Часть 2

Глава 1: Пепел Победы. Магический Лондон пах победой. Терпким дымом фейерверков, сладковатой гнилью разлагающихся цветов у импровизированных мемориалов, дешевым элем, что лился рекой в «Дырявом Котле». Город ликовал, кричал, обнимался. Звуки праздника — гул толпы, смех, пьяные песни — пробивались сквозь толстые стены квартиры Гермионы, как назойливые осы. Гермиона стояла у окна, задернув шторы. Не смотрела на ликующие толпы внизу. Смотрела на свои руки. Чистые. Но под ногтями ей чудилась вечная грязь войны. И кровь. Столько крови. Победа. Слово казалось чужим, полым. Как скорлупа от драконьего яйца. Красивое снаружи. Пустое внутри. Потому что внутри Гермионы была только выжженная земля. Пустота, засыпанная пеплом сожженных иллюзий и… его имени. "Драко." Суд над Малфоями стал ее личным Азкабаном. Каждый день в мраморном зале Министерства — пытка. Она сидела на жестком деревянном стуле для свидетелей, облаченная в простое черное платье — как на похороны. Свои похороны. Напротив, за барьером обвиняемых — он. Драко Малфой. Неузнаваемый. Тень того язвительного, надменного мальчика. Тень того страстного, отчаявшегося юноши из Выручай-комнаты. Платиновые волосы тусклые, безжизненно свисающие на лоб. Глаза — огромные, запавшие, пустые озера серого льда. Лицо — восковая маска с резкими тенями под скулами. Мантия висела на нем, как саван на скелете. Рядом — Нарцисса, еще сохранявшая остатки величия, но смертельно бледная, сжавшая губы в тонкую ниточку. Люциус… Люциус казался разбитой вазой, склеенной лишь ненавистью. Гермиона сжимала кулаки под столом, ногти впивались в ладони. Боль — единственное, что напоминало, что она еще жива. Каждый раз, когда министр — яростный Кингсли, недавний соратник — выкрикивал обвинения («Измена!», «Соучастие в пытках!», «Поддержка Тома Реддла»), ее сердце сжималось в ледяной ком. Она видела, как вздрагивает Драко. Как стекленеют его глаза. Как пальцы Нарциссы белеют, вцепившись в подлокотник кресла. И каждый раз, когда адвокат Малфоев — жалкий, перепуганный человечек — вызывал ее, Гермиона чувствовала, как сотни глаз в зале впиваются в нее. Ненавидящие. Осуждающие. Недоумевающие. Она поднималась. Ноги были ватными. Воздух в зале густел до состояния киселя, едкий запах пота, пергамента и страха щекотал ноздри. Она клялась говорить правду. Только правду. — Мисс Грейнджер, — голос адвоката дрожал. — Скажите, в ночь на второе мая, во время Битвы за Хогвартс, свидетельствовали ли вы… о действиях обвиняемой Нарциссы Малфой в отношении Гарри Поттера? Гермиона закрыла глаза на секунду. Видела дым, руины, разрушенную Большую Лестницу. Видела Гарри — бездыханного? — на руках у Хагрида. Видела Нарциссу, склонившуюся над ним. Не для удара. Для шепота. «Жив?» — Да, — ее голос прозвучал хрипло, но громко в гробовой тишине. — Леди Малфой… спросила, жив ли мистер Поттер. Она… солгала Реддлу. Сказала, что он мертв. Когда… когда он был жив. Она спасла ему жизнь. Чтобы… чтобы узнать о судьбе своего сына. Ропот. Гневный, змеиный. Кто-то выкрикнул: «Предательница!» Гермиона не обернулась. Смотрела на Нарциссу. Та встретила ее взгляд. Что-то мелькнуло в ее глазах — не благодарность. Признание. Обреченное понимание. — А обвиняемый Драко Малфой? — адвокат поспешил. — Подтверждаете ли вы, что в течение последнего года учебы в Хогвартсе он… уклонялся от прямых приказов Темного Лорда? Что он не опознал Гарри Поттера в поместье Малфоев, когда тот был пойман? Она "должна" была смотреть на адвоката. Но ее глаза, против воли, притянулись к Драко. Он поднял голову. Их взгляды столкнулись. В его пустых серых озерах вдруг плеснуло что-то живое. Боль. Стыд. Мольба? Или просто отражение ее собственной муки? Она видела его тогда, в Малфой-Мэноре. Видела его дрожащие руки, сжатые кулаки, страх в глазах. Видела, как он колебался. «Я… я не уверен…» — Да, — выдохнула она. Слово обожгло горло. — Он… не опознал мистера Поттера. Хотя имел возможность. И… он не убил Альбуса Дамблдора. Когда… когда имел шанс. Тишина взорвалась. Крики. Возмущение. Скамья обвинения вскочила. Кингсли ударил жезлом по столу, требуя порядка. Гермиона стояла, как на эшафоте. Она чувствовала жар ненависти со спины. И холодный, иссушающий взгляд Драко. Он смотрел на нее так, словно она вонзила ему нож в грудь и медленно поворачивала лезвие. «Зачем?» — словно кричали его глаза. «Зачем ты это делаешь? После всего?» Потом был Гарри. Его показания были краткими, фактологичными. Подтвердил слова Гермионы о Нарциссе. Упомянул, что Драко в финальной битве не нападал на защитников Хогвартса, а лишь метался в поисках родителей. Это был гвоздь в гроб обвинения. И последний гвоздь в гроб репутации Гермионы Грейнджер. Приговор Малфоям был суров, но не смертелен. Люциус — Азкабан на долгие годы. Нарцисса — домашний арест, конфискация значительной части имущества. Драко… Драко избежал тюрьмы. Огромный штраф. Конфискация почти всего состояния Малфоев. Общественные работы. Пожизненное клеймо «Помилованного Пожирателя». Но он был свободен. Физически. Гермиона не дождалась конца заседания. Выбежала из зала, давясь комом в горле. В туалете ее вырвало — горькой желчью и слезами. Руки тряслись так, что она не могла смыть воду. В зеркале на нее смотрело чужое лицо — изможденное, с синяками под глазами, с искаженной болью гримасой. "Предательница." Слово висело в воздухе. «Пророк» добил ее на следующий день. Заголовок бил в глаза: «ЗОЛОТАЯ ИЗМЕННИЦА? Гермиона Грейнджер встает на защиту Пожирателей Смерти!» Статья была ядом. Ядом, замешанным на полуправдах, намеках и откровенной клевете. Ее показания преподносились как «шокирующая защита убийц», «попрание памяти павших героев», «непонятная слабость к Драко Малфою». Цитировали «возмущенных граждан», «скорбящих родственников жертв». Намекали на «темную связь» между Золотой Девочкой и сыном Пожирателя. Была фотография — крупный план ее лица в зале суда, когда она смотрела на Драко. Выражение боли и муки на ней трактовалось как… «тоска по возлюбленному предателю». Гермиона прочла статью, сидя на кухне в своей квартире. Рука бессознательно сжала газету так, что бумага порвалась. В ушах звенело. В груди — ледяная пустота, а потом накатила волна такого жгучего стыда, что ей снова стало плохо. Она была выставлена на всеобщее обозрение. Разделана. Обезображена. Ее героизм, ее жертвы, ее кровь — все было перечеркнуто одним фактом: она посмела сказать слово в защиту тех, кого ненавидел весь мир. И одного… кого она не могла ненавидеть до конца, несмотря ни на что. Давление нарастало, как гнойник. Шепотки за спиной в Министерстве, куда ее почти насильно затащили на «блестящую» должность в Отдел магического правопорядка. Коллеги избегали. Некоторые открыто плевались в ее сторону (фигурально, пока что). Письма. Анонимные. Гадости, написанные корявым почерком на грязных клочках пергамента: «Ублюдкам место рядом с Малфоями в Азкабане!», «Грязнокровка продалась чистокровным ублюдкам!», «Как ты спишь по ночам, зная, что твои слова спасли убийц?» Последнее письмо она сожгла, но слова выжглись на веках. Фред. Веселый, неугомонный Фред. Его смерть была незаживающей раной. И теперь эта рана гноилась от осознания, что ее действия… косвенно… помогли выжить семье, служившей тому, кто отдал приказ убивать. Но самым страшным был не «Пророк», не письма, не шепот толпы. Самым страшным был взгляд Рона. Вернее, отсутствие взгляда. Он пришел через неделю после скандальной статьи. Не в дом. Вызвал ее в «Дырявый Котёл». Сидел за угловым столиком, лицо было каменным, руки сжимали кружку с недопитым сливочным пивом. Запах хмеля, жареной картошки и его холодной злобы ударил ей в нос, едва она вошла. — Зачем, Гермиона? — спросил он сразу, без предисловий. Голос — ровный, страшно ровный. — Зачем ты это сделала? Для него? Она попыталась говорить. О правде. О долге. О том, что Драко и Нарцисса, как бы ни были виновны, не заслуживали смерти или Азкабана за те "конкретные" действия, о которых ее спрашивали. Что система должна работать. Что даже Пожиратели заслуживают справедливого суда. Рон не слушал. Он перебил ее, голос сорвался на крик, притихший, но оттого еще более страшный: — СПРАВЕДЛИВОСТИ?! — Он ударил кулаком по столу. Кружка подпрыгнула. — Они убили Фреда, Гермиона! ФРЕДА! А ты там… ты там защищаешь их! Перед всем миром! Из-за чего?! Из-за своих больных чувств к этому… этому бледному ублюдку Малфою?! — Он вглядывался в ее лицо, ища подтверждения. И нашел. В ее глазах. В дрожи губ. — Боже… Так это правда? Все, что пишут? Ты и он? Это правда?! Она не смогла солгать. Не смогла выдержать его взгляда — полного боли, предательства, омерзения. Кивнула. Едва заметно. Рон отшатнулся, будто ее кивок был пощечиной. Встал. Лицо его было пепельно-серым. — Ты… ты защищала убийцу моего брата, — прошептал он, и каждый звук падал, как камень ей на сердце. — Потому что… любила его. Ты выбрала его. Тогда. Выбираешь и сейчас. — Он бросил на стол несколько серебряных сиклей. — Я… я не могу это принять, Гермиона. Не могу на тебя смотреть. Прощай. Он ушел. Не оглянулся. Она осталась сидеть за столом, в шуме паба, который вдруг стал оглушительно громким. Слезы текли по лицу, но она их не чувствовала. Чувствовала только, как внутри что-то окончательно ломается. Огромный, ледяной шар презрения к себе, который она носила в груди со дня суда, треснул. И из трещин хлынула черная, липкая пустота. Она потеряла не только надежду в своей душе. Она потеряла Рона. Последнюю ниточку к той Гермионе, что была до… до всего. Дни слились в череду кошмаров. Работа в Министерстве стала невыносимой. Каждый взгляд — удар. Каждый шепот — нож. Она ловила на себе взгляды Гарри и Джинни — сочувствующие, растерянные, усталые. Они пытались говорить, поддерживать, но между ними теперь стояла невидимая стена. Стена ее стыда и их недоумения. Как они могли понять? Они не видели того Драко в Выручай-комнате. Не чувствовали его страха, его боли. Они видели только Малфоя-Пожирателя. И ее — предательницу их доверия. Ее преследовал страх. Не физический. Хуже. Страх сломаться окончательно. Раствориться в этой пустоте, в этом всеобщем презрении. Страх, что однажды она не выдержит и крикнет в лицо всем этим праведным гневным людям правду: «Да, я любила его! Да, я защитила его! И я ненавижу себя за это! Но я не могла иначе!» Страх, что ее боль, ее искалеченная любовь, ее разбитая душа выставят ее на посмешище. Снова. Однажды утром, разбирая очередную пачку ненавистных писем (одно было с кроваво-красными чернилами: «Умри, изменница!»), она наткнулась на письмо от американского магического университета в Сиэтле. Вежливый отказ в ее заявке на исследовательскую позицию (поданной в порыве отчаяния месяц назад). Но внизу, припиской, кто-то добавил: «…но учитывая ваш уникальный опыт, мы были бы рады рассмотреть вашу кандидатуру на менее публичную позицию в нашем архиве редких магических фолиантов, если интерес сохранился…» Сиэтл. Тихий. Дождливый. На другом конце света. Где никто не знал Гермиону Грейнджер. Где никто не тыкал пальцем в Золотую Изменницу. Где не было судов, не было «Пророка», не было призраков войны… и его. Решение созрело мгновенно, как гнойник, прорвавшийся наружу. Бежать. Бежать, пока она не превратилась окончательно в эту истекающую болью, пустую оболочку. Бежать от памяти его изможденного лица на суде. От взгляда Рона. От шепота «предательница». От призраков погибших. От себя самой. Она упаковала чемодан за час. Минимум вещей. Книги. Немного одежды. Написала записку Гарри и Джинни. Короткую. Без объяснений. «Уезжаю. Не ищите. Мне нужно… исчезнуть. Простите. Люблю вас. Г.Г.»* Оставила значок Министерства на столе. Блестящий. Бесполезный. Аэропорт Хитроу оглушил ее магловским шумом, запахом бензина и человеческой массы. Она купила билет на ближайший рейс в Сиэтл. Один конец. Дрожащими руками протянула паспорт. Магловский паспорт, сделанный когда-то «на всякий случай». Пограничник равнодушно ткнул печатью. «Вылет». Как приговор. Она сидела у иллюминатора. Самолет взлетал, набирая высоту. Лондон раскинулся внизу — серый, дождливый, с крошечными огоньками праздников, которые она больше не разделяла. Ее квартира, Министерство, Косой переулок, руины Хогвартса где-то вдали… Все это уплывало. Оставалось в прошлом. Вместе с войной. С друзьями. С любовью. С именем Драко Малфоя. Когда самолет пробил слой облаков, и в иллюминаторе засияло слепящее солнце, Гермиона закрыла глаза. По щекам текли горячие, соленые слезы. Но внутри… внутри была все та же выжженная земля. Та же пустота. Она увозила ее с собой. В Сиэтл. В новую жизнь. Которая начиналась не с надежды. С бегства. От себя. От пепла того пламени, что когда-то выжгло их любовь дотла. И от ледяного взгляда в зале суда, который теперь будет преследовать ее во сне. Всегда.