обжигающе-ледяную жестянку. Лева поднял голову и удивленно моргнул. Затем улыбнулся. Губы у него слегка изогнулись, как две тонкие скобочки. Он смотрел на Макса осторожно и недоверчиво, но с нескрываемой, пьянящей симпатией. Его глаза были ясными, а лицо — открытым и искренним. Это было странно, страшно и слишком, слепяще, неистово хорошо. Макс кашлянул и отвел взгляд, впервые в жизни настолько абсолютно и сильно смутившись. Лева был странным. Макс никогда прежде не встречал взрослых, у которых душа и разум были незамутненными и доверчивыми по-детски. Было еще и другое. В Леве угадывались тяжесть и недоверие. Его глаза и улыбки хранили горечь и трогательную печаль — не юношескую, стариковскую. Казалось, весь он был соткан из граней и мучительных противоречий. А еще Макс видел и чуял, что Лева ужасающе обаятелен. С такими, как он, хочется сидеть день и ночь напролет, говорить, улыбаться и таскать ванильную колу по первой команде. Дело не в том, что они просят и говорят. Они умеют западать в души смотрящих, хотя вряд ли делают это нарочно. Их сила в невинности, простоте и незнании. В том же и их погибель. — Присядь, пожалуйста, — вдруг попросил Лева, и притянув к себе раздутый пакет с кукурузой, слегка улыбнулся. — Возьми тетрадку. Там правила. Тут, это, ну… Короче, просто прочти. Их Шурик установил. Так надо. Потом сам поймешь. Хочешь работать — делай, как велено. Читай, я пока помолчу. Каждый пункт надо исполнять в точности, даже, если это кажется странным. Вот так. Ты меня понял? Макс прикусил губу, мешая себе улыбнуться. — Честно? Не очень, — произнес он, стараясь звучать обыденно. От нелепых левиных попыток что-то там объяснить смех сам собой подступил к горлу. Лева поник плечами, печально вздохнул и насупился. — Читай, — фыркнул он и подтолкнул замызганную тетрадь.        IV. Иерофант Иерофант — это карта духовных ценностей, истины, благочестия. Главный герой несет знания и мудрость. В силу статуса его почитают, к нему прислушиваются. Макс пожевал сухими губами и зачем-то оглянулся назад. Душная ночь подползла к самой двери и плескалась на кромке порога обсидиановым морем — множеством множеств волн. Макс глубоко вздохнул. Тетрадка кокетливо подмигнула ему жирным пятном у левого края. Кажется, на ней заваривали кофе, лапшу, резали колбасу, отстаивали с пеной у рта политическую позицию, занимались любовью и танцевали ритуальную пляску с бубнами и костями. Макс поглядел на Леву и вдруг обнаружил, что тот смотрит куда-то мимо него и сосредоточенно работает челюстями. Мешок кукурузных палочек лежал аккурат перед ним с безобразно раззявленной пастью. Макс фыркнул и все-таки откинул обложку. Страницы оказались желтыми, пятнистыми и затертыми. Макс повел по ним пальцами, ощущая комкообразную, шершавую мягкость. Буквы оказались выведены быстрым, резким, но приятно округлым почерком, в той стадии, когда он становится не ученическим, а просто понятным и строгим. «Остающемуся в ночную смену стоит помнить про особые правила, установленные заведением, и неукоснительно их соблюдать. Перечитывайте список до тех пор, пока не убедитесь, что запомнили каждый пункт. Это важно. Итак, сами правила:       1. Работнику ночной смены настоятельно не рекомендуется выходить на улицу после 12:30.       2. Выглядывать или бессмысленно пялиться в окна также не рекомендуется. (Мало ли, что посмотрит в ответ).       3. Запирать дверь не имеет смысла, ключ не работает. Прятаться в подсобках и туалетах бессмысленно и опасно. Сохраняйте спокойствие и следуйте правилам. Все будет в порядке.       4. Не рекомендуется следить за подъездной площадкой по камерам. Боюсь, после таких выкрутас вас придется отпаивать коктейлем из валерьянки и коньяка.       5. Если в гости заглянет высокий тип в черном пальто, не смотрите ему в глаза. Говорите спокойно, четко и медленно. Дайте все, что он просит. Для всех любопытных: да, его глаза разноцветные. Нет, вам стоит мне на слово верить. Разумеется, от прямого взгляда вы тут же склеите ласты. Мое дело предупредить.       6.Трое детей будут говорить голосами ваших родных. Не слушайте. Не отвечайте. Держите улыбку все то время, пока они будут стоять перед кассой. Не бойтесь поворачиваться к ним спиной. Возьмите три стакана. Наполовину заполните льдом. Бахните шот гренадина. Залейте вином. В один закиньте щепотку кардамона, в другой — муската. Третий подавайте как есть. Оставьте на стойке. Отвернитесь. Через пять минут ваши гости уйдут. Вы справились. Можно выдохнуть.       7. Плачущая девушка будет кричать, истерить и портить продукты на полках. Не делайте ей замечаний. Когда она попросит у вас что-то странное и опасное, не отвечайте и ничего не давайте. Выслушайте ее жалобы приветливо и сочувственно. Улыбайтесь, кивайте. В разговор не вступайте, ей нельзя слышать ваш голос.       8. Если пойдет дождь, будет трудно понять кто есть кто. В темноте все кошки серы, а под водой все мы на одно лицо. Если к вам зайдет мокрый мужчина, попросите его показать вам запястья. Если увидите след от веревки — отвернитесь. Спросите чего он хочет. Скажите, где это взять. Дышите медленно. Считайте до десяти. Поворачивайтесь. На прилавке останутся деньги. Прежде, чем убрать их в кассу, посыпьте солью. Не удивляйтесь. Все хорошо.       9. Изольда Францевна всегда приходит под утро. Обращайтесь к ней фрау Тотесшикзаль, другие формы она категорически не приветствует. Будьте любезны, вежливы и внимательны, как послушный ребенок. Если она захочет вас угостить — ешьте и пейте. Если начнет отчитывать — извинитесь и пообещайте исправиться. Никогда и не при каких обстоятельствах ей не грубите. Не задавайте глупых вопросов. Если это же в вашем присутствии сделает кто-то другой, что же. Коньяк в подсобке, на дальней полке, в коробке с салфетками. Не вмешивайтесь.       10. Мужчина со шрамом на левой щеке приходит специально, чтобы на вас поохотиться. Не привлекайте к себе внимание. Не смотрите, не заговаривайте, прикиньтесь спящим или займитесь своими делами. Он будет вас провоцировать. Правило одно: не бойтесь. На всякий случай сформируйте на прилавке полоску из соли. Терпите и ждите. Попытаетесь бежать или не справитесь с эмоциями — кто знает, что с вами случится. Но в этом случае вряд ли я смогу пожелать вам доброго утра. А это было бы грустно». Ниже шла полоса из трех старательно замазанных строчек, и только в самом низу обреталась размашистая, поспешная фраза, вбитая, вдавленная в страницу. «Не смейте брать пример с Левы! Что пьяному радость, то трезвому — смерть. А вот советам его следовать стоит. Понимаю, свежо предание… Но нет, не свежо. Давным-давно сгнило. А Лева хуйни не советует. Он, как сон, кошки и темнота. Жить не умеет, но за пределами — дома. Вот так. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ, ПРИДУРОК?!» Макс против воли вздрогнул. — Там еще на следующей страничке есть, — вдруг обозначился Лева и влажно хлебнул из жестянки. До той минуты он сидел практически неподвижный, холодный, резкий и острый в застывших чертах. Похожий разом на гадальную кость, перочинный ножик с перламутровой ручкой и старого ящера. Макс рассеянно и почти машинально сунул в рот пальцы. Откинул страницу. «P.S. Со всей любовью и уважением. Удачи во всех начинаниях! Целую, Шурик». Далее шла череда поспешных, бессмысленных зарисовок. Две трети из них были карикатурами и уморительными шаржами, сделанными наспех, но крайне толково. Макс склонил голову на бок, разглядывая рисунки. Его губы сами собой завибрировали, задрожали. Смех подступил неожиданно, как будто был вором и выпрыгнул из угла, дождавшись удобной минуты. Тем не менее, судьба и природа подобных рисунков его искренне волновала. Макс с удивлением обнаружил, что если еще какое-то время продолжит рассуждать о горбатом воре-вопросе, у него точно на месте удара заноет затылок. Художник избрал Шурика главной целью своего наскального творчества. Его лопоухая, большеносая и темноглазая рожа скалилась со всех сторон и предвещала скорый эпилептический приступ неаккуратному зрителю. Где-то рука живописца начертала в пару нажатий его самодовольную, треугольную харю, длинные патлы и нос, имеющий привычку первым заходить в комнату и заворачивать за углы. Где-то он строил рожи. Где-то орал на ужасно несчастную рыбку. Впрочем, данный представитель челюстноротых подозрительно походил на счастливую мумию. К пиву. Макс, заинтригованный набором загадочных сообщений, поспешно открыл следующую страницу. Она ломко хрустнула, но надрыв не случился. Только Лева слегка, почти против воли вздрогнул и с преувеличенным интересом принялся жевать кукурузные палочки. На следующей странице история приобрела масштабы средние, между монструозностью и безумием. Шурик, снабженный сексуальной улыбкой голодного аллигатора, заправлял бензин в бак. Макс кашлянул, и решил не уточнять, почему на Шурике намалеваны дурацкие шортики — плоть от плоти — элемент сериалов про американских чирлидерш. Тем более, что излишний акцент на весомо оттопыренной заднице и попытка слизать каплю стекающего бензина вызывали куда больше вопросов. На другой части страницы халтурка была цветной. Мотив американской культуры в мировосприятии страдающего представителя СНГ продолжался. Шурик был облачен в красный костюмчик черта, а также, обзавелся рожками, хвостиком с красным треугольником на конце, вилами, крылышками и удивительно пакостной рожей лица. В комплекте с этой куклой Барби для самых безумных шли костры, котлы, грешники и выразительно слепленный фак. Макс заржал в голос. — Кто этот гений? — спросил он восторженно. — Имя, сестра моя, имя! Я ему руку пожму. Такое отношение к начальству достойно оваций и прибавки к зарплате. Гениальная точка зрения. Лева застенчиво хлюпнул колой. — Это я, — сказал он немного смущенно. — Ну, мне тут скучно было, вот я про что. И я рисовал. Так, глупости всякие… Хорошо, что моя мама не видит. Она, ну, художница она у меня. И очень хорошая. А я так. По ночам вот позорюсь и глаза порчу. Макс с самым серьезным из возможных выражений лица взял его руку и осторожно пожал ледяные, мокрые пальцы. Лева крупно вздрогнул и захлопал ресницами, загнутыми остро, по-девичьи. Его губы недоверчиво дрогнули. — Очень красиво, — сказал Макс уверенно. И улыбнулся. Это получилось странно и криво, а он сидел — дурак дураком — и все еще держал левину руку в своей. Пялился на бледные полосы шрамов на костяшках и возле запястий, понимая, что все это очень и очень плохо, но он сам никогда не найдет в себе сил прямо спросить у напарника — откуда они взялись. Лева прерывисто вздохнул и осторожно отнял руку. Подумал с минуту и с какой-то трогательной простотой протянул Максу пакет с кукурузой. — Бери, если хочешь, — простодушно позволил он. — Все равно я это жрать буду еще миллион лет, световых, темновых и серо-бурых в полосочку. А пока… — Вернемся к нашим баранам? — подхватил диалог Макс и взял одну кукурузную палочку, просто так, чтобы не обижать Леву отказом. V. Луна Ибо ночь темна и полна ужасов. Лева наморщил нос и высунул нежно-розовый язык, особенно яркий на фоне угольно-черных губ. — Меееее! — качан капусты! — неожиданно выкрикнул он, и наклонив голову, поднес к ней руки, выставил два пальца торчком, изображая рога. Макс неожиданно сам для себя громко и искренне рассмеялся. С каждой новой секундой Лева казался ему все более милым и ужасно смешным. Тот, впрочем, тоже смеялся, машинально ломая тонкие, дрожащие пальцы. — Ты все прочитал? — неожиданно серьезно спросил Лева у Макса, когда порыв веселости в нем понемногу утих. — На вот, запей. Обмоем твое эпохальное приобщение к сакральному знанию наших безрадостных стен. Макс с подозрением посмотрел на горлышко пластиковой бутылки, наставленное на него с угрожающим пафосом, как минимум, духового ружья. — Я на работе не пью, — сказал он поспешно. — И вообще, предпочитаю не злоупотреблять. И тебе не советую. Только по поводу. Лева удивленно хлопнул ресницами и поспешил оскорбиться. — Да за кого ты меня принимаешь?! — выдохнул он. — Это вода! Макс придирчиво покрутил предложенную бутылку, понюхал. — В нее кто-то плюнул? — вкрадчиво спросил он. Лева оттопырил губу. — Ага, — сказал он спокойно. — Ангел господень. Больше некому. Пей давай, а. Вода как вода. Хуже не будет. Вот что ты заладил?.. А ведь так классно общались. Короче, все. Не беси, пей давай, раз предложили. Не выводи меня на истерику. Макс поглядел на Леву долгие две минуты, подозрительно щуря глаза. И наконец понял, что бить дверью по хвосту неуравновешенного дракона — не лучшее из решений. А потому, он покорно взял предложенную бутылку и сделал вид, что жадно глотает. — Ты смотри, разогнался, — насмешливо фыркнул Лева и протянул руку, звякнул браслет. — Давай сюда, вода-то казенная. Макс поцокал языком, покачал головой, машинально потянулся к макушке, поскребся — не то бедлам наводил, не то вшей выковыривал. Вздохнул. И опять улыбнулся. На его выразительной, польско-варяжской физиономии эта улыбка смотрелась, как отражение бледного света и обтесанное стекло на морском побережье. На выходе впечатление представлялось интересным, но странным. — Из-под крана нацежено? — спросил он, смеясь одними глазами. Лева хихикнул. — А как же, — поддакнул он и подпер кулаком щеку. — Шурик с утра качал, приговаривал, придет вот, де, новый работничек, а мы ему — опа! — витаминный коктейль с металлами-минералами, особо ценной коррозией и секретным ингредиентом, ссаки сиротки Баси которые, да. От чистого сердца! Все то время, пока его язык вдохновенно болтал чепуху, сам Лева рассматривал Макса. Лицо у того было приятно открытым, черты округлыми и сухими, а волосы — медно-рыжими, в золото, сандал и огонь. Возможно, такой цвет волос был когда-то у Беовульфа — легендарного властителя гаутов, жизнедарителя и славастяжателя. Светлые глаза смотрели спокойно и ласково, челка шелковисто распадалась в разные стороны — на равные половинки по обе части лица. В левом ухе у Макса поблескивало увесистое кольцо — простое, холодное. Будто через века в век в душе его осталась и отдалась тяга к булату, перешла от привычки идти на врага, сжимая в руке Хрунтинг — пронзающий, и стала волшебным кольцом. Но не на пальце, для сглазу и ворожбы, а в ухе — согласно все тем же источникам, во имя жизни, рода и памяти. В голове Левы крутилось еще две или три тысячи глупостей, и одна высокопарней другой, каждый шаг — как глоток ядовитого зелья. Лева смотрел, улыбался, пускай в тот момент его губы куда больше были похожи на старый шрам от мучительного ожога. Глаза смотрели тихо и ровно, с переливчатым интересом. Однако синева была прозрачной и ледяной, как две тонкие корочки на раннематровской луже. В них была вежливая симпатия, однако, моментами она откатывалась назад, и тогда место ее занимала колкая скука. Его настроения были пивной бутылкой, которую пьяный сосед разгрохал в иглистую пыль кочергой. — Это какая-то ваша общая шутка? — вдруг спросил Макс и выразительно постучал по тетрадке коротко стриженным ногтем. — Ну, плод любви и совместной фантазии?.. Ты и Шурик, и каждому из вас отвратительно скучно. Лева испуганно рассмеялся. Скулы у него моментально и странно изукрасились алыми пятнами. — Почему любви-то? — спросил он нервно и резко, сам не осознавая, как в этот момент бегают его глаза и мелко трясутся руки. Макс снисходительно хмыкнул. — Хочешь сказать, что жопы и чертиков от большого презрения вырисовывают? — добродушно и мягко откликнулся он. — Свят-свят, сил и мочи нет тебя выносить, мой персональный дьявол, сгинь-пропади, проклятущий!.. Черт, как отвратительно прозвучало. Лева дернул уголком неулыбчивых, резких губ. — Тоже мне, — пробормотал он сварливо. — Дьявол. Еще и персональный. Самомнения — жопой жуй. Нет, слушай, ничего ты не понимаешь. Дьяволы — они твари другие. От них с ума женщины сходят и дети по ночам в подушку рыдают. Рога, крылья там, копоть по следу, лик ангельский, душа, в которой порок со страстью единым варевом пенится, глаза, обязательно, чтобы блудные с нежностью!.. И все в этом духе. Вот это дьявол. Вот это я понимаю. А Шурик что? Слишком милый для голема, слишком вредный для диббука, а для персонажей иного фольклора харя лица не вышла. Типично жидовская морда. Короче, никакой он не дьявол. Скорее, козел. — Velkopopovicky Kozel? — понятливо хмыкнул Макс. Лева махнул рукой. — Куда там! — брякнул он раздраженно. — Ко́зел безалкогольный. Просроченный! На том и порешили. Макс покачал головой и развивать тему не стал, а Лева воздел руки к пыльному потолку, в пространстве которого как раз надрывался церковный хор разнокалиберных ламп. Браслеты радостно ухнули в кутерьму общего шума, перекатываясь на руках и вполне себе искренне соглашаясь с мыслью своего обладателя. Какое-то время они оба вдохновенно молчали. Темы закончились, и теперь оба испытали щекотку легкой неловкости, в присутствии которой у представителей рода людского принято стыдиться малознакомых представителей своей популяции. Лева нервно сопел и ерзал, с хрустом вгрызаясь в свои многострадальные ногти. Макс перечитывал абсурдные правила круг за кругом. В конце концов, ему это наскучило. — Знаешь, — начал вдруг он и глубоко вздохнул, не то призывая спокойствие, не то приводя мысли в порядок. — мы можем попытаться узнать друг друга получше. Если ты хочешь, конечно. Про тебя тут, конечно, вещали миллион световых лет, что ты фрик, гик и псих, но сам-то ты ничего. Вполне себе — ночная компания. Все-таки, начали мы неплохо. А пинать первичные-половые нам еще много часов. Короче, предлагаю провести время приятно и с пользой. Что скажешь? Но Лева вдруг повел себя странно. Он отвернулся, как-то весь сразу ссутулившись и закрывшись. Казалось, Макс перестал для него существовать и превратился в один из предметов мебели, которые так надоели, что смотреть на них прямо нет ни сил, ни желания. Тишина затянулась, как нитка, криво и наглухо испортив вязание. Лева глубокомысленно хрустел кукурузой, конца-края которой, как видно, не находилось. Макс теребил край тетрадной обложки. VI. Девятка мечей Он испытывает неконтролируемую тревогу и тоску перед чередой жизненных происшествий. — Узнать друг друга получше? — медленно и глухо начал вдруг Лева, потом шмыгнул носом и болезненно засмеялся. Звук его голоса звучал так, будто сам обладатель бормочет в пустую бутылку. — Я, значит, пойдет, ничего? И ты хочешь зайти еще дальше? Провести время приятно? Прошу прощения. А не мог бы ты огласить весь мой прайс-лист на сегодня? Макс непронимающе заморгал. — Ты чего это? — наконец выдавил он из себя. Лева внезапно принялся срывать с пальцев тонкие, блесткие кольца. Руки у него были липкие, в сладкой кукурузной крошке, неприятно соприкасались. Леву это мучительно раздражало, и он не пытался это скрывать. — Чего-чего, — прошипел он, как голодная, обозленная кошка. — хуй через плечо, дорогой. Вот чего! Хочешь поближе? Пизда вопрос и она ж тебе в помощь, давай! Привет, новый друг, земля говорит здравствуй! Я Лева, и я ЗАКОНЧЕННЫЙ ПИДОР, ты все правильно понял, не пытайся меня разводить, чтобы это прощупать. Еще я блядь, это как факт, оскорбление и расписка в собственной мерзости. Проще говоря, если хочешь надавать мне по морде — самое время, не сдерживайся. Так мы с тобой сразу расставим точки над i и избавимся от заблуждений. Я гожусь ровно для двух вещей: пиздить в блевотину и ебать до мозгов через уши. Я же это самое, как его, сучка я течная из той омерзительной поговорки, которая перед каждым встречно-положенным кобелем хвостиком вертит. Это, если есть кому на меня пялиться. Во всех прочих случаях я еще хуже. Так, омерзительная ползучка без смысла и интересов. Есть только це-ель: день пережить, рыбку вкусненько съесть и на хуй присесть. На этом все. Я закончил. Можешь начать меня бить. Один хуй, я тебе совершенно не нравлюсь, иначе давно бы пристал. Короче говоря, давай-ка мы с тобой перестанем ходить хороводом. Мне нет смысла строить из себя хер-знает-что-и-бантик-к-загривку. Тебе — тем более не усралось игнорировать мою крашенную рожу и блядские жалобы. Не надо искать точки соприкосновения и медленно подбираться к началу цивильной ссоры. Терпеть не могу лицемерие! Макс выслушал его отповедь молча, ни разу не прервав и не попытавшись вклиниться с собственным мнением. С каждым новом словом он все отчетливее ощущал, как сворачивается где-то в груди мерзкий, стальной жгут. Он не сразу заметил, что Лева закончил: в голове было больно от острого, резкого звона. Макс пошевелился. На голову вылилась тяжелая, вязкая дурнота, сжала виски жесткими пальцами. Первой мыслью была судорожная попытка вспомнить о точном местоположении коньяка на заваленных всякой всячиной полках. Вторая первую, впрочем, выбила с разворота. Когда-то давно Макс был знаком с неврастеником, и вот его-то как раз даже самый скромный глоток алкоголя доводил до цугундера. Это стало веским и окончательным доводом. Макс медленно встал. Потер лицо обеими ладонями разом. Не без удивления обнаружил, что руки трясутся, как после самой страшной и безудержной пьянки. Два первых шага отдались болью в конечностях. В гробовом молчании Макс протащил себя через весь магазин к холодильнику. Достал пару бутылок воды, на обратном пути зацепил со стеллажей пачку печенья. Добычу определил на прилавок с таким видом, будто бы завалил слона или мамонта. Лева вздрогнул и отшатнулся. Судя по выражению его лица, до этой минуты он следил за действиями Макса смущенно и недоверчиво. Теперь же послушно напрягся. Поставил себя, как маленькую, глупую пешку на третью клетку доски. Отдал в залог судьбе, Максу и собственной дурости. Застыл, ожидая сигнала, после которого будет можно бояться. Макс открутил крышку и поставил перед Левой бутылку с водой. — Пей, — сказал он со вздохом. — Осторожно. Не торопись. Медленными глотками. Лева моргнул. Кажется, он удивился настолько, что даже спорить не стал. Последовал совету с той же покорностью обстоятельствам, с какой нарывался на трепку. Макс поглядел мгновение или два, как перекатывается в пластике прозрачная жидкость, как дергается левин кадык и как он сам судорожно переводит дыхание. Потом взял в руки пачку с печеньем и надорвал сверху. — На вот, пожуй, — сказал он неловко. — Говорят, сладкое стимулирует гормон удовольствия. Тебе это нужно. Лева поднял на него глаза рыдающей кошки. — Меня сейчас вырвет, — сказал он гнусаво и привередливо. — Ненавижу печенье. Максу тут же пришло на ум, что таких вот профессиональных, почти что сценических жертв надо держать на привязи или заставлять ежечасно хлебать что-нибудь седативное. Просто так. Ради спокойствия окружающих. Однако внешне он остался спокоен и благодушен. — Хорошо, — не стал спорить он. — Вкусы, они такие. Печенье я сам сожру. Даже заплатить могу, если достопочтенный товарищ Шурик вдруг решит заявить, что мы ахуели жрать все подряд, как особо кованые гусеницы. Лева невнятно булькнул водой. — Не решит, — пробормотал он и щекотно чихнул. — Гусянецы-гусянецы, выябусеницы… Прекрасно. Всегда мечтал быть коварным и волосатым. Макс поскребся в затылке. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы звук его голоса не вызывал опасений. — Какие сладости ты любишь? Назови, и я принесу. Лева прикусил губу и задумался. — Принеси кислые мармеладки, — наконец сказал он. — Они на нижней полке, в углу, первый стеллаж. Желтая пачка такая. А сами они длинные, красные, тонкие, как ленточки. Не перепутаешь. Макс сначала кинулся исполнять просьбу, а потом только задумался с какой-такой радости ввязался в это сомнительное приключение. Ответ формулироваться наотрез отказался. Однако Леву было жалко до рези под ребрами. Макс посвятил попыткам разобраться в происходящем целых десять минут. За эту минуту Лева успел поглотить мармеладки, запить это все дело водой и трижды наморщить нос в попытке выдавить слезы. Одна-единственная представительница данного вида мокророжденных сползла от уголка его левого глаза до самого подбородка, оставив бледно-серый цвет растекшейся туши. — Значит так, — серьезно заговорил Макс, которому как раз удалось загнать мысли в угол и собрать в аккуратный пакетик, без права досрочного выхода. — Внимай и трепещи. Пиздить тебя и в мыслях не было. Пообщаться значит пообщаться. “Узнать друг друга получше” — это обсудить всякую хрень, а не зажиматься в подсобке, раз уж ты представил именно это. Я тебя не презираю. Грустно, что для тебя это надо проговаривать вслух. Что еще?.. Ну. Надеюсь, ты успокоился. Лева нервно моргнул, и помедлив, быстро кивнул. Пространство заволокло ползучей, иглистой тишиной, которая тяжело замерла, цепляясь за мебель. Макс бессмысленно пялился в монитор, поделенный на серо-зеленые прямоугольники камер. Подъездная площадка была пустынна настолько, что невольно наводила на мысль: на протяжении тысячи и двух километров не было и не может быть ни единого человека. — Ты любишь кофе? — вдруг спросил Лева и попытался выдавить из себя вежливую улыбку. — Тут есть машина. Можно сварганить по-быстрому. Еще молоко есть. Коровье, и оно свежее, я проверял. Еще овсяное есть. Сахар. И три вида сиропов, но они мерзкие, клянусь душеположенным жестом в крестообразной позиции. Там ваниль, карамель и крем-брюле. Кстати, каждый горчит и располагает потрясающим привкусом кошачьей мочи. Пахнет плесенью и ночевкой в канаве. Короче говоря, не советую трогать. Макс запустил руку в пакет с безвинно потревоженным печеньем и усиленно захрустел. — Было бы неплохо, — сказал он задумчиво. Лева кивнул, медленно поднялся, ежась как будто от сквозняка. Макс мельком увидел, что сгиб его правой руки весь сплошь покрыт тонкими, бледными шрамами. Он пожевал губами и опять проглотил нетактичный вопрос. VII. Колесница Ее мчит лиса сквозь темные леса, а сидящие в ней непонятно чем заняты. — Давай поиграем? — предложил Макс, которому надоело слушать меланхоличное гудение ламп и пялиться в однообразную ночь за пыльными окнами. Лева замер, достав из запасного шкафчика две относительно чистые чашки. — Интересно, — насмешливо протянул он, красиво поведя бровью. — Очень интересно. И во что предлагаешь? Макс вымученно потер глаза, размышляя. — В загадки, — сказал он уверенно. — Тем более, что мы сидим практически в темноте. Очень располагающее занятие. Лева хихикнул, и бухнув чашки на стойку, нервно начесал на одну половину лица кудрявую челку. — О, я понял! — воскликнул он неожиданно звонко и высоко. — Ты будешь хоббитом, а я скользкой и мерзкой тварью, которая прячется на сыром островке посреди подземного озера, коллекционирует рыбьи кости и орчьи зубы и бережет превыше всего ССССВОЮ ПРЕЛЕССССТЬ! — На хоббита я не тяну, слишком уж рельсы-рельсы-шпалы-шпалы, — обрадовался Макс. — Да и ты больше похож на самую ПРЕЛЕССССТЬ. О! Так и запишем. Горлумом объявляется Шурик. Лева прикрыл рот ладонью и захихикал, затрясся. Кофемашина фыркнула, затарахтела и весело зашумела, будто пытаясь ему радостно вторить во всем. — Так, ладно, — сказал Лева, с размаху нажимая на кнопки. — Кто первый? Будем, как в детстве, на жребий или камень-ножницы? Макс откинул голову назад и громогласно расхохотался. Ситуация была настолько странной, глупой и нелогичной, что его поневоле разобрало весельем. Казалось бы, давно стоило перестать удивляться. Однако Макс удивлялся: как же это его так угораздило. Он чувствовал себя странно легко и оторвано от обстоятельств, как будто бы ему снова было пять лет, он играл в песочнице с другим таким же мальчишкой, а мир вокруг был снова огромным, красивым и непостижимым явлением. Макс поднял руку и сжал пальцы в кулак, давая понять, что поддерживает ту абсурдную идею, которую пару секунд назад так удачно высказал Лева. Последний наморщил нос. Губы его завибрировали улыбкой, а глаза изогнулись арабским навершием — алемом-полумесяцем в черном мраке небес. Лева игриво дернул ладонью, тоже сомкнул пальцы. Они махнулись оба сразу, не глядя. Макс выбросил ножницы, Лева — бумагу. — Одного раза хватит, — мягко хихикнул последний. — Ты первый. Загадывай. Макс нахмурился, пересел поудобней и агрессивно почесал подбородок. Задумался ненадолго. —Пустые отдыхаем, а полные шагаем, — брякнул он первое, что пришло в голову. — Отгадывай! Лева дернул уголком губы и полез по шкафчикам в поисках газировки. — Обувь, — откликнулся он, особо не напрягаясь и дав себе ровно секунду на не слишком старательные размышления. — Неплохая загадка. Теперь моя очередь. Проговорив все это, Лева с треском открутил крышку и бахнул пузырчатую, шипящую жидкость в одну из кружек. — Ладно, — наконец протянул он. — Слушай мою загадку. Значит-Ца. Значится, что. Представь себе комнату. Два угла, смотрим по диагонали. В одном — кошка. В другом — мышка. А в середине комнаты норка. Так вот. Кто из них добежит быстрее? И, главное, почему? Макс удивленно хмыкнул. — Все люди ходят в шляпах, — сказал он медленно и глубокомысленно, с тягучей, чувственной расстановкой. — а ты в цилиндре. Вот и… загадки у тебя тоже, в цилиндре. Лева удивленно моргнул, а потом закивал головой и звонко расхохотался — все понял. — Ну так, — хитро улыбнулся он, склонив голову на плечо и широко улыбаясь. — отвечать будешь? Макс почесал бровь. Пониманию это, как видно, не то чтобы как-то способствовало. — Сам знаю, что не кошка, это было бы тупо, — наконец сказал он. — Мышь, получается. А почему, не скажу. Ну-ка, колись! В чем подвох? Лева заговорщически хмыкнул. Он неспешно подошел: красиво, гибко и самую малость жеманно плывущий над полом, ставящий себя в позицию посеребренной елочной игрушке на тонкой веревочке. Лева протянул Максу чашку с отбитой ручкой, вторую же оставил себе. Он сел рядом на шаткий, скрипящий стул, неловко поджал под себя ногу, стиснул обеими ладонями раскаленные бока ярко-красной чаши страданий мирских, воплощенных в громадном создании с белой надписью NESCAFÉ ровно по центру. Лева выждал пару мгновений, а затем сделал первый глоток. — Мышь-мишь-кишкыш, — промурлыкал он себе под нос. — Она, разумеется. Потому что едет на велике! Давай теперь ты. И в этот момент входная дверь распахнулась. Свистящий порыв нездорового, стылого ветра ворвался в нее и заголосил что есть мочи. Макс обернулся. На пороге стояла высокая, мужская фигура. Лица гостя практически не было видно, только твидовый, клетчатый жакет невольно притягивал взгляд. Примечателен он был только лишь тем, что казался на пять размеров больше своего обладателя. Макс поднялся с места. — Доброй ночи, — вежливо начал он. VIII. Рыцарь мечей Он входит во тьму и борется с ней, потому что знает ее настоящее имя. Твидовый медленно обернулся на звук. Лицо у него было острое, скуластое и сухое, будто бы кожа туго и ломко высохла, облепив трухлявые кости. Наискось его левую щеку рассекал рваный изогнутый шрам, острые губы улыбались будто бы сами собой. Он ухмыльнулся и сделал шаг к стойке, при этом весь дергаясь и скрипя, как подверженный коррозии механизм. Его тело неестественно и влажно хлюпало, изгибаясь, будто плоть прогнила внутри, а каркас был больше не в состоянии ее сдерживать. Макс разглядывал его со смесью удивления, отвращения и абсолютного непонимания. Между тем, посетитель медленно приближался. — Но-вый, но-во-е ли-цо? — шелестел его низкий и хриплый, рублено прерывающийся голос. — Эт-о чуд-но. По-смо-три на ме-ня, маль-чик. По-смо-три. Ска-жи мне, кто ты та-ко-о-й… Макс удивленно помотал головой, про себя отмечая, что, наверное, есть доля истины в том, что все нормальные люди по ночам спят и видят приятные сны, а шляются одни только психи и неприкаянные страдальцы. Он разомкнул было губы, чтобы вежливо ответить на тираду пришедшего. И именно в этот момент ледяная, тонкая ладонь Левы с силой зажала ему рот, заставляя умолкнуть. — Не смей, — жарко зашептал последний Максу в самое ухо. — Не говори с ним, через слова он слушает душу. Не смотри на него, поймет по глазам. Макс против воли дернулся и подавил желание объявить, что ночное безумие заразительно. Однако Лева по-прежнему висел на нем, и его вторая рука до боли сжимала чужое плечо. Посетитель, между тем, подошел к самой стойке и тяжело рухнул на нее, опершись на приятно хрустнувшие ладони. Он вытянул шею и принялся покачиваться, жадно принюхиваясь, облизываясь и переводя нездорово бегающие глаза с одного лица на другое. — Привет, — сдержанно сказал Лева и слегка улыбнулся. — Ты давно не появлялся. Что-то случилось, друг? Макс попробовал было пошевелиться, но Лева неожиданно ощутимо лягнул его под столом. Пришедший замер. Глаза у него закатились, а на губах выступила желто-алая пена. Макс с философским, почти что исследовательским интересом изучал его зубы: неестественно-тонкие, острые, тронутые гнилью и скверной. Он вдруг понял, что перестал понимать смысл происходящего. — Прок-ля-тый, — прошелестел ночной посетитель, с хрустом роняя голову на плечо. — Не-е ле-зь… Маль-чик за-го-во-рил… Мо-е. Не в пра-ве вста-вать меж-ду… Лева ласково положил Максу голову на плечо, по всему видать, рисуясь перед пришедшим. Его глаза и губы все еще улыбались. Макс чувствовал, как левино легкое, нервное и поверхностное дыхание щекочет ему шею. Первым чувством, родившимся в его голове, было смущение. На смену пришло абсолютное непонимание и неловкое желание, чтобы Лева наконец перестал цепляться за его плечи, как обезьяна за пальму. — Напугал ежа голой жопой! — весело фыркнул последний. — Не в праве, не вправе, ты на него глянь! А то что? Из клыкастой пасти посетителя вырвался низкий, утробный рык. Он подался вперед, и Макс вдруг ощутил тяжелый смрад гнили, валящий из широко распахнутой пасти. Из глаз существа, которое было чем угодно, но не живым человеком, текла кровь пополам с желто-зеленой гнилью. Кожа пошла трещинами и изукрасилась трупными пятнами, кое-где омерзительно натянувшись и вздувшись. — Уй-ди-и, — выплюнула тварь, и черты ее рта разложили лицо на две половины, обнажая мышцы и кости, извергая потоки густой, бурой крови. — Не с-см-ей, с-смерт-ник. Не вста-вай на мо-ем пу-ти. Ты не мо-я до-бы-ча. Не поз-во-лю от-нять мо-е. Лева издал звук, более похожий на ласковое мурлыканье. Его улыбка стала издевательской и блестящей. — И? — проговорил он, неудержимо начиная смеяться. — Что ты мне сделаешь? Рожу набьешь? Сердце вырвешь? Вены в клочья порвешь? Собственными кишками задушишь? Да ну брось, в самом деле! Не первый раз встречаемся, к слову. Знаешь же, друг. Мне своей жизни не жалко. А вот Шурику почему-то кровь-из-носу желательно, чтобы я был, причем не где-то, а именно на земле, и не каким-нибудь, а живым, теплым и верещащим. Тварь исказилось в чертах до омерзительного абсолюта, бросилась с размаху на стойку и впилась в нее длинными, стальными когтями. Жуткая пасть клацнула в миллиметре от лица совершенно оцепеневшего Макса. — Да ты заебал, — печально и снисходительно вздохнул Лева. — Я же сказал тебе. Он не твоя добыча. Его обещали мне и привели для меня. Он мой друг. Он будет играть только со мной. А ты ведешь себя просто ужасно. Гостям не позволено приходить посреди ночи и пытаться ограбить хозяина. Тварь заревела и вскинулась, но именно в этот момент Лева выдернул из-под стола старенький пульверизатор и прыснул в жуткую физиономию толстой струей воды. Ночной гость утробно, протяжно взвыл. Этот звук был полон самой ужасающей болью, какую только способно воспринять нечуткое ухо человеческого существа. Тварь покатилась по полу, визжа и дрыгая всеми конечностями разом. Остатки того, что когда-то было лицом, шипели и пузырились, будто бы их одновременно разъедало кислотой и жгло очищающим пламенем. Лева деловито высыпал на поврежденную стойку тонкую полоску соли. Его правая рука по-прежнему придерживала Макса за плечо. — Стой здесь, — сказал он самым будничным тоном, как будто вокруг не происходило ничего удивительного. — Ты, конечно, редкий дурак. Вот кто тебя за язык тянул, скажи мне пожалуйста? Ты же читал правила. А он там был. Десятым пунктом. С ним нельзя заговаривать. Теперь он считает, что вы играете в прятки, и на кону — твоя жизнь. Скажи спасибо, что ты мне понравился. А я ни единой залупе не позволю сожрать того, кто мне симпатичен. Лева неспешно обошел прилавок и с интересом вытянул шею. Твидовый лежал на спине и глухо стонал, время от времени срываясь на весьма неприятное бульканье. Он снова выглядел совершенно по-человечески, и только кривой шрам на щеке обильно кровоточил. Лицо посетителя было мертвенно-бледным. Лева осторожно переступил через него, подошел к ближайшему стеллажу и стал рыться на полке. — Вот тебе оно было надо? — укоризненно произнес он, разрывая один из пакетов. — Подумаешь, ошибся человек в первый рабочий день. Тем более, ночь, организм еще не привык, он сам по себе в шоке, а тут ты, весь из себя такой замечательный. Такие ошибки — это, знаешь ли, еще не повод бошку откусывать. Он больше не будет… Что, хорошо я тебя приложил? Ну, извини, друг, я так больше не буду. Просто… Ты меня тоже пойми. Впервые тут появился кто-то, кто по природе своей человек, и он меня понял, и осуждать не стал, и даже игры мои дурацкие поддержал. Золото, не напарник. А ты его сразу есть. Вот скажи, тебе легче бы стало, если я по нему плакать бы начал? Твидовый издал глухой звук и закатил глаза. Кажется, он серьезно подумывал о том, чтобы послать прошение в небеса о немедленной и смертоносной каре Господней. Только бы не так, не с этими, не про такое. Леву его реакция ничуть не смутила. Он невозмутимо запустил руку в пакет и выудил оттуда что-то продолговатое и бежевое, с красной каймой на конце. Макс всмотрелся, бессмысленно созерцал рассмотренное чуть больше минуты, а потом с достоинством отвернулся и вывернул прямо на пол остаток вчерашнего ужина. В пакете были отрезанные человеческие пальцы. Лева, по-прежнему сама обыденность и спокойствие в облачении очаровательного, ломкого тела, присел на корточки возле стонущей твари. Та скосила на него взгляд, помедлила и вдруг послушно распахнула клыкастую пасть. Лева вложил в нее жуткое лакомство, кокетливо удержав большим и указательным пальцами. Кормежка продолжалась еще какое-то время — пока к ночному посетителю не вернулся относительно здоровый оттенок кожи. Тогда он поднялся, молча взял из левиных рук пакет и замер, ровно и неприятно таращаясь. Лева неуверенно улыбнулся и заправил за ухо мягко завитую прядь волос. — Не сердись на меня, ладно? — робко прошептал он и завораживающе блеснул синевой пьянящей весны из-под влажной тени ресниц. — Я не хотел причинять тебе боль. Приходи в любое время, если что-то понадобится. Сегодня можешь взять с полок все, что захочется. Никаких обязательств. Ночной посетитель странно посмотрел на него и покачал головой. — Пой-ми, — низко и глухо заговорил он, странно и чересчур широко распахивая зубастую пасть. — Не те-бе со-чув-ство-вать лю-дям. Ты на-ш. Соб-ствен-ность А-да. Са-мо-убий-цам не-т про-ще-ни-я. Да-же, ес-ли ду-ша не ус-пе-ла уй-ти. И произнеся это все, ночной посетитель сгинул во мраке неожиданно смешавшейся, пряной ночи. Лева устало потер виски, тяжело вздохнул и повернулся к Максу. От его взгляда в душе последнего будто бы разом и с пронзительным треском вышибло пробки. Макс рухнул всем весом на прилавок и оглушительно расхохотался. Лева ходил в стороне, терпеливо ожидая, когда напарник немного придет в себя. Наконец, он приблизился и неловко пихнул Максу в руки бутылку сладкого чая, этикетка которого сообщала, что он не только зеленый, но и со вкусом спелого манго. Тот сделал вдох-выдох и жадно прильнул к пластиковому горлышку бледно-зеленой бандуры. Лева участливо похлопал его по плечу. — На, — сказал он и протянул Максу свою ужасающую вейп-систему. — Кури. Будет легче. Хочешь, на улицу выйдем? Макс ответил ему новым приступом хохота. IX. Звезда Появившись один раз в небесах Вифлеема, теперь она озаряет сошествие нового знания, открытия или пути. — Пер… первый пункт, — на выдохе простонал он. — А то… а то покусают! Однако за вейп-систему схватился сразу двумя руками и потянул с усилием заправского пылесоса. Лева стоял рядом с ним и ласково, слегка виновато моргал. Выражение его лица было тихим и странным, как будто бы самую малость задумчивым. — Не покусают, — наконец произнес он. — Больше никто не придет. Они не приходят все сразу. Пойдем на улицу. До рассвета остался час. Синяя, влажная ночь была похожа на кусок мутной, полупрозрачной тафты, под которой оказался погреблен и размыт беспечно дремлющий мир. Черная кромка неприветливой лесополосы покачивалась и шумела, вторя голосу ветра. В призрачном свете искусственных лампочек пустая площадка казалась не столько таинственной, сколько душераздирающе жуткой. Вполне можно было, глядя на все, что только обозначалось вокруг, представить, что сам ты оказался в пространстве, которое больше не находится на привычной земле — в человеческом мире. Макс помотал головой, с усилием отгоняя тяжелую, душную муть. Он глубоко затянулся, хотя приторно-сладкий, болезненно отдающий в голову дым, был ему не сильно приятен. Лева присел на корточки рядом с ним, ежась от покалывания утренней свежести. Мягко и изящно перевитые кудри легли ему на лоб, закрыли половину лица. Лева нервно покачивался из стороны в сторону и мурлыкал себе под нос что-то тихое и смешное. Один раз он протянул руку, и Макс тут же понял — вложил курительный агрегат, тяжело и криво легший в ладонь. Лева глубокомысленно задымил. — Если есть вопросы, — вдруг сказал он, проглотив комок сладкого дыма. — то давай, жги. Самое время. Я отвечу. Ну, постараюсь. Макс выжидательно поглядел на него, покусал край нижней губы, выразительно вскинул брови. В голове вертелось практически философское: «Какого хуя?» — но его Макс решил не озвучивать. — Значит, — медленно начал он. — У вас тут по ночам ходят… существа? Об этом явно знает Шурик, потому что он составлял правила. Об этом знаешь ты, потому что с этим достопочтенным болтал вполне себе дружески. Правильно излагаю? Лева хихикнул. — Ты прелесть, — сказал он вполне себе искренне. — Тебя чуть не сожрало то, что считается страшной байкой, рейтинг 12+, а ты излагать изволишь!.. Но да, ты прав. Здесь разлом типо. Вот мертвецы и несотворенные шляются. Им скучно. Тем более, логика у них не наша, людская. Они как-то по-своему на все вокруг смотрят. Мертвецы вот, например, временами не помнят, что умерли. Или ведут себя, как живые. Но мертвое есть мертвое, это надо держать в голове. Вот, Изольда Францевна, например. Добрейшей души старушка. Забавные у нее такие кудряшки. По голове может погладить. Пирожки принести. Или конфеты. Всегда «Красный мак», блять. Сочувствовать будет. Жалеть даже. А знаешь, почему нельзя ей отказывать? Макс истерически фыркнул. Никогда прежде он не подозревал, что способен настолько быстро и качественно повредиться в уме. — Ням-ням сделает? — предположил он. Лева кивнул. — Она давно на этой земле умерла, — наконец сказал он. — При раннем Союзе, вроде. И все ходит. Как в тумане. Застряла, и все тут. Ничего не понимает. Иногда притворяется собой прежней, но даже так чует, что что-то не так. Ужасно. Мне ее жалко до слез. Макс глубокомысленно покивал, мысленно ощущая себя в роли скорого постояльца психушки. Какое-то время между ними воцарилось молчание, и в создавшейся паузе Макс методично и тщательно перебирал воспоминания последней пары часов. Что-то во всем этом ему решительно не давало покоя. — Лева, — вдруг начал он, и сам не заметил, насколько медленным и вкрадчивым стал тон его голоса. — А сам-то ты кто? Названный вздрогнул. — В каком смысле? — испуганно начал он, быстро и нервно моргая. — Мы же с тобой знакомились. Я тут работаю. Макс отрицательно помотал головой. — Во-первых, ты про себя вообще ничего не сказал, — подметил он. — Во-вторых, кое-что про тебя сказал этот твой, дохлый. Он сказал, что ты собственность Ада. Я, конечно, был в шоке, но слуха пока не лишился. И, знаешь что? Объясняй. Лева нервно прокашлялся. — Я хочу, чтобы ты понял, — наконец начал он. — Я не уебок, не избалованная тряпка и, наверное, я не самое омерзительное существо… Хотя нет, я отвратный. И история моя будет отвратной. Но раз ты спросил… Не перебивай меня, хорошо? X. Перевернутый император Перевернутый император — маньяк. Ему скучно, и он причиняет боль тем, кто его любит. Лева шмыгнул носом, помолчал, глядя в светлеющее небо странно слезящимися глазами, втянул для смелости очередную порцию сладкого дыма и наконец принялся говорить. Вещал он достаточно долго и монотонно, как осужденный грешник на формально положенной исповеди перед казнью на электрическом стуле. Макс слушал его внимательно и участливо, и с каждой новой минутой со все большей тоской думал, что по дороге домой свернет на квартал раньше — как раз на пути «Красное&Белое». И все. Чтобы не думать, не помнить. На одну ночь пришлось слишком много событий. А Лева все говорил, говорил, говорил. Рассказал все, что знал и помнил, пользуясь случаям и наслаждаясь всецелым вниманием малознакомого человека. Как в песне поется. И рассказал он Марье Маревне, что… Церковно-приходской кинотеатр под началом ночных наваждений с затребованным материалом обошелся несколько странно. В исполнителях главных ролей значились двое, и Максу почему-то досталась условно женская роль. Без излишних пояснений было понятно, что ни он сам, ни мир вокруг не считает его хоть мало-мальски похожим на Марью Маревну. Лева, впрочем, тоже на Ивана-царевича едва ли тянул. Душой и глазами не вышел. Лева и Макс сидели на границы двух близких миров, как духовные страдальцы из пьес одного величественного старика с пронзительно-голубыми глазами. В них тоже было больше непонимания и ощущений, чем человечности, цели и смысла. Лева продолжал говорить. В его лаконичной, сведенной до фактов истории красная нитка судьбы собрала на себя россыпь полупрозрачного бисера. Каждый шарик был равен одному злоключению. Лева родился и вырос в Минске. В детстве был счастлив. У него была своя комната, яркие карандаши, чистое небо над вихрастой макушкой, любящие отец и мать, бездомный пятнистый котенок и трехколесный велосипед ярко-красного цвета. Потом все это сломалось. С войны пришел брат, и пришел, как и все прочие, меченные копотью кровавой судьбы: сегодняшним стариком и вчерашним безумцем. Лева когда-то думал, что услышавшие раз зов воинственного божества и поднявшие оружие во имя без цели, остаются в памяти у валькирий и умирают, чтобы пировать в высоких чертогах Вальхаллы. Потом он понял. Оружие и убийство превращает человека в чудовище. Проклятые умирают, но остаются живы, и умертвием приползают назад. Они существуют, чтобы терзать и мучить ближних своих, пока земной ад не перетечет в агонию истинной бездны. Потом отец ушел, осторожно прикрыв за собой дверь и будто бы сменил судьбу и действительность. В новой не было места для сына. С Левой осталась мать, и он, страдая от ощущения, что душу вырвали из груди вместе с кусками мяса и брызгами крови, не всегда вел себя правильно. По крайней мере, он бесновался, и этим мучал и ее, и себя. Это была пора взросления, когда он решил, что не будет хорошим, потому что хороших мальчиков и девочек судьба имеет привычку лупить, как лупят их районные быдлотвари. Потом он решил иное. Уродов мир ненавидит, и потому, им все непозволено. У уродов отнимают, их презирают и гонят. И тогда Лева окончательно убедился, что он — самый настоящий урод. Ему не нравились собственные глаза, косые и острые. Не нравились губы и нос. Не нравилась кожа, слишком нежная и живая, чтобы не превращаться в плодородные угодья для яркоцветущих прыщей. Ему не нравилась собственная душа, образ мыслей, пристрастия и желания. Он чувствовал себя чужим и ужасно, ужасно глупым. Звук собственного голоса, особенно в записи, раздражал его, как все лицо вместе взятое. Лева писал стихи, рисовал, слушал музыку и собирал цветы, из которых плел полевые венки. Их он сразу выбрасывал, а стихи и рисунки прятал, чтобы ни одна живая душа об этом всем не прознала. Он любил читать, хотя когда-то не без головокружительного восторга плавал, бегал, орал и пинал мяч во дворе. Он ощущал себя потерянным, одиноким и никому не нужным. Из года в год Леву все сильнее раздражали друзья и знакомые. Казалось бы, в его судьбе затерялась какая-то важная часть, без которой он стал несчастным и замкнутым, убежденным в собственной неполноценности и ненужности. Ко всему прочему, он легко ловил какие угодно зависимости, не испытывал влечения к девушкам, но зато резал запястья и ребра канцелярским ножом. Но зато долго и жалобно плакал в подушку практически каждую ночь. Иногда он сбегал с урока, прятался в самой дальней кабинке или на чердаке и беззвучно рыдал. В этом была корыстная цель, как же иначе. Он хотел, чтобы его пропажу заметили, чтобы начали бегать, кричать, чтобы испугались и наконец-то вспомнили про него. Чего он кому хотел доказать? Он сам не знал. Тем более, что добиться желаемого у него ни разу так и не вышло. Потом было многое. Лева уехал учиться, поступил в театральное, потому как всегда любил это дело. Когда-то давно рисовал декорации и кувыркался на сцене детской театральной студии. Однако быстро ушел. Там стало скучно. Учился, впрочем, недолго. Остальная часть истории вышла какой-то невнятной, скомканной и нестройной. Макс догадывался, что Лева старается говорить об этом максимально быстро и осторожно, чтобы не мучать лишними подробностями несчастного слушателя. Где-то там он познакомился с конкретно взятым утырком, который был гениальным, а Лева все никак не мог объяснить, чем его так привадило. Знакомство превратилось в любовь с большой буквы и через три “ф„ в самом конце сладкозвенящего слова. Во имя ее, распрекрасной, Лева четыре года провел в добровольном аду. Макс для себя решил, что нечему удивляться, если отбор претендента на должность долгоиграющего партнера осуществлялся эмоционально нестабильным созданием со склонностью к постоянному саморазрушению. Удивительно еще, что Лева остался жив. С его-то запущенной стадией. Так или иначе, а Лева терпел издевательства, многочисленные унижения и побои — надо сказать, его все это устраивало. Он старался быть лучше, удобнее, не напрягать, не раздражать и не давать повода для агрессии. Он подстраивался и любил, потому что отчасти убедил себя в этом, а отчасти — действительно был привязан. Он нуждался во внимании, и принимал за него даже то, что его откровенно калечило. Свою ужасающую привязанность он называл Сашей. Макс практически сразу же понял: кем бы этот человек ни являлся, по природе и сути своей он был разрушителем. У этого Саши жизнь текла и струилась, а он скучал и отчаянно веселился, причиняя боль кому-то настолько чувствительному и трагичному, каким, на несчастье, оказался сам Лева. Понятное дело, вся эта история была подана немного иначе, и достопочтенного Сашу в ней старательно обеляли. Макс разобрал ее по частям, раскрутил по ходу сюжета на винтики и шурупы. Результат его не обрадовал. Лева четыре года на добровольной основе, потакая собственным тараканам и придури непредставленного сожителя, жрал говно тазиками. Выражаясь умным языком, в отношении него применялось психологическое, физическое и сексуальное насилие. А он молчал и принимал, отвратительный. «Поздравляю, Левчик, ты еблан!» — хотел было сказать Макс, но в последний момент прикусил язык. Передумал. Пока он все это думал, история извернулась, как ящерица, продемонстрировала бледно-зеленое пузо, и пошла по новому полю. Спустя четыре года Саше все надоело. Леву он бросил быстро и разом: исчез, не оставив точки на карте и кругов на воде, растворился в многоликой толпе шумного города, черкнул напоследок горсточку слов и вместо прощального поцелуя припечатал графу «Черный список». Что было дальше, Лева помнил с трудом. — Я пил, — признался он мучительно и убито, помолчал, шмыгнул носом и вдруг заревел, некрасиво сморщившись и искривив рот. — Очень много. Ужасно. Знаешь, я однажды чуть не утонул в ванной. Лег в воду… Пьяный… И лил в себя водку… Не помню… кто вытащил. Юзал, тоже было. Но до свищей не дошло, не подумай! Это мы еще с Сашей начали. Он был очень хорошим, Саша мой, я же говорил, да?.. Ну вот. Мало что помню. По барам что-то там… делал… Отрубался, блевал, пил, опять отрубался. В абсолютный пиздец. И ниже еще. Намного, намного ниже. Тогда от меня ничего не осталось, и я не думал, что еще жить буду. Да-да, точно отрубался, мне как-то на все лицо хуй нарисовали. Красной губной помадой такой. Стойкой, зараза, блять. А в другой избили пьяного, но я это не помню вообще, просто выяснилось, что места живого нет, два пальца и ребро сломаны… Ну, короче, все из карманов вытащили, все цацки сняли, даже нить на счастье срезали, суки. И выкинули меня. Я проснулся в говняной канаве и очень обрадовался. Прикинь, если бы захлебнулся. Топ-один среди самых уродскмх смертей. Потом он долго и вдумчиво с нездоровым, маниакальным восторгом пересказывал где, как, по скольку и скольким за раз сосал. Строго говоря, в единый пакет животрепещущего монолога входил полный список возможностей, но впитать полный объем сокровенного Макс не решился. Едва заслышав начало подводки, художественно сводящейся к: «А ты вот знаешь, от скольки за раз можно порваться?..» — Макс невротически вздрогнул и принялся молить о пощаде. В отличие от Левы, он еще был в состоянии ужасаться. XI. Сила Поскольку в отдельно взятых случаях лев — это всего лишь домашняя кошка. — А потом я умер, — ни с того, ни с сего подвел итог Лева, заставив Макса подпрыгнуть. — Заглотил улыбашек и попилил к черту вены. Убился, короче. Кстати, к нему и попал, прямиком в сердечно распахнутые объятия. К черту лукавому, то бишь. Черт от таких перспектив охренел и с размаху зарядил мне по шее. Как выяснилось, я ему давно приглянулся, он все искал повод ненавязчиво со мной признакомиться, но пока думал, я уже успел избавить мир от своего потрясающего мозг и сердце присутствия. Черт расстроился, потому что видов на мою смерть не имел. Даже больше. Знаешь… Черти, они ведь людям не должны помогать. А этот помог. Точнее, сказал, что таких, как я беречь надо, и он будет, и его, черта рогатого, не колышет, какое у меня самого мнение на сей счет, у меня мозг размером с орех, как у курицы, поэтому курицам думать не позволяют. И он мне тоже не даст. Макс глубокомысленно покивал. — Просто прекрасно, — сказал он настолько спокойно, что сам себе поразился. — Значит, у нас есть и Ад, и Рай, и Бог, и Дьявол, к мертвым гнидам в компанию? Лева потер ладонью лицо. — Наверное, — откликнулся он беспечно, еще и плечами повел, так, подтверждая только что сказанное. — Черт, по крайней мере, есть, в количестве одной штуки. И он откуда-то появляется. Из Ада, наверное. Я не спрашивал. Макс снова кивнул. — И ты у нас, получается, тоже покойник? — осторожно спросил он, нервно косясь в сторону Левы. — Извини, если личное. Однако тот вдруг умолк и молчал достаточно долго, еле-еле прикусывая край нижней губы. Помада оказалась размазана по всему подбородку. — Нет, — наконец сказал Лева. — Я что-то другое. Точнее не объясню. Но моя душа не успела уйти. Меня подняли, прошу говоря, оживили. Черт поймал мою душу и вставил обратно. Вроде как, теперь я буду жить, пока ему не надоест со мной нянчиться. В каком-то смысле, это и смерть, и бессмертие. А если черт меня бросит, а он бросит, потому что я всех начинаю бесить, и все от меня уходят, я сразу откину копыта. И отлечу прямиком Ад, как любой уважающий себя самоубийца с утяжеляющим обстоятельством в виде контракта с нечистым. Хотя, ты не думай, я ничего не подписывал. Он сам захотел. Но, думаю, это тоже считается. А если Ада нет, то я окажусь там, что вместо него. Они помолчали, глядя в холодное, весеннее небо, постепенно светлеющее и занимающееся первой краской прозрачного утра. У обоих было тяжело и невесело на душе. — Не ровняй всех под одно, — наконец сказал Макс, который вдруг ощутил себя обязанным хоть что-то сказать. — Так не бывает. Тем более, этот твой Саша был человеком. Мне кажется, мы, люди, намного хуже всех этих, оккультных. Короче, если ты думаешь, что этот твой черт бросит тебя, как Саша… Лева нервно вздохнул. — Как Саша не бросит, — сказал он неожиданно горько. — С Сашей мы хотя бы встречались. XII. Императрица Потому что черт и этот аркан есть одно целое. Макс открыл было рот, чтобы задать давненько интересующий его вопрос, но понял, что лучше не стоит. Тем более, что ему требовалось еще раз осмыслить последовательность событий и убедиться, что он все понял правильно. А нетактичные вопросы и вовсе стоило оставить под языком, прожевать, проглотить и забыть. Не его это, в сущности, не максово дело. Не ему и выспрашивать. — Ты знаешь, — начал вдруг Лева. — Мне иногда по утрам мама звонит. Плачет. Она у меня верующая, молится часто, свечки там ставит. Так вот. Говорит, собиралась днем в церковь идти, а ночью приснилось, что она мне не за здравие, а за упокой ставит. Я много слышал про чуткость материнского сердца… Не врут, получается. А я, знаешь, а я просто уебок. И проговорив все это, он отвернулся, пытаясь скрыть текущие по щекам слезы. Макс хотел было окликнуть его, даже руку протянул, но так и не решился положить ее Леве на плечо. Так и сидел, замерев в нерешительности, сочувствовал, тяготился непонятной тоской и пытался принять все услышанное. Это могло продолжаться, наверное, до физической бесконечности, однако, громом среди ясного неба прозвучал оглушительный треск, а после в воздухе запахло гарью и горечью. Макс повернулся на звук и тут же подпрыгнул, точно его подбросили. «А вот и черт объявился!» — нервно подумал он. XIII. Пустая карта Черт строг и практичен. Он не верит Судьбе. Мгновение спустя в его плечи впились стальные пальцы с чрезмерно, болезненно острыми ногтями. Лицо Шурика, страшное в угрожающем, молчаливом спокойствии и беспощадно поджатых губах, оказалось совсем близко. А потом Макса с силой встряхнули, да так, что он едва-едва устоял на ногах. — Ну? — сурово и замогильно прошелестел неуловимо переменившийся, лишенный тепла и живых интонаций, смутно знакомый голос. — Отвечай. Почему. Лева. Плачет. А? Каждое слово выбивалось и ввинчивалось в сознание Макса, как раскаленный штырь. Тот молчал, разом вдруг замерев, и ощущал, как что-то страшное и ледяное сжимает в стальных тисках его беспокойно стучащее сердце. Глаза Шурика были черными и глубокими, как два старых колодца, в которые сознательные поселяне десятилетиями скидывали трупы повешенных. Макс вдруг осознал, что не видит зрачков, зато вполне себе считывает некий адский приговор для себя самое. От этой мысли его замутило. Острые когти надавили больнее. — Шур, не надо, — совсем тихо, но твердо вдруг произнес Лева. — Он не виноват. Отпусти. Не смей. Он хороший. Честно. Он ничего мне не сделал. Все, отпусти. Его, бедного, и так сегодня едва не съели. Существо, называющее себя Шуриком, плотоядно, хтонически улыбнулось, однако, тут же отступило назад. В его глазах все еще плясала древняя тьма, но лицо стало вполне человеческим. Лева неловко поднялся, и ежась, подошел к нему сбоку. Шурик тут же стянул с себя широкую, зеленую куртку и упаковал в нее Леву. Тот неуверенно взял его руку своими, подержал, жалобно улыбнулся и доверчиво ткнулся носом в костяшки. Шурик привлек его к себе волевым, покровительственный жестом, погладил пальцами по загривку и неожиданно ласково обнял. — Растлумач, — потребовал он, однако голос его смягчился, а сами слова приобрели округлый, белорусский уют. — Что случилось? Чаму ты плакаў? Кто тебя обижал? Мяртцвякі? Мудакі еблівыя? Лева раскрыл его податливую руку ладонью к себе, осторожно прижался лицом. Мочки ушей у него при этом невозможно и трогательно налились красным. Он опустился осторожно и даже неловко, будто боялся, что Шурик может его оттолкнуть или ударить. Но тот смотрел с интересом, спокойно и ласково, слегка сощурив глаза. — Лева, — мягко сказал Шурик, приподнимая чужую голову за подбородок и заставляя посмотреть на себя. — Ты плакал. Чаму? Названный смущенно моргнул. — Сериал смотрел, — сказал он неожиданно простодушно. — А там серия… Грустная. Вот и заплакал. А Макс меня успокаивал. А на воздух мы вышли, потому что в кафе полы надо мыть. К нам этот, со шрамом которой, приходил. Макс его окликнул, а потом от вида когтей и зубов проблевался… Шур, я глупый и истеричный. Не бери в голову. Шурик опять привлек Леву к себе и принялся осторожно поглаживать по волосам, шее и плечам, мурлыча какой-то малопонятный мотив. Тот трагично хлюпал носом, почуяв, как видно, благодарного зрителя. Однако к ласке тянулся с жалкой порывистостью выросшей на помойке собаки. — Не грусти, — мягко сказал ему Шурик. — Все добра, усе будет добра. Макс стоял в трех шагах от них и старался не смотреть на эти откровенно выразительные милования. Что бы там Лева себе не думал, но Максу хватило пары минут, чтобы понять: этот дурной, не умеющий ладить с людьми, случайно смог охмурить нечистого из породы лукавых. Проще говоря, Лева мог не бояться. Бессмертие было ему гарантировано. Как и все прочие блага. И в контексте всего услышанного это было действительно к лучшему. Макс с удивлением осознал, что искренне радуется за Леву. Более того, ему было тепло на душе от осознания, что этого невозможного и падкого на неприятности фрика будет кому защищать. Просто так. Чтобы опять не случилось трагедии. Шурик медленно и осторожно взял левино лицо в ладони с обеих сторон и пару мгновений всматривался во влажно сияющие глаза, неудовлетворенно качая головой. Затем потянулся и покровительственно, отцовским, простым поцелуем прикоснулся к левиному лбу, как раз там, где влажные, трогательные кудри пушисто распадались в разные стороны. — Я тебе завтрак принес, — ласково и весело, возвращаясь в свое прежнее состояние, вдруг объявил Шурик. — Сейчас сядешь и съешь все до последней крошки. Там усе карыснае. Голодать я тебе не разрешаю, знаешь ведь. Поэтому — цыц! — внимай, повинуйся и трепещи. Потом черт умолк, и переведя взгляд на Макса, сурово нахмурил брови. — А ну! — деланно прикрикнул он на последнего. — До конца смены еще два часа и тридцать минут! Пиздуй полы мыть, хули встал? Будешь балду гонять — сразу уволю! И Макс, подумав на прощание, что и черт, и его бесценная ноша конкретно так ахуели, послушно поднялся и отправился постигать прелести рабского труда на галерах. Поглядывая время от времени на улицу сквозь стеклянные створки двери, он видел, как некий достопочтенный Шурик по фамилии Черт-Лукавый сообразил Леве выездной пикник на заправке со всеми удобствами. То ли из небытия, то ли прямиком и чертовой задницы был выужен дачный столик со стулом. Лева сидел на краю со страдальческой мордой лица заправского пятилетки и куксился над кашей с изюмом и медом. Рядом Шурик распаковывал нечто, подозрительно похожее на омлет, и вливал в стаканчик какую-то витаминную гадость. Выражение лица у него было бесстрастным и непреклонным, будто бы он находился в Аду и заставлял грешника лизать раскаленные сковородки.