Часть 1

В лазурной тишине было прохладно. Лиам спешил добраться до пруда, скорее приплыть, успеть, чтобы не пропустить, не опоздать. Каждая встреча с Жозефиной была как воздух, как теплый луч солнца, осветивший струю ручья, в каком Лиам самозабвенно тонул, растворяясь и тая в одних ее теплых ладонях. Горячих — похоже, кровь людей действительно жарче, страстнее, матушка говорила, что так в них кипит злость и жадность, жажда чужого добра. Но ведь это точно была неправда. Госпожа Солсбери так великодушна, так нестяжательна и скромна, что нельзя было заподозрить её даже в самом малом пороке. Возвышенная и прекрасная, лучащаяся состраданием — его целительница была воплощением самых правильных чувств. На нее хотелось смотреть неотрывно, не отвлекаясь, слушать, чтобы запомнить каждое слово, ловить всякую интонацию, какую она употребит. Хотелось пасть перед ней, захлебнуться, прижаться к ее коленям и в беспамятстве говорить, какое счастье, какое чудо — просто видеть ее так близко с собой, разговаривать с ней и внимать. Какое это упоение — любить человека, теплого, даже горячего, такого отличного от тебе самого, любить самозабвенно, только за то, что она есть, что спускается к пруду и по имени зовёт, просит встречи. Лиам дрожал каждый раз и не мог до конца поверить, что ему повезло настолько. Такая нежная, добрая женщина, способная исцелять, наверное, одним единственным взглядом, позволяет собой восхищаться, разрешает касаться и завороженно смотреть. Ему думалось, это благословение — чувствовать себя значимым, важным. Для нее. С того вечера прошло совсем немного времени — всего пара дней прекрасная целительница, овеянная ореолом праведности, вплетенным в волосы зеркальным блестящим венцом красоты, оставалась с ним наедине до заката. Всего несколько раз он так несмело позволил себе поцеловать ее в висок, дерзнул однажды опалить губы рваным, прерывистым дыханием. Она зарделась, смущенная, опустила тогда глаза, устыжено заулыбалась, начала поправлять рукава. Но наклониться в ответ не решилась. Чуть отвернулась, сказала, солнце совсем скоро сядет. Стемнеет, ей пора возвращаться домой. Легко поднялась, влекомая, словно на крыльях, вспорхнула, напоследок проведя ладонью ему по щеке. И ушла, не обернувшись. Лиам тогда ощутил, что провинился, как-то не так поступил. Опять. Он отчаянно не понимал. Люди — что творится в их мыслях, какими водорослями сплетаются они в тугой узел неясных боязней и убеждений? Почему так странно ведёт себя порой его наваждение, почему кажется вновь несчастной и мучающейся? Ведь Лиам хотел, он бы сделал все, что сумел бы предпринял, только бы целительница его была рада, только бы она так улыбалась, красиво и ласково, совершенно открыто, когда говорила с ним, когда о больнице мечтала, рассказывала, как работать там станет... Ему ведь хотелось выразить лишь признательность, ту открытую и чистую, верную, ничего излишнего не подразумевающую. Поцеловать ее так, как Жозефине понравилось, как она бы хотела. Чтобы только она была рада... Лиам не совсем понимал, как теперь позволено вести себя с целительницей, как проявлять свою симпатию? Лиам почти ничего не знал о практической, материальной стороне любви, потому боялся. Навредить, поспешить, расстроить. Не хотелось ее разочаровать. Целительница — такая утонченная, скромная и изящная женщина, она полна добродетели, искрится ее доброе сердце в лучах деревенского солнца, унизанное хрустальными каплями. Она сочувствует каждому немощному, всякому, кто просит спасения. И Лиаму... Она все ещё переживает, не открылась ли та его рана — кажется, уже и не Лиам так опрометчиво сунулся к людям из праздного, опасного любопытства, не он зацепился за рыболовные снасти, не он разорвал до крови кожу. Так давно, словно в какой-то из прошлых жизней — русалки ведь думают, словно живут вечно, после смерти обретая новое тело. Лиам не верил — считал, это только сказка, напрасное утешение, на самом деле не способное притупить боли. Маргарет порой представляла, как бы переродилась Спес, сколько бы лет прожила. Как сама Маргарет этого бы не застала. Не помогла, не сумела бы уберечь. То колотило, то пробирало ознобом матушку от мыслей, что ее девочка будет одна, как нельзя будет ей посоветовать и наставить. Вгоняли в тревогу подобные мысли. Лиам хотел не верить. Водяные живут дольше других существ, способны оставаться молодыми веками — а Спес погибла, увидев всего четыре земных зимы. Лиам хотел бы для нее покоя. Чтобы не мучилась Маргарет, чтобы не думала, не переживала напрасно. И чтобы сестрица была свободна, не странствовала одна, не скучала по прежней семье, чувствуя неясную грусть. Мысли такие жгли. —...ещё водяные считают, что ракушки, если долго их зов слушать, могут о грядущем поведать. Это мне тоже кажется странным — не понимаю, откуда им знать, ведь ракушку может подобрать кто угодно, так как же они понимают, что назначено одному, что — другому? — рассуждал Лиам, говоря с целительницей в один из особенно жарких вечеров. Она любила слушать его рассказы, внимательно смотрела и краснела, отводя временами глаза. Мяла рукава и взволновано дрожала, перебирая пальцами ажурный теперь воротник. Теперь... Лиам видел — она наряжалась, платья ее стали красивее, сложнее рисунок и глубже цвет. Вышивки на подоле — Лиаму нравилось проводить пальцами по контуру, рассматривать листья, цветы, сплетённые светлыми нитками. Жозефина смущалась, позволяя невзначай задевать колени, чуть проводить рукой вдоль ноги, хватая край юбки, слегка гладить себя по голени. Лиама... волновал вопрос отличия человека от водяного, но ведь спросить напрямую было бы грубо. Потому чуть воровато, боясь, он касался целительницы украдкой, опасаясь ее оскорбить. — А ещё был такой случай... О, похоже, я утомил вас своими историями? Жозефина сидела, прислонившись головой к краю моста. В тени она прикрыла глаза, совсем отвлеклась, кажется, засыпая. Ее сумка лежала в траве неподалеку, нагретая солнцем, край платья запутался в синих каплях ириса. Шляпка ее съехала набок, ленточки чуть колыхались. Лиаму хотелось потянуть за атласный краешек, так вид полуразвязанного банта его мучил. Словно головной убор целительницу душил, не давал полно вздохнуть. А ему так хотелось спасти Жозефину, освободить, ей помочь. — А? — встрепенулась она, стала часто моргать. Вздрогнула, оторвалась от светлых досок, выпрямилась — осанка целительницы была строгой, ровной. Лиам знал, люди используют какие-то пластины, надевают их под одежду, зачем-то стягивают ими тело, заставляют спину застыть и не гнуться. Об этом тоже рассказала ему Жозефина, когда юноша удивлялся, несмело обнимая ее и прощупывая под тканью одежды нечто твердое. Он подумал тогда, все земные женщины такие: кожа на талии и спине у них как панцырь, прочный, не позволяет неосторожно пораниться, защищает, как раковина. Жозефина тогда рассмеялась, ответила — это всего только часть наряда. Лиам недоумевал, ведь не замечал на других чего-то подобного — некоторые крестьяне в особо жаркие дни, осмелев, подходили к пруду умыться, юноша видел, что на телах их, не скрытых одеждой, никаких панцирей нет. Да и те моряки, которых он успел поразглядывать в детстве, не сильно отличались от него самого — разве что хвоста не имели. Целительница объяснила: такую необычную штуку носят люди состоятельные, которым не надо трудиться в поле — им присущи им занятия другого толка.— Нет, что ты... Я просто... Что-то устала сегодня, прости... По лицу ее разлилась улыбка, слабая, но добрая, радостная. Умильная. Приложив руку к лицу, Жозефина вытерла лоб, тяжело вздохнула. Отведя взгляд, она посмотрела вдаль, на дорогу, и проронила, словно говоря и не с Лиамом: — Сегодня так жарко, голова кружится, — чуть замялась она. До того Жозефина стояла на ногах неуверенно, качалась, колени ее подгибались — Лиам знал, так бывает с пьяными, видел шатающегося Паркера, еле тащащегося домой. На берегу говорили, что он пристрастен к элю — Лиам такое не пробовал, но, видя крестьянина таким шумным и странно икающим, еле способного связать пару слов, не слишком уж и хотелось пить что-то, чье название ещё и похоже на какое-то странное имя. Юноша только недавно узнал, что от усталости люди тоже способны качаться и падать без сил — до того деревенские, идя домой, настолько измотаны не были. — Наверное, стоило мне сразу идти домой... Чувствую, уже и не встану... Вновь она привалилась к кромке моста, закрывая уставшие глаза. Лиам видел, как тяжело его целительнице, как нужен сейчас ей покой. Он... Хотел бы помочь, желал бы спасти от зноя, удушья... — Может... — проговорил юноша несмело, поняв вдруг, какая мысль зародилась в сознании. Безумная, непристойная. С которой Жозефина никогда не будет согласна, которую отвергнет, только услышав, поняв, к чему станет клонить водяной, что предлагать... — Может, останетесь здесь? — поймав на себе недоуменный взгляд, Лиам поспешил добавить. — Нет, ничего не подумайте, просто... Как же идти по лесу, когда и на ногах не стоишь? Ведь это опасно, можно попасть в беду, пораниться, повредиться... Она удивлённо взглянула на Лиама, прижав вдруг ладонь к груди. Вновь покраснев, Жозефина чуть отвернулась, робко проронив: — Мне... мне так приятно твое волнение, правда... Не знаю, что и сказать... — она протянула ладонь, как делала это и прежде, призвая Лиама подплыть ближе. Юноша потянулся к ней, коснулся точеных пальцев своей бледной рукой. Женщина чуть вздрогнула, ощутив прохладу кожи, такую живительную, нужную, переплела их пальцы, поддалась вперёд, слегка наклонившись. — Я бы... могла остаться ненадолго. Если побудешь со мной. Сама она трепетала всякий раз, когда так близко находилась с ним рядом. Жозефина ещё боялась и думала, что поступает нехорошо, поддаваясь своим влечениям, тонет в страсти, падая в чужие объятия. Она не должна, ей не стоит — возвышенный мираж для нее не пара. Он — испытание, соблазн и радость, которую грешница должна избегать. Терпеть, не заглядываться, не позволять. Даже если он сам так зовёт и просит, так готов быть для нее спасением. От тоски, от одиночества. От тяжести работы и безразличия Всевышнего к ее судьбе. От рыжей девчонки, от конторщика, явно желающего лишь провести. И от самой себя, что теряется, не зная, что дозволено ей, к что себе запретить. Ведь Лиама она себя запрещать впредь не хочет... Юноша подтягивается на руках, цепляясь за берет, садится рядом — когда он так делает, женщине по привычке сначала хочется чуть отшатнуться, а уже после прильнуть только крепче, обвить шею руками, прижаться к нему, упоенно и пьяно вдыхать запах реки, перебирать белые волосы. Она ведь сначала страшилась его, водяного, который только и грезит, как утянуть бесстыдную душу на дно, потопить, заклеймить, опорочить. Задушить и замучить. Но Лиам ведь одно и делает, что радость ей дарит наедине, успокоение... Рядом садится, хвост в воду с шелестом окунает, брызгают серебристые капли, хрустально целуют, по щекам осыпаясь, задевая ресницы. Рядом с Лиамом хочется так упасть и не подниматься, хочется лечь, ему на плечо голову опустив, чтобы он приласкал, обогрел, на небо смотреть и совсем не думать. Желается так забыться, раствориться в чем-то прекрасном, в лучах солнца и свете радуги, с ним вместе куда-то исчезнуть, сбежать... Это так неразумно и глупо, что даже смешно становится. Жозефина невольно улыбается, гладя его по щеке и думая, как было бы весело: вдруг бросить Тотспел, оставить дом и ринуться, никому неизвестной, далеко-далеко, впрыгнуть в поезд, в последний вагон, с грохотом хлопнуть дверью... Конечно, это все неправда, конечно, только глупые мечты... Жозефина бы не бросила тех, кому жизнь отдавала, за кого сердце болело, кому должна и обязана, просто... Ведь представить всего на мгновение она может? Позволено ей придумать что-то такое невероятное, невозможное, для себя одной, чтобы не делить, не рассказывать? Чтобы не смели ее судить, порицать. В чем вина ее, в чем пригрешение — доброты честной хотеть, незапятнанной, искренней? Сердце терзать перестать, покоя найти рядом с кем-то, кто ласков будет, кто примет? Одного ведь хочет целительница — без осуждения, без вины жить, камень с совести сбросить, его не тянуть за собой, стирая в кровь шею, веревкой обмотанную, израненную. Жозефина тащит это бремя, сколько себя только знает — вечно она неправа, постоянно виновна, кому-то должна, исполнять что-то обязана. Нет ей покоя, нет радости — все для других, ничего себе. Лиам сидит рядом, так близко, почти ненастоящий, изнутри светящийся. Жозефина к нему руки тянет, насмотреться не может — любуется. По лицу его гладит, едва прикасается. Дрожит от какого-то предвкушения, ожидания. Хочется ей к нему прильнуть, раствориться. Расплакаться — в глазах вдруг защипало. Он так прикрывает веки, что внутри все сворачивается, падает и тянет от потребности, от желания. Руки дрожат, в горле скребёт — Жозефина чувствует, как голова ее опять кружится, а рассудок туманится, пригретый солнцем, обвитый запахом жаркого красного вечера и шелестом волн, цветом прекрасной кувшинки. Околдовывает, завораживает. Жозефина себя теряет, когда так засматривается, когда ей хочется так рассыпаться перед ним, раствориться. К себе его тянет, в волосах топя пальцы, — она не думала, что способна быть столь развязной, порочной и смелой, чтобы самой целовать. В губы дышит ему, а дальше решиться не может — боится. Что-то окатывает, изнутри жжет — стыд и вина захватили целительницу, думать заставили, как Всевышний на нее смотрит, как осуждает всякий раз, когда она страсти своей уступает, позволяет собой завладеть и поддаться. Слабая и безвольная — как силен для нее этот соблазн, как желанен, что стеснение на миг пропасть может. Это все неверные чувства — Жозефина не знает наверняка, ещё сомневается. Поддается ли она пороку с прекрасным духом воды, пачкает ли его? Пора ли остановиться, себя в руки взять, не поздно ли? Нужно ли? Всевышний неустанно бдит, знает каждый ее шаг, каждую мысль. Как от них отказаться, как заставить себя? Заставлять ли? — Прости, мне не стоило... — отстраняется целительница, опять густо краснея. Руки убирает и отворачивается, голову опускает. — Не знаю, что нашло на меня, правда... Помутнение. Я, должно быть, и сама нездорова, рассудок меня оставляет... Она роняет в ладони лицо, смотреть вдруг не смеет, теряется. Лиам понять не может: в чем дело, что вдруг стряслось? До этого сама поцелуя просила, на коленях стоя, тоже что-то про болезнь говоря, сумасшествие. А теперь вот не смеет, уже какой раз отстраняясь, и так пугается, словно совершила какое-то злодеяние, в котором теперь раскаивается. Не кажется целительница безумной — Лиам видел таких давно, когда жил далеко от Тотспела, ещё в детстве запомнил лица сошедших с ума, после шторма привязанных к мачте, рвущихся спрыгнуть в воду. Матушка поспешно тогда за собой утянула, смотреть запретила, сказав о повредившихся разумом моряках. Нечего их жалеть — конец их предрешен, известен. Лиам хотел узнать, почему они так ведут себя, отчего кричат и зовут кого-то, явно не видя наблюдателей, но Маргарет только ругалась. Не хотела рассказывать, отвечать. Так юноша полностью и не понял, отчего те несчастные потеряли рассудок. Но целительница его точно в себе, только чем-то очень взволнована. Вся дрожит, переживает. Руками голову обхватила, трясется, что-то несвязно шепча. Слезы по щекам ее катятся, разбиваются о пальцы, из глаз лучистых льются. Покраснела Жозефина, потом побледнела, себя обняла за плечи, стала раскачиваться, нервно задыхаясь от всхлипов. Лиам не знал, что и делать, как помочь ей, утешить? Почему так несчастна целительница, что так гложет ее, терзает? Никогда ещё юноше не приходилось спасать человека от слез, не знал он, с чего начать, как успокоить? Протянуть ли к ней руки, стоит ли? Испугается, лишь сильнее расстроится? — Вам страшно отчего-то?.. — проговорил Лиам чуть слышно, еле трогая пальцами цветочки ириса. Голубые крупинки задевали фаланги, путались, обрывались. Юноша тоже нервничал, боялся лишь больше обидеть, ранить. — Чем вам помочь? Может, я в силах сделать хоть что-то — только скажите! — Я... я не могу, не должна!.. — шептала Жозефина бессвязно, мотая головой. Шляпка опала назад, ослаб узел, она успела растрепать прическу, пряди волос ссыпались по спине, упали на плечи. — Что такое со мной, Лиам? Себя не понимаю, путаюсь!.. Самой себя боюсь, не знаю, как правильно! Что творю такое? Точно с ума сошла... Лиам к ней сам руку несмело протягивает, думает, как бы хуже не сделать. Он совершенно сбит с толку, понять не может, что такое вдруг сделалось, чтобы целительница могла расплакаться. Он знал, что Жозефина чувствительна, хотя со стороны и не скажешь — она бывала строга, резка и очень порой критична, особенно когда речь шла о ее служанке, — знал, как она сердобольна, за каждого больного сердце ее страдает. Ещё она набожна — почему-то все люди страшатся кары Всевышнего. Лиам не мог до конца понять, какое наказание может послать на людей кто-то, кого они даже не видят, пусть и свято верят в Его божественную волю. Жозефина, казалось, боялась получить нагоняй от Всевышнего, как Лиам когда-то от матушки. В детстве ему было ужас как страшно, когда после шалости, намеренной или нечаянной, он ждал ее недовольства. Маргарет всегда была безразлична, отчитывала его, смотря сверху вниз, словно прибивая к земле и размазывая. Лиам опускал глаза, а после ревел навзрыд, спрятавшись в тени камней. Это было давно, так, что все слезы уже много раз вымылись. Теперь Лиаму думалось, она чувствует что-то похожее... Не угодила Всевышнему — Ему почему-то не хочется для своей послушницы счастья, Он волен ее лишь наказывать, заставлять виниться и каяться, словно и нет ничего хорошего, за что можно было бы похвалить целительницу, благодарность ей подарить. Наверное, Лиам не имел права рассуждать о подобных вещах — в конце концов, кто он? — тварь из пруда — чтобы судить об устройстве жизни надводных созданий. Он почти ничего не знает, только додумывает, почувствовать старается — всего-то жалкие попытки проникнуться к людям участием, постараться понять. Особенно, когда его целительница так расстроена. Она вцепляется в руку Лиама крепко, словно ища в ней спасения — чтобы держал, чтобы не дал оступиться, провалиться в темноту, под ноги осуждению, ненависти. Стыду за собственную сущность, испорченную, за развязность и похоть, за то, что не смеет до сих пор она, но пылает, только ему прикоснуться чуть стоит, дотронуться, а Жозефина уже вся дрожит и горит, покраснев, плакать готова и улыбаться блаженно. Это нездоровое состояние — женщина ещё не бывала в подобном. Настолько ярко и пугающе неясно, непонятно. Когда колотит озноб, а после обсыпает горячим градом, по шее, спине бьёт и в груди что-то колет, взрывается. Воздуха не хватает мучительно, болезненно давит внутри, голова идёт кругом. Это Всевышний наказывает, одуматься призывает, покаяться. Говорит словно: позже поплачешь ещё, сокрушаться станешь. Сейчас не отступишь — поплатишься. Это разумно, Он так предостеречь, спасти хочет, только вот... Целительница от спасения его все увереннее отрекается... Она уже не хочет, но так боится. Всегда была угодна, всегда послушная и правильная, с детства себя заставляла. Чем старше становилась, тем больше пороков внутри открывалось, тем больше неправильных мыслей, мечтаний. Вкусила уже тот плод, яд, поддалась — как же можно после с постностью жизни смиряться, как отказаться, отречься, когда он смотрит встревоженно, помочь искренне хочет... Сладкая, милая ее казнь. Отравленная, такая дурманящая. Как можно отдавать тебя за мнимое счастье где-то там, в вечности, когда земная жизнь без тебя камнем тяжёлым становится? — Какие холодные у тебе руки... — шепчет целительница, ладонь его к щеке прижимая, лаская пальцы, поглаживая. Нежные, добрые. С чужеродными перетяжками, сначала пугающие. К коже его губами льнет Жозефина, нежа, любя. — А ведь сейчас лето, почему? Ты тоже нездоров, да? Хочешь, я дам тебе что-нибудь, чтобы согреться? У меня есть сушёная мелисса, ее можно растолочь, заварить... Лилит никогда не умела сделать чай правильно... Ах, что я говорю, какие глупости... Обними меня, Лиам... Мне кажется, я умираю... К чему она это сказала? Зачем? Чтобы жалеть начал, заботиться бросился, прощать? Хочет к себе снисхождения, участия? Жозефина уже ничего не знает, не понимает себя, теряет. Но ей чувствуется, как необходим живительный холод, хочется, чтобы он ее обуял, забрал, погасил воспалённый рассудок. Потушил, остудил, из безумия вытащил. Она только ощущает, глаза закрыв, как прохладнее вдруг становится, как ее за талию обхватывают, притягивают ближе, к плечу прижимают. Сама она руками цепляется, как помешанная, ногтями нежную кожу юноши раздирает, царапает, только бы ближе быть, чтобы не оттолкнул, не исчез. Обнаженная его грудь вздымается, чувствует целительница, как прекрасно ей вот так, рядом, как смущающе приятно, неправильно, но как же желанно... Лечь с ним рядом ей хочется. Чтобы делал с целительницей, что пожелает. Пусть обнимает, целует, пусть любую боль причинит, изобъет, удушит, на дно за собой утянет — ей будет вечным раем каждое из мучений. Пусть только не покидает, страдать заставляет, страсть воспаляет, слезы проливать принуждает. Только пусть рядом будет — у Жозефины ведь сердце не выдержит, если он вдруг сбежит, исчезнет. Это все неправда, конечно, Жозефина ведь знает — добрый, участливый речной принц, ангела прекраснее, милосерднее, волшебнее нитварного света, добр к ней и нежен, не позволит с целительницей грубости, он... Он ведь не способен на жестокость, совершенно, в любом проявлении — сама Жозефина себя истязает, боится собственных чувств. Ведь как это, невозможно подобное с ней — влюбиться, не может госпожа Солсбери потеряться, в нитях собственного сердца заплутать, закрутиться. Она ведь всегда трезва, никогда не бывает пьяной, не понимает, в чем прелесть — коленей не чувствовать и шататься, кружиться, танцуя. Страшно голову потерять, но так теперь хочется.. Всевышний уберечь ведь старается, а она... В другом отныне нуждается. Разве может она своего — своего, как же пленительно было так думать о нем; — водяного на спасение променять?.. Разве не стоят вечные муки его таких прикосновений? Лиам к себе ее притягивает, голову обхватив, растрепав волосы. Что-то из прически ее выпало, в пальцах оставшись. Зажав в кулаке неведомый предмет, юноша лицо ее целовал и нежил, слезы губами стирая. Испугался он, когда о смерти заговорила целительница — это ведь страшно, пугающе. Лиам помнил, как гибель ужасна, как она немилостива, со всей жестокостью раздирает. Конечно, для старости смерть — отдохновение, благо, она приходит тихо и уносит за собой жизнь безмолвно, увалакивает, затопляя в кружевном бирюзовом иле. Никто может и не заметить, нет криков и стонов — почти ничего. Небольшой сноп пузырей, пенных, прозрачных. Другая же смерть уродлива и крива, она распарывает изнутри — так добровольно за ней не идут, не позволяют собой завладеть. Она со всего маху сама на острогу насаживает, прокручивая, кричать заставляя, резаться. Мучиться, вопить, умолять. Ведь нельзя умереть вот так просто, самому по себе, когда силы ещё не иссякли. Гарпуном, крюками, заточенными, блестящими, цепляет за плоть смерть, куски вырывая, выпарывая. Тело потом — тяжёлый мясистый камень, на дно опускается, обвитый скорбным прощанием пополам с хрустом костей и неверием. И, наверное, запахом — жёстким, как те крючья, невыносимо удушливым. Искаверканым, безобразным. Целительница его дышит жизнью, с ресниц ее опадают искры, настоящие, яркие. По коже бледной стекают — Лиам лицо ее трогал, на пальцах следы оставались. Жозефина говорила, смущаясь, о средствах, какими дамы пользуются, чтобы казаться милее, чем есть. Лиам опять не понял. Госпожа Солсбери была красива в самый первый день, как он ее заметил. Когда она наклонилась, чтобы собрать капельки жемчуга с листа, когда испуганно оборачивалась. И когда говорила с ним, оставалась, рядом сидела, о чем-то рассказывала. Вот же ее красота — настоящая, неподдельная. Для чего же ещё что-то, рисовать сверху, стараться изобразить? Да, целительница его — не юная девушка, Лиам прекрасно знал это. Жители, проходившие по мосту, называли ее «старой девой», что юноша тоже не мог для себя объяснить. Как же это? Девы — прекрасные, юные, они как наяды, у водяных про них ходят легенды. Думается, от возвышенных и чистых существ ведётся их род, гордый и величественный, гораздо достойнее наземных созданий. Как дева может быть старой, когда они вечно юны, беззаботны, свежи, словно струя горной воды? Что-то не совпадало. Да и причем тут была целительница? Спросить ее саму Лиам не смел, чувствовал — слова эти будут обидными, таким голосом их говорили, что ясно было — ни разу это не похвала. В чем же стара Жозефина? Конечно, Лиам знал, столько смотря за людьми, что все они различны: кто-то маленький и прыткий, кто-то — грузный, неповоротливый. Все лица их разные, этим похожи они на подводных созданий. Однако... понять он не мог, как ни пробовал. Его матушку вот уже не назвать молодой — она живёт так давно, на земле прошло три столетия. Скоро закат ее — не живут все же духи вечно, забирает их смерть, превращая в шипящую пену. Без боли, страданий — растворяются, в воде пропадая. Маргарет могла бы иметь большую семью, у Лиама было бы много братьев с сестрами... Здоровье ее не жалело — все рыбки рождались слабенькими, умирали ещё в младенчестве. Может, матушку старой девой назвать ещё можно, но вот... — Что вы такое говорите, — прижимая Жозефину к себе, спрашивал юноша. По волосам продолжал ее гладить — вновь из них что-то выпало. — Зачем же вам умирать, когда жизнь так прекрасна? Неужели вас больше ничего не способно обрадовать? Она нервно усмехнулась, чуть всхлипнув, крепче лишь обняла. Вновь посмотрев на Лиама, женщина решилась сознаться. Она бы не сказала того, что собралась доверить своему наваждению, даже в церкви, даже на исповеди при священнике. Солнце в спину светило ему, розовый силуэт, добрый, ласковый, сколько тепла подарил ее измученной душе один уже взгляд, всего улыбка. Жозефина запуталась, заплелась нечаянно в острых сетях, зацепилась и теперь ранится, безнадежно стараясь вырваться. Может... милое наваждение, сердечнее ангела, добрее и милосерднее самого Всевышнего, посоветует ей, как лучше? Что сделать, как поступить? Она ему посмеет плакаться, жаловаться, как неспокойно целительнице, как тревожно. Возможно, ее послушают, может, своими добрыми пальцами Лиам ее освободит, выпустит?.. — Знаешь, я чувствую... — заговорила она несмело, руку его к себе прижимая. Гладила по фалангам, чуть задевала ногтями. Узел монтоньерки дышать не давал, потянуть за него хотелось, ослабить. Но двигаться не хотелось — устроилась рядом с Лиамом, так приятно, к плечу его прислонившись, левой рукой за спину обнимя. Слишком было целительнице хорошо в тот момент, чтобы рушить, ломать свою грезу, —... как и сказать лучше, не знаю... Сейчас, погоди... — Лиам не смел перебить, ждал, смотря, как женщина пальцы их переплетает, сжимает крепко своей тонкой и бледной ладонью. Изящной, красивой. — Ощущал ты когда-нибудь, словно под вечным надзором находишься? Следят за тобой будто, но не тысяча глаз отовсюду, а один — каждый твой промах заметят, любую ошибку учтут? Видят словно, что и на душе, и в мыслях творится, порицают за одну уже идею, за желание, которое сам даже понять до конца не умеешь? Это, наверное, покажется тебе странным... Она замолчала, прикрыв глаза. Солнечный свет уходящего дня распускал всполохи искр в волосах Жозефины, по подбородку струился, блестя в камне брошки, на пуговицах ее платья. Жаркий и долгий вечер утомил целительницу, измотал. Ворот душил ее — часто вздыхала Жозефина, рвано опадала грудь, губы слипались, искали воздуха. Лиаму ее освободить захотелось, помочь и утешить. — Нет, напротив, — ответил он, перебирая пальцами свободной руки украшение, выпавшее из волос Жозефины. Металлические и длинные палочки — чем-то похожи на гвозди, какие когда-то уронил в пруд один из крестьян. С целым ящиком инструментов впридачу. Все уж давно заржавело. Лиам тогда порезался, и неслабо — о такую железную, блестящую пластину с ручками — у нее были зубы, как у настоящей хищной рыбы! Сверстники Лиама таких в море раньше дразнили, физиономии корчили, а после от них уплввали, смеясь. Веселье и опасность, как бы за хвост не тяпнули. Юноше было жаль несчастных созданий, над которыми издевались забавы ради. — Матушка всегда говорила, что от людей одни беды, запрещала на них смотреть. А я вот не слушался. За меня взялась Лола — она хорошая, правда, но слишком ответственная, хотя сторожить меня ее никто и не ставил. Она постоянно хочет меня поучать — будто я сам не знаю, что нельзя появляться в пруду и наблюдать за наземными. Раньше я очень боялся прогневить и расстроить матушку — она бывала очень строга, но со временем... Она не злится на меня впредь так, как бывало, а я уже не боюсь услышать от нее нравоучений. Простите, наверное, это не совсем одинаково... Лиам смешался. Кажется, его история со словами целительницы не схожа. Явно она говорит о чем-то более значимом, важном. Ведь за ней наблюдает сам Всевышний, хочет ее воспитать себе же на радость, пристыдить и заставить каяться, а он... Просто нелюбимый сын Маргарет, которая уже и ругаться на него перестала — изредка только вспомнит, когда Лиам вновь что-нибудь учудит. А так холодная, безразличная. Лиаму вовсе не жаль — любви матушки ему все равно больше не выпросить. — Да-да, я вижу, ты понимаешь меня, — быстро закивала Жозефина, вдруг обрадованная тем, что ее... услышали, печаль старались разделить, добрым словом поддержали. Прижав ладонь водяного к сердцу, она продолжила торопливо, словно боясь шанс упустить, поделиться наконец, сердечный ответ получить. Она почти с мольбой смотрела, в глазах ее, серых и чистых, столько грусти плескалось, такой живой и горячей. Измучена целительница, несчастна — неволит ее сама жизнь, столько запретов вокруг нее стеной колодца обвились, самой не выбраться. — Понимаешь, Лиам, меня... Ждёт отсроченное наказание. Каждому после смерти оно назначено, воздается за грехи земные, за неповиновение, а я... Так теперь злюсь на Него, но и боюсь не меньше. Он ведь все-все видит, запоминает, каждый мой шаг у Него в памяти, в глазах отражен. Собственные мысли мне не принадлежат — Ему известно наперед то, чего я ещё не представила. Оттого я и страшусь... Знаю, не должна, мне запретно, но как перестать? Она было опять хотела расплакаться, отвернуться, но Лиам перехватил лицо целительницы, обнял ладонями, не позволяя отвести глаза. Солнце закатом струилось по ней, такой беззащитной, открытой, как обнаженная рана. Ее только тронь чуть нечаянно — дёрнется и отпрянет. — Я ведь всегда... кары ждала за содеянное, боялась... Да и сейчас боюсь не меньше, но... Мне тебя больше хочется, чем спасения... Он ведь защитить только хочет, знает Всевышний, как правильнее и лучше, как жить на земле, чтобы после не сожалеть, а я... Сожалеть горько буду, если вот так не... Засмотрелась вновь Жозефина, с поцелуем прильнула, сердцем чувствуя — этого хочет, сейчас, для себя одной. Что бы Всевышний не говорил, как бы повернуть назад не приказывал. Она .. муки выберет, вот такие, сладкие, нежные, какие ей взаимностью отвечают, в ответ целуя, с желанием, с мягкостью и заботой. Так, что пальцы сильнее в него только вцепляются, тянут, наверное, боль причиняя... Падать выберет целительница, до того и не бывшая праведной, в грехе утопать, волосы его перебирая, травинки и листья из них вынимая. Ведь любовь для Жозефины впредь — лекарство и опиум. Кажется, здоровью от него только польза, отрада для сердца, успокоение. Всевышнему же знать лучше, как можно ему перечить? Ему виднее — травит себя Жозефина, зависима, один вред от любви ей будет. Как остановиться, перестать ласку его принимать, как не пить тот порошок, ту сладкую гадость, какую сама себе выписала? Особенно, когда так с жаждой, с охотой боязливой, несмелой губы ласкают, холодом влажным баюкая, в лоб так целуют, успокаивая, глаза закрыть заставляя? Когда так на ухо шепчут о нежности, можно разве отпрянуть? Жозефина отравится... — Разве Всевышний может выбрать, кого вам любить и что чувствовать? — спросил Лиам, поглаживая шею женщины сквозь платье. Узел шляпки, так и неразвязанный, оттягивал, в горло врезался. Юноше хотелось потянуть за краешек, увидеть, как ослабляются ленты, распускаются, опадают. — Разве так можно? Это ведь несправедливо. Вы живая — что в этом зазорного? Всем живым любви хочется, это правильно. Если Всевышний вам запрещает, то... — Лиам наклонился ещё ниже, чтобы сказать совсем тихо, сам немного боясь своей дерзости, — может, не слушать Его?.. — Что ты такое говоришь, Лиам... — ответила Жозефина испуганно, но отстраниться не сумела. Сама ведь чувствовала: да. Уже отвернулась, не смотрит, не слушается. Просто .. это ведь трудно — вслух согласиться. А Лиам как мысли ее прочитал, словно сам Всевышний, его посыльный — точно и правда везде Его глаза, отовсюду следят, наблюдают. Его сама Жозефина тянет на дно за собой, со своей любовью желанным грузом. Щекой она чувствовала, как юноша к ней лицом прижимается, носом вдоль скулы проводит. Дыхание его опаляло, шею ласкали пальцы. Хотелось, чтобы он ей помог, воротник расстегнул, брошку злополучную вырвал — дышать, наконец, позволил. — Как же можно... Как же можно столь добрым быть, столь проницательным и участливым... Рядом с ней... Она ведь растает, поддастся, в собственных чувствах пропав. Опьянев. И Всевышний не уберёг, послушницу собственную отговорить, запугать не сумел. Будет печальной ее любовь, сердце ведь разорвет, распотрошит ненарочно. Жозефина привязаться боится, не знает — как это, чтобы взаимно любили, вот и прячется, опасаясь. Думала, так спокойнее будет ей — лишь сильней натерпелась, измучилась. Она уже и не знала, как отпрянуть, как закрыться, не слушать. То ли голову солнце напекло так сильно, то ли искусительные речи водяного сердце околдовали, совершенно в плен свой жаркий похитили, уволокли — вновь прильнула к юноше Жозефина, стала в шею его целовать, куда только способна была дотянуться, губами дрожащими падала. Рвано дышала, всхлипы новые подавляя, пальцами спину царапала. Что вдруг случилось с ними, как вышло, что Жозефина за собой его на траву утянула, сама ослабла, в руках Лиама утопая? Белые блики в глазах ее таяли, беспокойными точками рассыпались. А на душе вдруг отчего-то так радостно стало, плакать перехотелось. Точно блажная — Жозефина смеялась, помешанная, веселилась, на облака сквозь ресницы смотря. Трава ей в волосы заплелась, в кляксах ириса потонули русые пряди. — Всевышнего не слушаться, скажешь тоже... — отвечала она с придыханием, Лиама волосы перебирая. Он над целительницей нависал мягким туманом, белесым, прекрасным. По лбу так бережно гладил. — Может, и прав ты, но... Меня ведь за это совсем не похвалят на том свете, хотя... Мне уже все равно... Жозефина умолкла, застыла. К себе водяного притянула, в плечо ему носом уткнувшись. Цветами ириса пахло, свежей, нагретой за день травой. Она уже ничего не понимала, не знала. Чувствовала одно: хорошо ей сейчас, приятно. Так, что и адские муки после стерпеть будет радостью. Это плата ее, ведь Всевышний никогда просто так счастливой быть не позволит. Отец всегда говорил, что люди грешны по своей сути, не могут они без соблазнов — каждый однажды споткнется. Жозефина чувствует — она падает, вниз со свистом уносится. Сама же толкнуться сильнее желает, с разбега прыгнуть. Словно веревки вдруг спали, до того тершие руки, обернувшие шею и талию. В каждом вздохе, в каждом поцелуе, отобранном у нравственной чистоты, ближе целительница к преисподне. Растворяется, размокает, тлеет — а ей почему-то уже не так страшно теперь. Она знает — все равно ждёт конец, не способна она вознестись, быть ко Всевышнему ближе. Зачем?.. Она... на земле совершенно несчастна, чтобы бежать к звёздному склону, мечтать, что в блестящий песок вечности погрузиться сумеет, в радугу, словно в платок, обернуться, обняться... Одной... Среди праведниц, не видавших мирской радости... А Лиам... Крепко ее обнимает, сквозь платье руки его мокрые чувствуются, гладит он несмело, корсет прощупывая. Рядом с ним и плакать, и смеяться способна, не стыдясь, не боясь осуждения. Лиам ее утешит, помочь постарается — в этом ли не любовь, какой так она опасалась, от которой бежала, а так горела, мечтая? Ладони его перехватила целительница, завладела, к шее своей потянула и, не вставая, прошептала чуть слышно: — Помоги мне, сними... Дышать не могу, ворот жмёт... Пожалуйста. У Лиама руки не слушались, когда он наконец решился и ту проклятую ленточку на шее ее развязал. Пальцами неловко камею расстегивал, путался — понять все не мог, как к украшению подступиться, как отсоединить его правильно. А Жозефина все смеялась, смотрела умильно, будто Лиам делал что-то забавное. Ему, наверное, не стоило, но рук уже не хватало, пальцы соскальзывали, а вредная брошка отцепляться все не желала. Лиам наклонился совсем низко, к шее припал так внезапно, что Жозефина удивлённо вздохнула, блаженно глаза закатив. И ощутила, как юноша стал камею зубами откреплять, зажим ослаблять, вытаскивать из ткани иголку, кожу тонкую задевая. Целительница оторопела, столько мурашек по ней вдруг прошлось, так резко ее вновь жаром ополоснуло. Щеки вновь заалели, дыхание сбилось. Глупость какую-то захотелось вдруг сотворить. Такую, на которую ни в жизнь бы не решилась, никогда бы не пошла, не осмелилась. А сейчас она, кажется, на все пойти может, только бы дольше собственным опиумом травиться, здравый разум теряя. За голову обхватила его Жозефина, наклониться лишь ближе зовя. Лиам ей в шею уткнулся, губами приник, капли любви оставляя. По груди пальцы его вдруг нечаянно прошлись, целительницу заставляя тяжело простонать и тут же язык прикусить, умолкнуть. Себя пристыдить. Это слишком поспешно.. не надо... Не так скоро. Остановись, Жозефина, так... не должно быть между ними, нельзя торопиться со своей страстью, как бы она не жгла, не колола, от платья зовя избавиться. Она мальчишку развратит, испортит такими своими жаждами, сама от спасения отказалась, и чужую судьбу запятнать решила... После. Нет, не сейчас... — Простите, — отстранившись, мягко толкаемый чужими руками, отозвался Лиам, вынимая изо рта украшение. У него самого сердце находилось в неясном вихре, каком-то чужом, совсем новом. Толкнуло его что-то, какая-то сила, припасть к ней, призывала ласкать и гладить. Лиам себя одернул — целительница не одобрила, сама смутилась, голову в сторону отвернув, а цветах синих растаяв. Чуть замявшись, он опустил глаза, смущённо проговорив: — Я сам и не понял, я... обычно все, что руками не получается, зубами делать привык, извините. — Нестрашно, — кивнула Жозефина, с земли приподнявшись, опять руки его перехватывая, вдоль коленей, голеней своих вести заставляя. Дойти до обуви, в какой устали за день ноги, на шнурках остановиться. — Лучше вот, может, и здесь мне поможешь? Вижу, у тебе хорошо выходит с одеждой расправляться. Лиам кивнул, начал с туфлями ее возиться, не совсем понимая, к чему клонит целительница, что сделать хочет. Самому юноше это было так ново — касаться человека, смотреть так близко, видеть, насколько они отличаются, и насколько в то же время похожи. Столько новых чувств: прикосновения к ее одежде, гладкие пуговицы, ажурная брошь, кожаные ботинки, чуть облепленные землёй. Лиам по каблуку несильно постукал пальцем, убедиться чтобы, так же звучит, звонко и четко. Никто более подобной обуви не носил — Лиам не слышал. Тепло целительницы, горячая кровь, ноги, запутавшиеся в ворохе ткани, какую Лиам несмело откидывал, прикоснуться чтобы бережно... Благословением была эта близость, сокровенная тайна, их общий секрет и безумство... Дотронуться до человека! Счастье, которым его наградили, позволили. Трепетно, заботливо Лиам вдоль голени ее гладил пальцами, прощупывая косточку ступни, касаясь колена сквозь платье. Жозефина дрожала, глаза закрыв, столь жест этот был интимен, так непривычен. Ее так не трогали, нежно по ногам не оглаживали. В сердце касания плавные страсть воспаляли, желание ближе быть, прильнуть крепче и жарче. Дрожа, Жозефина призналась: — Лиам, я... одну странную вещь сделать хотела бы. Можно? Лиам не сразу понял, что целительница имела ввиду. Она подсела поближе, на край, из сумки что-то достала, юбку вверх подобрав, чем-то ее зажала, укоротив, и вдруг ноги в воду опустила — они потонули в блестящей ряске по колено, тут же облепившись травой. Чуть поболтав ими, взбаламутив гладь пруда, Жозефина подняла яркий всплеск, хрустальной пучиной взорвавшийся в воздухе, подхваченный алым теплом уходящего вечера. В розовых искрах потерялась она, вновь невольно смеялась, на лице капли радости своей чувствуя: — Знаешь, мой отец ведь был священником. Постоянно мне все запрещал. «Достойные леди так себя не ведут, Жозефина!» — так он мне говорил, когда я хотела бегать с соседками, в догонялки играть и в речке купаться. Всем можно было, а я... Я ведь была прилежная — что скажут, то сделаю, не посмею противиться. Послушной была, не перечила. Думала, так жизнь спокойнее будет, без страстей и мучений. А ведь лишь больше их оказалось — уберечься вот не сумела. Чувствую себя теперь школьницей, сбежавшей с уроков.       На свидание. Целоваться за яблоней с мальчиком. Втайне от строгих родителей. Зная, что после и получит ремня.       Ей говорить хотелось, видеть, как Лиам внимает, понимает ее, слушает. Разделяет воспоминания, как Жозефина сама делала, его истории с упоением запоминая. Она понимала — ненадолго это ее вдохновение, душевный подъем, заставивший стыд позабыть, рассуждения здравые. Куда-то себя отпустить, развязаться. Она отрезвеет ещё, наутро вспомнит, как вела себя рядом со своей грезой порочно, почти преступно, как неприлично платье задирала, прикалывала, шелковые чулки стягивая, туфли в сторону отставляя. Совершенно прическу растрепывая, шпильки пряча в темноту шляпных лент. Ещё припомнится ей на исповеди, перед самим Всевышним, у распятия над кроватью, каждый поцелуй, какой она выпросила, какой сама подарила, касания добрые, природу греховную возбуждающие. Свое же влечение, какое платье расстегнуть зовёт, натуру пропащую освобождая пред ним — за все воздастся Жозефине, совесть ещё загложет. Но не сейчас, нет. Сейчас... Она Лиама за шею сама обхватывает, вдруг вперёд подаётся и падает. Прямо в воду. Нарочно. Сама же того пожелав. Холодно Жозефине становится, по пояс окунается она. Ноги на миг немеют, колет их тысячью маленьких звёздочек, зудящих, лучами изнутри пробивающих, жгучих. Сводит ступни, дно не способны прощупать, липнет к бёдрам подол, оплетается ткань, словно водоросли, тяжёлая, все набухая, нижние юбки за собой утягивая. А Жозефина смеётся, на шее водяного повиснув, чувствуя руки его на спине, как он к себе прижимает — испугался ведь, не ожидал. — Осторожно! Что же вы делаете... — вскрикнул Лиам, к себе целительницу притянув. Он в краткий миг успел вообразить, словно она утонуть способна, так вот в воду упав, захлебнуться, не всплыть. Жозефина ведь прежде пруда боялась, торопливо по мостику шла, подойти не смела — думала, на дно водяной утянет, погубит. А сейчас вот сама к нему спустилась, одежду вымочила. Платье ее распласталось, разлилось, словно хвост диковиной рыбы, колыхалось в воде, Лиама задевая, чуть щекоча подогнутой юбкой. — Вы в порядке? Все хорошо? Давайте, я вынесу вас на берег?.. Тонкий палец к губам его прижался, молчать заставляя. Недоуменно посмотрел на нее Лиам, не понимая такой перемены. Целительница его так близко отныне была, она любовно по щеке опять водяного погладила, улыбнулась ласково, наклоняясь, чтобы уже самой поцеловать. — Тише, Лиам, не нужно так волноваться. Все замечательно, — ответила Жозефина, не разнимая рук. Ей так нравилось быть его ниже, нравилось сквозь намокшее платье его руки чувствовать, то, как крепко юноша ее держит, отпустить точно боясь. Нравилось, как рядом с существом неземным, возвышенным и безгрешным она простой женщиной становится, у которой есть душа и сердце, в которой еще жизнь искрится и не угасли желания, чувства. — Я ведь сказала — странную вещь сделать хотела бы — вот. Видишь, я правду тебе говорила — с ума сошла, что такое придумала! Ненормальная, совсем помешалась... Лиаму виделось все непривычно, ненормально цветным. Словно обострилось зрение, в момент стало яснее, красочнее. Каждую чёрточку лица ее юноша мог запомнить, самое краткое проявление чувств. Платье ее, на горле расстёгнутое, пуговицы блестели. На них, на каждой, виден был кружевной серебристый узор, шея ее, бледная, розовела, вены по ней тонкой голубой струйкой бежали, чуть выпирая. И руки, горячие, ладони спину приятно жгли, ногтями слегка царапая. — Вы уверены? Я слышал, от воды люди заболеть могут — как-то по мосту шел один из крестьян, говорил своему приятелю, местный конторщик так промочил ноги, что после неделю с лихорадкой промучился, все какие-то настойки пил, растирания кипятком делал и горчичники прикладывал. Да вы, наверное, и сами знаете. Мне не хотелось бы... — Даже если и так, оно того точно стоит, — перебила его Жозефина, беря за руку и перекладывая себе на талию. В каком-то заворожении, трансе, упоении, сердечном вдохновении, какое даже в церкви ее не охватывало, смотрела на него целительница и ещё одну дурость сделать решила. Обо всем этом она потом станет жалеть. — Лиам, хочешь... Потанцевать со мной?.. Должно быть, ваши танцы отличаются от тех, какие есть у людей, — да, конечно, они не такие, само собой, но я бы... могла тебе показать. Это несложно. Если не возражаешь... Лиам с готовностью закивал, задрожав. Никогда он и не мечтал, чтобы вот так стоять с человеком рядом, что уж говорить об общем занятии. Ещё и с... настолько особенным для себя человеком, любимым и дорогим, которого беречь хочется, от страхов спасти, избавить. На дно встала Жозефина, чуть отошла — Лиам тут же придержать ее хотел, ведь наверняка боязно ей без твердой опоры под ногами, но целительница лишь улыбнулась, сама к нему руки тяня. — У людей много танцев, в них обычно ведёт мужчина, но... Думаю, мы...можем придумать и что-то своё. Ты же не против? Как мог возражать Лиам, когда целительница мечту ему в руках своих добрых протягивала, так ладони в свои брала бережно, за собой уволакивая. В волосах ее свет разметался, солнце горячее бликами отражалось — глаз отвести водяной не смел, очарованный. Есть в этих людях, которых так ненавидит матушка, что-то своё, волшебное, околдовывающее. Она, конечно, не одобрила бы, узнав, что нелюбимый и отбившийся от рук сын общается с незнакомкой, вокруг нее скользит, берет за руки. Узнает если, в ярости будет, за волосы оттаскает — вернее, нет, этим бы занялась Лола. Она ведь любила побыть воспитательницей. Знала бы Маргарет, что незнакомку свою Лиам ещё целовал, невинно, с желанием к земле прижимал, а она его обнимала — с ума бы сошла, ко дну приковала бы, заточила в одном из гротов, без света оставила. Чтобы не таскался он к людям — любопытство водяных губит. Жозефина прежде, чем к юноше подойти, в реверансе присела, мокрую ткань подобрав, руки в воду чуть опустив, склонилась. На недоуменный взгляд Лиама она ответила, заправляя прядь волос за ухо: — По правилам людям, прежде чем начать танцевать, стоит поклониться друг другу. Так они выражают свое уважение и... к тому же симпатию. Не всегда, конечно, ведь танцевать порой нужно не с тем, с кем хотелось бы, но сейчас... — Жозефина замялась, смущенно заулыбавшись. — Определенно. Лиам поспешил склониться, как делали это и под водой. Обычно отчим так подплывал к Маргарет, занося одну руку за спину — а она была безразлична. Прима так баловалась — она любила воображать себя актрисой, хвасталась, как может высоко подпрыгнуть и крутануться в воздухе, а под конец представления обязательно расправляла подол и кокетливо приседала, заводя одну ножку за другую, при этом благодаря за признательность невидимых зрителей. Лиама это смешило. Но вот сейчас... Юноша глаза чуть прикрыл, выдыхая. Волнение охватило, словно он должен испытание преодолеть, ни за что не допустив ошибки. — Не бойся, это... Просто развлечение, — сказала Жозефина, заметив, как возлюбленный ее растревожился. Хотя и сама она трепетала, переживая. Все же вода была не слишком близкой средой для обычного человека, страшновато ей было оступиться, зацепиться за что-нибудь или пораниться. — Это как игра, хорошо? — Тогда... — оживился Лиам, принимая ее руки в свои. Ладони ее были маленькими, хрупкие бледные пальцы, нагретые красным закатом, сырыми. — Вы играете в водяную, а я — в человека? Женщина рассмеялась, за собой Лиама уводя. Одну руку Жозефина положила юноше на плечо, чуть задев шею, второй — переплела с ним ладони. Шагнув чуть ближе, женщина потянула Лиама в сторону, призывая повернуться с ней вместе. Водяной чувствовал, как ноги ее ото дна отталкиваются, хвостом ощущал колебания волн, ткани одежды. Жозефина показалась ему невысокой, хотя по меркам людей он бы и не сказал — рост был для него не слишком понятной величиной. С собой он сравнивать не решился бы — все же у подобных ему подводных созданий хвост не сравнивался с ногами, сопоставить было бы сложно. Перешагивая из стороны в сторону, Жозефина рисовала что-то наподобие треугольника, — Лиам видел такие в утонувшем учебнике, который уронил случайно вместе с содержимым внезапно прорвавшейся сумки один деревенский мальчишка, бежавший с утра на занятия, — она тянула разворачиваться в определенной последовательности: рядом с мостом, у берега и там, где пруд уходил вдаль, становясь рекой. В той книжке, пока она не размокла, на страницах были нарисованы фигуры, Лиам выводил их на грязном песчаном дне, выкладывал из травинок и веточек. Он прочитал про треугольники, потому что до этого кто-то несколько лет назад уронил в воду ещё и букварь, и юноша выучил письменность наземных созданий. Конечно, под водой такой и не пользовались. Духам реки невдомек было, какой сейчас год и что изучают люди, чем пользуются кроме снастей, убивающих рыбок. Что уж говорить о математике и танцах — свои заботы, куда насущнее человеческих глупостей. — Но как же мне играть водяную без хвоста, Лиам? — улыбнулась ему Жозефина, занося руки за спину и обходя юношу по кругу. Она ещё ступала несмело, несколько раз задев ногой скользкий сияющий плавник и чуть вздрогнув от неожиданности и холода, но уже приноровилась покачиваться так, чтобы это выглядело не слишком нелепо. — Что-то тут не так, не считаешь? Непривычно свободной чувствовала себя Жозефина, по пояс в воде и подле существа неземного, иной природы, раньше казавшегося ей угрозой. Умиротворяюще и спокойно было ей так рядом с ним переступать, за руки то берясь, то опускаясь, делая полукруг. Ни на какой танец, какие бывают на балах и приемах, не походила их дурашливая игра. Так дети обычно в реке купаются, стараясь выглядеть элегантно. Видели бы ее со стороны. — Да, может быть, — пожал плечами Лиам, к себе целительницу притянув. Осмелев, юноша ее к себе прижал, подхватил под колени, рукой за спину придерживая. — Но тогда и мне не притвориться человеком — как же мне быть без ног? Она вскрикнула, когда поняла, что задумал водяной, руками шею его обняла, прислонилась. Без опоры под ногами, одним потоком ведомая, неслась Жозефина в водовороте из брызг и водорослей, цепляя на юбку траву со дна. Красный закат в глазах отражался, когда вдруг слезы брызнули, по щекам заструилась весенней капелью. Задыхаясь от радости, не могла и слова сказать целительница, так сердце вдруг сжалось болезненно, а после как отпустило. Разнежилась Жозефина, успокоилась. Легче ей точно стало, груз с души как свалился, ослабилась та веревка, какая всегда по рукам ее сковывала. — Тогда нам придется что-то изобрести, — отвечала она, проводя пальцами по щеке водяного, любовно и трепетно, вновь любуюсь. — Может, быть рыбкой и человеком по очереди? Качая ее на руках, Лиам млел, сам скользя по кругу. Пруд был слишком мал для их танца, юноша только вошёл во вкус, но уже понимал, что дама его утомилась, так прикладывала она голову, так глаза прикрывала, слепляя веки. Мила и красива была Жозефина, когда спадала с ее лица строгость с печалью, прекрасной выглядела, доверившись и от чувств своих млея. Дорожил ведь ей Лиам, отпускать не желал, радуясь: есть в его жизни счастье, есть которой нравится он взаимно. Он, тварь из пруда — доброй, замечательной, земной женщине, теплой, живой. С руками волшебными и душой чуткой, понимающей, делящей чужую печаль. Она, грешница, от верного пути отказавшаяся, — возвышенному созданию, ангелу, чистой душе, кристальной, как родника поток. — Но вы ведь знаете.. — прошептал Лиам тихо, когда она вновь веки смежила, чуть волосы Жозефины откинув. — ...что люди рыбок обычно ловят? А ещё в ведро с водой садят и домой готовить уносят? Кольцо объятий ее вдруг окрепло, прижалась женщина к нему изо всех сил, чувствуя, как сердце Лиама бьётся, дробь отбивает в груди. Как хорошо на руках ему было — прервать момент не хотелось, уходить никуда, вспоминать, что дела ее ждут и работа, что идти завтра вновь в деревню, что сушить платье, объясняться. Все подождёт, а пока... — Тогда... Я тебя поймала, — рассмеялась она, в лицо Лиаму глядя. — Разве что унести с собой не сумею. Прости, ведра подходящего нет. Не помнила Жозефина, сколько ещё так в объятиях его пролежала, как долго на берегу сидела и сколько раз ещё для поцелуя к себе притянула. Помнила лишь, что все мало ей было, и, оборачиваясь, все наглядеться не могла, чтобы уже в сумерках образ прекрасный в глазах с собой унести. Странная какая-то отныне целительница, стала чудной — радостной и счастливой. Поздно домой приходит, Лилит заставляет не спать, хотя служанка бы уже десятый сон видела, если бы госпожа не заработалась допоздна, не пошла бы по мосту в темноте и не упала бы в воду, а после не заставила платье свое стирать на ночь глядя. Сама вот в ванне греется, отмокает и кожу ещё чем-то душистым вдохновенно намазывает, волосы чешет и улыбается так загадочно, — даже подозрительно! — а Лилит вот работать — с подола ее травинки снимать и какие-то ещё штучки странные. Кружевные, блестящие. Радужные — сережки бы неплохие могли выйти из такой красоты, знать лишь, где такую прелесть ещё отыскать, — острые. На чешую рыбью, правда, смахивают. Где только нацепляла подобное?