Часть 7

Утро началось с тишины. Не с шума ступеней, не с воплей одногруппников или хлопанья дверей, а с гробовой, липкой тишины, от которой веяло чем-то... финальным. Как будто сама реальность задержала дыхание. И тут — голос. Голос директора, прорезающий стены, словно призрачный клинок: — Внимание, ученики. До особого распоряжения всем необходимо оставаться в своих спальнях. Завтрак будет доставлен домовыми эльфами. Просим сохранять спокойствие. Пауза. Никаких объяснений. Просто безупречная, ледяная тишина — и этот голос, как занавес перед представлением. Только это представление начиналось с похорон. — Что за чертовщина?.. — пробормотал Дин, стоя в общей гостиной. — Это что, карантин? Кого-то укусил оборотень? — Или профессор Трелони увидела в чашке смерть! — нервно хихикнул Невилл, явно не зная, куда деть руки. — Да нет, вы не понимаете... — протянул Симус, глядя в потолок. — Это же всё из-за старого привидения, я уверен. Помните, как оно кричало вчера ночью? Может, какой-нибудь дух вселился в ученика. — Глупости, — отрезала Гермиона, хоть и выглядела встревоженной. — Если бы это был дух, никто бы не запрещал выходить из спальни. Тут что-то... серьёзное. Рон сидел на кровати, бледный как полотно: — Думаете... это как-то связано с тем шумом вчера ночью? Я проснулся где-то под утро, мне показалось, кто-то плакал. Я молчал. Сидел на краю кровати, слегка ссутулившись, словно мне и впрямь было не по себе. Руки сцеплены, глаза опущены, губы дрожат ровно настолько, чтобы выглядеть человечески. Внутри — лишь ровная гладь спокойствия. Муза молчала, сытая и спящая. И я молчал с ней. Эльфы действительно принесли завтрак — в тишине, под напряжённые взгляды. Никто особенно не ел. Тосты остывали в руках, тыквенный сок стоял, забытый. Никто не знал, чего ждать, и именно это было самым страшным. Только ближе к обеду, когда в коридорах наконец зажглись факелы, а двери щёлкнули замками, раздался второй призыв: — Все ученики, просим проследовать в Большой Зал. Немедленно. Коридоры встретили нас гулкой пустотой. Стены казались ближе, чем обычно. Витражи не пылали цветом — они словно выцвели. Что-то изменилось в воздухе. Он стал плотнее. Большой Зал был мрачен. Флаги факультетов исчезли. На их месте — чёрные полотнища, спадающие со стен, как саваны. Огни светильников были приглушены, столы переставлены: теперь всё смотрело в одну сторону — на возвышение, где стоял Дамблдор. Он выглядел... старым. Глаза, обычно искрящиеся, были тусклы. Морщины глубже. Плечи тяжелее. Он поднялся, и в зале воцарилась абсолютная тишина. — Сегодня ночью Хогвартс потерял одного из своих учеников, — начал он. Голос был спокоен, но в нём звучало то, что не нуждалось в усилении — настоящая скорбь. — Томас Шелби, ученик Когтеврана, был найден мёртвым в одном из северных коридоров. Тишина. Несколько всхлипов. Кто-то выронил ложку. — Все признаки указывают на... самоубийство, — продолжил Дамблдор. Сделал паузу, позволив этим словам растечься по телам и мозгам. Я наблюдал за каждым лицом, каждым вздрагиванием, каждой эмоцией. Внутри меня пылал тихий, ледяной восторг. Ни тени подозрения. Ни намёка. Только потрясение вокруг, и маска шока на моём лице, сыгранная идеально. Как и всё остальное. — В такие моменты, — произнёс директор, — нам особенно важно быть рядом друг с другом. Важно замечать тревогу, боль, одиночество. Мир может быть темнее, чем кажется, и мы обязаны быть светом друг для друга. Он обвёл зал взглядом. Грустно. Медленно. — В связи с произошедшим, занятия в Хогвартсе приостанавливаются на два дня. Просим вас не паниковать. Преподаватели и персонал готовы выслушать каждого из вас. Флаги продолжали висеть, как траурные знамёна. Лица профессоров — измождённые, вымотанные. Снейп сжал пальцы на коленях, у МакГонагалл дрожала линия губ. Флитвик смотрел в пол, как будто считал трещины на плитке. Только Трелони, как всегда, шептала себе под нос о знаках и тенях. А я сидел среди них — воплощение потрясённого Гарри Поттера. Свет вокруг гас, и в этой тьме я чувствовал себя живым как никогда. Большой зал дышал мертвенно — тишиной, тяжелой, как влажная ткань на лице покойника. Даже ложки звучали, как колотушки по камню. Ели молча, не столько насыщаясь, сколько пытаясь не думать. О смерти. О Шелби. О том, что он ещё вчера сидел здесь, совсем рядом. Я сидел за столом Гриффиндора, как положено: поникший, растерянный, тихий. Гарри Поттер в трауре. Гарри Поттер, который не понимает, что произошло. Гарри Поттер, которому больно. На самом деле мне было спокойно. Почти умиротворённо. Я знал, почему он мёртв. И это давало ощущение контроля. Весь зал пытался склеить картину мира, где смерть всё ещё не часть их рутины. А я просто ждал. И дождался. Бум. Двери Большого зала распахнулись с грохотом, как будто сама магия не успела подготовиться. По залу пробежала волна напряжения — как ток по голым проводам. — Мерлин… — выдохнул кто-то с Рейвенкло. — Кто это? — спросил Дин, вытягивая шею. — Ох… Это же… — Парвати не договорила. Совет попечителей. Только не полным составом. Они вошли, как суд. Не как родители. Не как союзники. Как приговор. Во главе шла Августа Лонгботтом — чёрная, как ночь, строгая, как меч правосудия. Высокая шляпа с вороньим пером, каменное лицо и тяжёлый, решительный шаг. Не женщина — угроза. Невилл вжал плечи, будто хотел спрятаться в собственную мантию. Рядом — Луциус Малфой, сверкающий белизной волос и холёным презрением. Его серебряная трость постукивала по полу, как метроном смерти. Он не улыбался — он оценивал. За ними — семь фигур: Каспар Финч, с лицом мышеловки и голосом визжащего клеща; Мальта Лавендер, как ходячий саркофаг из благородного льда; Сибилла Гримм, узколицая, змееподобная, как фамильная реликвия; Клод Мерсье, с глазами, будто затянутыми плёнкой мрака; Нотт-старший, весь в сером, с лицом, как у статуи, которой забыли дорисовать рот; Герберт Струнг, массивный, вспотевший, но напряжённый как арбалет. И ещё двое — не запомнил имён, но запомнил взгляды. Люди, у которых в крови не вода, а уставы. Они не говорили. Просто шли. Прямо к преподавательскому столу. Макгонагалл, словно почувствовав вибрации угрозы, резко выпрямилась. В руке — напряжение. Спрятанное, но ощутимое. Флитвик замер, как статуэтка. Спраут не обернулась — просто поставила вилку на тарелку. Дамблдор встал. Медленно, как старый дуб, который соглашается подышать перед бурей. — Мы рады вам, хоть и не в тех обстоятельствах, — произнёс он, тихо, в своей почти сказочной манере. Говорил будто не с людьми, а с магией, которую хотел успокоить. — Радость тут неуместна, — отрезала Августа. — Мы потеряли ученика. Мы — Совет — не собираемся оставаться в стороне. Её голос был ледяным, но чётким. Слова, как осколки. — Мы ждали отчётов, — подал голос Финч, поднимая тон. — Мы получали… письма. Бумагу. Но этого мало. Мы хотим видеть. Хотим слышать. Хотим знать, как Хогвартс допустил смерть. — Смерть ребёнка, — добавила Лавендер. Её голос был настолько хладен, что у Падмы затряслись пальцы. Дамблдор слушал. Как могильный камень. Потом кивнул. — Разумеется. Мой кабинет к вашим услугам. Все ваши вопросы найдут ответы. — Найдут? — с плохо скрытым ядом уточнил Малфой. — Мы на месте преступления, Альбус. Мы хотим правды, не поэзии. И в этот момент, как будто специально — тишина зала сорвалась. Кто-то всхлипнул. Кто-то зашептался. — Думаешь, его убили? — прошептал Симус на ухо Невиллу. Тот даже не ответил. Он просто смотрел на бабушку. А она — не моргала. Пронзала. — Возможно, нам стоит… — начала Макгонагалл. — Нет. — Дамблдор уже спускался с возвышения. — Мы обсудим всё. Но не здесь. Он кивнул преподавателям. И ушёл вместе с Советом. Вся школа смотрела им вслед. Я тоже смотрел. Сделал вид, что смятён. Что теряюсь в догадках. Что надеюсь, что всё это — недоразумение. Но внутри... Внутри я смотрел на силу, которая пришла — не за мной. А за ним. За Дамблдором. И в этот момент я понял — игра сменила доску. И пока все шепчутся о трагедии, я — по-прежнему никто. Улыбка внутри. Маска снаружи. Гарри Поттер — в трауре. И всё идёт идеально.