Глава VII «Ночь в палате №7» (Тиберий Нотт)

Министерство магии, Лондон 24 июня 1949 г.

Удар в спину, острый, почти электрический, выжег остатки адреналина. Всё произошло быстро: хлопок портала, вспышка пламени, вихрь — и пустота. Камин проглотил ее жадно, будто знал, что здесь чужакам не рады. Когда я открыл глаза, камин был пуст, если не считать рассыпанной по полу пыли и послевкусия магии, что висела в воздухе, как запах гари после пожара. — Идиотка, — сказал я тихо. Не в злобе — скорее, в неизбежности. Я не привык злиться открыто: злость всегда была в поступках, не в словах. Я ощупал пояс, убедился, что палочка при мне. Это всегда — первое, что делает любой, кто хоть раз в жизни сталкивался с паникой. Я подошёл к камину. Жар ещё держался — значит, её пронесло недалеко. — Центр Лондона, — пробормотал я, склонившись к каминной арке. — Не глушь, не пригород. Бежать в шум, в толпу — классика. Но всегда проигрыш, если за тобой идут по-настоящему. Шагнул внутрь.

Площадь Гриммо

24 июня 1949 г.

Портопыль режет слизистую, оставляет осадок на языке. Я вышел на площади Гриммо — филиал каминной сети, практически пустой в этот час. Пара юных стажёров-авроров замерли у камина, но значок Мунго на моей мантии сделал их невидимыми даже для самих себя. Я вышел на улицу. Лондон был чужим, как будто подменённым: запахи после дождя, блёклый свет витрин, мостовая, отражающая огни. Мир замер, но всё равно спешил. Я закрыл глаза. Слушай, Нотт. Это не допрос. Это охота. — Люмос, — сказал я, скорее для себя, чем для тьмы. Палочка едва заметно загорелась, отражаясь в лужах. Я пошёл, выстраивая в уме маршрут беглянки. Нью-Йорк. Девчонка с чужой мантией и взглядом, в котором читается только одно — слишком поздно. Она возможно не знала ни города, ни языка здешних улиц. Я делал ставку на инстинкт: спрячется не там, где пусто, а там, где людно. Где можно раствориться. Именно так она и поступила. Я свернул за угол и увидел её. Высокая, худощавая, чужая — будто с другого этажа времени. Зелёная слизеринская мантия топорщится на плечах. Волосы спутаны. Она шла быстро, спотыкаясь, но даже не оглянулась: трусость всегда проигрывает панике. Я не торопился. Я — тень. Когда ты врач, когда ты Нотт, тебе не нужны слова. Ты уже диагноз, а не собеседник. — Мисс Беннет, — произнёс я негромко, почти сухо, словно произносил не имя, а шифр. Она обернулась. И, разумеется, побежала. Как всегда. — Пертепулсо, — тихо сказал я, не вкладывая ни злости, ни силы. Её отбросило на брусчатку, как пустую куклу. Я шёл к ней, не торопясь, потому что страх работает лучше любой верёвки. Она лежала, тяжело дыша, с глазами, в которых не осталось ни бравады, ни даже надежды на спасение. Я присел, аккуратно, без угрозы, но и без надежды на жалость: — Поверьте, мисс Беннет. Это был последний раз, когда вы могли бежать. Теперь вы — в моих руках. А я, — улыбнулся я, медленно, как преподают в анатомии, — не играю в джентльмена. Я — врач. И мне нужно знать, что вы такое. Я не удивился ни крику, ни боли в голосе, ни внезапной ярости. Человек, которого прижимают к земле, неизменно дерётся отчаяннее — в этом больше биологии, чем магии. А у этой девчонки ярость жила на подкорке: звериное упрямство, готовое грызть руку до последнего, даже если это последняя рука, вытаскивает ее из ада. — Протего, — произнёс я коротко. Щит вырос прозрачной плёнкой ровно в тот момент, когда её нога взвилась мне в живот. Удар соскользнул по воздуху, даже не задел ткани. Она зашипела. Не от боли — щит не дал боли пройти. Только злилась ещё больше. Следующее движение — резкое, почти истеричное: пальцы вцепились в мою мантию. Не просто схватила, а потянула, вложив в этот жест всё, что у неё осталось. Я едва не наклонился слишком низко, вцепившись второй рукой, чтобы не дать себе упасть. Её глаза — зелёные, как битое стекло — были слишком близко. Слишком живые. — Пошёл к чёрту! — прошипела она мне в лицо. Мои пальцы сжались на мантии, но не из страха — из чистого раздражения. — Отпусти, — спокойно сказал я. — Или я введу тебя в сон. Ты ведь знаешь, что могу. Она рванула мантии сильнее — на плече треснул шов, и я только отметил это краем сознания. Превосходно: даже на грани она грызётся за свою свободу. Левая рука уже ощупывала флакончик с зельем сна без сновидений — разработка Мунго, быстрая и надёжная, обкатанная на самых буйных пациентах. Правую я протянул к её рукам, но не для заклятия — для физического контроля. — София, — тихо произнёс я. Без фамилии. Без дистанции. По-настоящему. В этот миг что-то внутри неё дрогнуло. Дыхание сбилось, перешло в сип. Она знала, что проиграла — но цеплялась из последних сил. Я наклонился ниже, сказал почти в ухо: — Ты боишься не меня. Ты боишься сказать лишнее. Но слушай внимательно: ты уже всё сказала. И будешь жить ровно до тех пор, пока не станешь прикидываться, что ничего не помнишь. Пальцы на мантии ослабли. Ещё секунда — и она отпустила ткань. Я не стал пользоваться моментом. Спрятал зелье обратно. Не здесь, не на улице. — Поднимайся, — велел я ровно. — Если хочешь жить, иди. Иначе усыплю и понесу на себе. Она села медленно, тяжело дыша. Лицо в песке, в глазах — холодная ярость, губы сжаты. — Проклятый 1949, — прошептала она, вставая на ноги. Мы пошли молча, улицами, где люди казались призраками. Она чуть позади, я — впереди. Я уже знал, куда её веду. Я уже был на грани трансгрессии. Рука поднята, палочка разогрета в ладони — не для боя, а для того самого механического, выверенного акта. Перенос, бегство, уход — называйте, как хотите, суть не меняется. Но её голос — сдержанный, негромкий, почти просьба, почти вздох — пронзил тишину. — Скажи, что этот блондин не аврор, и я скажу тебе то, что ты хочешь знать. Одну правду на другую. В обычных обстоятельствах я бы не ответил. Не обернулся бы, не дал слабине ни шанса пробиться сквозь закалённую маску. Но сегодня — не тот случай. Не с ней. Не с той, кто уже выцарапал на мне невидимые царапины. Я повернулся. Медленно, без лишних движений. Она смотрела на меня не как подозреваемая смотрит на следователя, а как смотрят на человека, который, возможно, знает выход из безнадёжного лабиринта. В её взгляде не было надежды — только проверка. Если Малфой не аврор — всё, что произошло, было театром. А значит, за этим стоял тот, чьё имя здесь не произносят. Том. Я не стал ломать тонкую игру. — Абраксас Малфой — аврор. Уже больше года, — произнёс я ровно, почти без акцента. Чистая истина, такая же простая, как моё имя. Она выдохнула. Тихо, почти незаметно. Не облегчение — принятие. Теория не подтвердилась. Мир не перевернулся. Том остался там, где его оставили. — Я действительно из будущего, — сказала она неожиданно твёрдо. Без истерики, без вызова. Просто констатация. Я не вздрогнул. Не задал ни одного вопроса. Ждал. — Я не уверена, что могу говорить, понимаешь? — добавила она уже быстрее. — Что если я нарушу временную кривую? Что если я скажу — и мы оба исчезнем, как парадокс в старом маггловском романе? Я кивнул. Не стал перебивать. Люди в таких случаях говорят больше, чем сами рассчитывают. Я лишь слушал. — Отпусти меня. Министерство и госпиталь — последнее место, где мне стоит быть. Если они поймут, что я из будущего, начнутся опыты, эксперименты, допросы… Я не переживу. А если выживу — мы нарушим мою собственную временную ветку! В её голосе звучал страх. Не театральный, не нарочитый — настоящий. Не крик, а дрожь в голосе, внутренняя ломкость, которую не прикроешь словами. — Но вы, возможно, убили человека, София, — напомнил я спокойно. Без упрёка. Факт. К делу. — Я не убивала! Я не могла! Я помню только, как упала — на землю в этот чертов мир! Да, я свалилась ниоткуда — но не на труп! Я не прикасалась к нему! — говорила быстро, почти на одном дыхании. Я сопоставлял её слова с тем, что сообщил Том. Всё сжималось внутри — как всегда, когда две правды сталкиваются. Кто-то врёт. Или оба говорят правду — но не знают всей картины. — Так что отпусти. Или дай сыворотку. Убедись, что я не убивала — и отпусти. — Во-первых, сыворотка работает нестабильно, — произнёс я, всё так же спокойно, — во-вторых… — Действует она! — выкрикнула она, перебивая. — Просто вы задаёте не те вопросы! Имя — это всегда защитная реакция, а тогда сыворотка еще не подействовала! Всё остальное я говорила по правде! Я усмехнулся про себя. Это старая игра. Полуправда, щедро политая эмоциями. Работает — иногда. Но не со мной. — Хорошо, — сказал я, снова холодея. — Даже если ты упала сюда прямо из будущего… каким образом? Она сжала губы. Ни слова. — Я не знаю, — выдохнула она наконец. Вот и всё. Круг замкнулся. Либо ложь, либо слишком удобная амнезия. Для отчёта — одно и то же. Я повернулся. Хватит. На сегодня — достаточно. Но прежде чем исчезнуть, я протянул руку — и схватил её за запястье. Порыв ветра. Щелчок, как треск рвущейся ткани. Магия сверкнула. И мы исчезли с пустынных улиц Лондона. Остался только затхлый запах портопыли — и горечь неотвеченных вопросов.

Больница Святого Мунго

24 июня 1949 г.

Палата №7, известная в узких кругах как “тихий угол”, всегда ожидала моих необычных постояльцев. Стены — толстые, мягкие, зачарованные так, чтобы никакая магия не вырвалась наружу, как бы ни хотелось пациенту взорвать или спалить пол-Мунго. Для меня — место экспериментов. Да, для кого-то это кошмар, а для меня — лаборатория. Здесь не нужны спецэффекты, достаточно пары бдительных глаз и чуть больше мозгов, чем у среднего медика из отделения проказ. Она стояла, сгорбившись, на грани истощения. Только что пережила трансгрессию на износ, опиралась руками на колени — будто пыталась убедиться, что ноги всё ещё держат. Лицо — бледное, губы трещинами. Глаза острые, словно лезвия. — Ваша кровать, мисс София, — я не стал затягивать формальности. — Вода там. Подушки не рвать. Одеяло чистое. Сказал — и наблюдал. Всегда интересно, что сделает человек, которого вдруг перестают держать в кулаке. — Сразу предупреждаю: самоубийство не получится. Материалы — зачарованы. Да и окна не открываются. Она вскинула на меня глаза, полный набор уязвлённого достоинства. — Уйти из жизни? — прошипела с вызовом. Я пожал плечами: — Просто констатирую. Опыт. За месяц — две попытки от пациентов в схожем положении. — Душ хотя бы есть? — пробурчала она сквозь зубы. — И нормальная одежда? Я не собираюсь валяться в форме слизеринской ведьмы. — Душ — за ширмой, — отозвался я. — Одежда в шкафу. Свитер, юбка, даже бельё, если не слишком привередливы. Носки — как повезёт. Она уже не слушала. Осматривала палату взглядом раненого животного, ищущего укромный угол. — Мы на втором. Окна — заглушены. Не выброситесь. — С чего вы вообще взяли, что я решу убиться?! — выкрикнула она, голос сорвался. Я не стал смеяться, не стал отвечать иронично — не тот случай. — Потому что вы уже пытались, — сказал я, не отрываясь от тетради. — Это не попытка самоубийства, — рявкнула она, будто оправдываясь перед невидимым трибуналом. — Это… способ остаться живой! Я склонил голову: — Весьма… оригинально. Она отвернулась, направилась к ширме с видом побеждённой, но не сломанной. В последний момент, уже на грани уединения, бросила через плечо: — Маньяки. Все тут маньяки. Проклятый 1949-й. Всё из-за вашей войны. Звук воды — первый по-настоящему человеческий в этой палате за весь день — скрыл остатки её брани. Я сделал пометку в тетради: прогноз — высокий уровень сопротивления, пограничная истощённость, выраженная тревожность. Идентификация невозможна, пока не снят стрессовый фон. Из будущего… Теория смехотворная. Но Том встревожен, и это — уже не паранойя. Если встревожен он, значит, повод есть. Я продолжил писать. В таких случаях именно детали, мельчайшие штрихи, приводят к истине.

***

Когда она выскользнула из-за ширмы — и, Мерлин мне свидетель, совершенно голая, — я едва не захлебнулся воздухом, который в этот момент оказался самым дефицитным элементом в палате. Не удосужившись ни на мгновение прикрыться, не обращая внимания ни на меня, ни на собственные синяки и ссадины, ни на элементарную человеческую стыдливость, она произнесла с такой бытовой интонацией, будто речь шла о забытом зонтике или паре перчаток: — Я забыла взять вещи, а эту грязную мантию больше в жизни не надену. Мне пришлось отвернуться к окну — жест инстинктивный, но совершенно бесполезный: даже в отражении стекла я все равно видел детали, которые, по идее, должен был старательно игнорировать. Тело — в сетке свежих и заживших синяков, бедро пересечено синей полосой, колени — в ссадинах. Такого я насмотрелся за годы работы. Но по-настоящему меня смутило не это. Волосы. Вернее, их полное отсутствие — ни единого волоска на лобке, ноги гладкие, кожа светлая, без малейшего признака волосяного покрова, будто детская. Это была не просто диковинка — это был вызов. Болезнь? Результат какого-то новейшего зелья? Или новая привычка американских ведьм — избавляться от "лишнего" даже там, где британские дамы предпочли бы умереть со стыдом? Пока я пытался выстроить хоть какую-то линию поведения, она, не моргнув глазом, уже рылась в белье. Присела на корточки — и если бы мне сейчас потребовалось пройти экзамен на профессиональную выдержку, я бы завалил его с треском. — Я такое видела у бабушки в последний раз, — сообщила она, перебирая хлопковые панталоны и корсет так, будто смотрела музейные экспонаты. Без тени стеснения, с тем самым надменным равнодушием, которое может позволить себе только человек, знающий, что чужой взгляд — не его проблема. — А бюстгальтер где? — вдруг спросила она, обернувшись в одних панталонах, грудь — открытая, белая, соски — вызывающе розовые. Я зажмурился, приложив ладонь к лицу, пытаясь найти границу между профессионализмом и элементарным инстинктом. — При всём уважении, вы и так весь день обходились без него, — выговорил я с трудом, голос отчаянно пытался звучать нейтрально, но предательский дрожал. Проклятые казённые штаны — простят ли они мне этот вечер? — Теперь и завтра так ходить предлагаете? — фыркнула она, и, не дождавшись ответа, снова повернулась к шкафу. Только хлопок одежды и её короткие команды из шкафа: — Чулки есть! Спасибо тебе, Салазар, за хоть какую-то защиту между ней и остальным миром. Когда она наконец объявила «готово», я с трудом открыл глаза. Передо мной стояла почти приличная девушка: юбка длинная, до середины икры, теплые чулки на ногах, на плечах — свитер с белым воротничком. Волосы, правда, всё ещё мокрые, но уложены аккуратно. Теперь она больше напоминала пациентку, а не бродяжку из прошлого или будущего. София взглянула на меня слишком пристально — взгляд врача встретил взгляд пациента. — У вас жар? — спросила она с деланной хрипотцой. Я выпрямился, возвращая себе остатки самообладания: — Это совершенно типичная физиологическая реакция взрослого мужчины на вид обнажённого женского тела, мисс София, — сообщил я предельно сухо, как когда-то учил старый профессор из Мунго. Голос выдал меня с головой, но выбора у меня не было. Она ослепительно усмехнулась, фыркнула и рухнула на кровать, прикрывшись одеялом только до пояса: — Да-да, типичная для врача, — пробормотала она, и впервые за этот долгий, фальшиво-безопасный вечер я увидел в её глазах не только усталость, но и жизнь. Будь она по-настоящему безумна — она бы сейчас кричала, металась, рвала простыни. А она просто лежала и смеялась. Значит, этот спектакль ещё далёк от финала. — Вы всё ещё лечитесь кокаином? — спросила она вдруг, лёжа на спине, устремив взгляд в потолок, словно обсуждала прогноз погоды с самим Мерлином. Вопрос был настолько не по сценарию, что я едва не переспросил, слышно ли здесь только мне. Моргнул — раз, другой. Это была классическая пощёчина здравому смыслу, только вместо ладони — холодный юмор, брошенный с высоты её американского образования. — Простите? — выговорил я, чуть склонив голову. Пациенты в Мунго могли спрашивать многое, но такие вопросы — даже не на допросе, а на лекции по истории медицины. — В 40-х вы вроде всё ещё любили кокаин, — пояснила она, теперь уже повернувшись ко мне с той безучастной откровенностью, которая, по всей видимости, была у неё врождённой. — Его тогда прописывали буквально от всего: от истерии до зубной боли. Врачи, знаешь ли, любили универсальные решения. — Мы — не маглы, — отчеканил я, чуть резче, чем следовало бы. Но сбит с толку был по-настоящему. — В магической медицине мы используем совсем другие препараты. И, смею заметить, в Мунго уже лет двадцать, как не используют кокаин даже в качестве… культурной реликвии. — А жаль, — хмыкнула она, и в голосе вновь зазвенел этот приторно-сладкий сарказм. — В будущем некоторые наркоманы будут считать, что лучше ничего и не придумали, — бросила почти невзначай. Я сел обратно в кресло и сцепил пальцы, уставившись в точку где-то между её взглядом и ночной лампой. Понемногу становилось ясно: эта женщина либо гений, либо абсолютно оторвана от реальности. Что хуже — не решался сказать даже я. Отец всегда повторял: безумие и талант в медицине — близнецы. — У нас, — начал я осторожно, с тем формальным спокойствием, каким закрывают учебник, — есть зелья на основе мандрагоры, крови дракона, ящериц и множества иных компонентов. Нам не нужен кокаин, мисс Беннет. Мы лечим, а не развлекаем. — Ага, — бросила она, — а вы ещё и шутите. Хотя, знаешь… будь у меня сейчас грамм-другой кокаина, я бы точно не сопротивлялась. Вот уж ночь — так ночь. В этот момент я не выдержал. Все силы были на исходе — слишком долгая, слишком абсурдная, слишком насыщенная встреча с женщиной, у которой на уме побег, а на языке — глумление над британской фармацевтикой. — Вы здесь не для того, чтобы сопротивляться, — отрезал я, голос стал резким, как стекло. Она замолчала. Минуту. Вторую. А потом тихо, почти неслышно, бросила в потолок: — А я всё равно сбегу. Неважно когда. Неважно как. Я сбегу. Я смотрел на неё спокойно. Не с вызовом, не с раздражением — с тем безразличием, каким врач смотрит на перелом, который точно не срастётся идеально. Не верил. Пока не верил. — У вас под ногтями остатки синих чернил, — сообщил я сухо. — После броска в аврора. Не забудьте отмыть. И встал. — Приятной ночи, мисс Беннет. Завтра — визит мистера Мальсибера. Не советую быть в пижаме. Я вышел, не оглядываясь, слыша, как она дернулась в постели, проигрывая в голове очередной сценарий побега. За дверью вновь воцарилась тишина, такая же, как во всех палатах, где встречаются два диагноза: страх и невозможность уснуть. Тишина в коридорах Святого Мунго была не просто глухой — она была вязкой, как зелье для долгого сна. Я наконец добрался до своего кабинета — личного убежища, где за последние месяцы провёл больше часов, чем в собственной квартире или в компании невесты. Удивительно, как быстро привычка работать ночами вытесняет всё остальное: и разговоры с Изольдой, и даже редкие попытки вспомнить о себе вне больницы. Я уселся за стол, достал журнал — тот самый, в котором записывал все случаи, достойные внимания Тома. Перо шуршало по странице. Отметил каждую деталь: появление Малфоя, перепачканного чернилами, её вспышки агрессии, истерики и попытки убежать, угрозы, ложь, провалы памяти и странные факты о будущем. Упомянул и неудачную попытку выброситься с лестничного пролета , и то, как она умудрилась не разбиться, благодаря Абраксасу, а только оставить ссадину на лбу. Отдельно записал: «Сыворотка правды — эффект не полный; вероятно, психическая блокировка или аномалия структуры магии». Записал и реакцию на фамилию Малфой, и как она путалась между правдой и блефом. Да, и отсутствие волос на теле — странность, не забытая на фоне всех других аномалий. Клинический факт. Время такое — фиксируй всё. Закончив, запечатал отчёт — утром его передам Тому. Он умеет читать между строк. Пусть сам делает выводы: девчонка ли она с улицы, авантюристка из будущего, или новая головная боль для всех нас. Только тогда, когда перо легло в подставку, позволил себе забыть на минуту о диагнозах и стать просто мужчиной. В голове вдруг всплыло — не строчка из протокола, не диалог допроса, а картинка: её голые ноги, длинные, угловатые, тонкая талия, лак на ногтях. Поза, нестыдная, почти вызывающая. Чёрт, как у тех магловских актрис, которых показывают в газетах, — развязность времени, нахальство чужой эпохи. Маленькая грудь, никаких классических «признаков ведьмы», но именно в этом — весь бесстыдный вызов. Ни стыда, ни страха, ни привычного для наших женщин смущения. Живая, дикая американка.

***

Я стоял под душем, смывая с себя запах больницы, но не мог смыть напряжение, которое оставила после себя эта ночь. «Ты врач, ты мужчина, ты не обязан быть святее своих пациентов», — мысленно прошептал себе. Так бывает. Иногда. Пальцы в кулак, холодная вода по спине — утешение лишь на несколько минут. Завтра у неё будет день хуже, чем у меня. А мне — снова быть врачом, не человеком. А сейчас — только ты, вода и ночь. Пальцы привычно сжали член — не как у подростка, которому всё ещё кажется, что возбуждение можно утопить в ведре с ледяной водой, а как у взрослого мужчины, уставшего, раздражённого, истёртого чужими историями и собственной недосказанностью. Шум воды стал единственным звуком в мире. Плитка под лбом холодная, как истина, которую не хочется признавать. Обычно в такие минуты я звал мысленно Изольду — сдержанную, почти эталонную: строгие черты, темные волосы, холодные губы. Достаточно вспомнить изгиб её талии — и тело само знало, что делать. Но сегодня что-то сместилось. Вместо знакомых образов — вспышки чужих жестов, чужого тела, чужой культуры. София. Да, эта дерзкая девчонка в чужой мантии. Не сдержанная, не нежная, а живая, вызывающая, слишком настоящая. В голове — лак на ногтях, голые ступни, длинные пальцы, гибкие и беззащитно открытые. Грудь несуразно маленькая, лобок — чист, кожа на ногах гладкая, как стекло. Не болезнь, не магия — новая, иная эстетика. В её походке — нагота, в взгляде — вызов. Я сжал кулак крепче, движения стали резкими, злость внутри смешивалась с острым, почти постыдным интересом. «Маньяки… вы все тут маньяки…» — эхом прозвучал её голос в голове. Усмехнулся, сжав зубы, словно отбиваясь от нелепых фантазий. Но тело, как и всегда, оказалось честнее разума. Пульс, выброшенный всплеском возбуждения, резкий, короткий — и так же быстро опустошающий. Я упёрся лбом в холодную плитку, тяжело выдыхая, давая воде смыть не только усталость, но и остатки человеческой слабости. Можно быть врачом, можно быть Малфоем, можно быть Ноттом — но всё равно остаёшься человеком. И иногда — даже очень слабым.

***

Покой в Святом Мунго — роскошь из разряда несбыточных. Но сегодня он казался почти возможным: палата №7 — наконец тиха, двери заперты, душ умолк, София если и не спит, то хотя бы временно не угрожает нанести мне травмы средней степени тяжести. Уже, по меркам этого дня, прорыв. Я валялся на койке, сцепив руки за головой, уставившись в выцветший потолок, который с незапамятных времён казался картой — размытые линии, пятна, напоминающие узоры на стекле после грозы. Отец всегда называл это «звёздной пылью» — детская романтика, которую я теперь воспринимал скорее как ржавчину быта. Но сон не шёл. В голове всё ещё крутился голос пациентки — дерзкой, лживой, и… странно честной в своей лжи. Может ли быть такое, что всё это не клиника, а реальность? Что передо мной — человек из другого времени? Всё во мне этому противилось: и профессионал, и рационалист, и просто уставший за ночь врач. Сначала я списывал всё на магическую травму, на диссоциацию, на расщепление памяти и нарциссический бред. Но чем дольше я слушал её ответы, тем сложнее было поймать за хвост банальную ошибку. Она врала — и врала так естественно, что это переставало быть защитной реакцией, становясь способом существовать. Я перевернулся на бок, пытаясь уловить — слышно ли дыхание из соседней палаты. Спит ли она? Готовится ли к очередному побегу? Нет, вряд ли. Сейчас ей не до отчаянных рывков — усталость в ней достигла предела, и этот предел впервые за день был человеческим. «1980», — всплыло в голове. Если всё так, мне тогда будет пятьдесят шесть. Доживу ли? Или Том утащит всех за собой, раньше чем мы начнём стареть? Том — абсолютная тьма, в которой любой просчёт — смертный приговор. Никто из нас не может позволить себе быть посмешищем. Никогда. Я слышал это не раз — и в голосе Тома. Я усмехнулся. Подумал о том, как легко мы приняли её странность за угрозу, но не за правду. Как легко мы списываем любое «слишком» на клинику или магию. Но те, кто говорит: «Я всё равно сбегу», — такие не ломаются. Их нельзя погасить — их можно только перевести в другой режим. Может быть, именно поэтому Том и держит нас всех рядом. Может быть, именно поэтому я до сих пор не ушёл из этой игры. Сон пришёл не по зову, не по расписанию. Он подкрался сзади — неожиданно, крепко, как верная хватка. В последний момент, перед тем как провалиться, я улыбнулся — не от умиротворения, а от понимания: Я проснусь. И буду готов.

Больница Святого Мунго

25 июня 1949 г.

Сон, к которому я едва успел привыкнуть, ушёл почти мгновенно, как только холодное рассветное сияние проникло сквозь мутные стёкла. Я всегда просыпался так — мгновенно, всем телом, всей памятью, без долгого раскачивания. Во мне заиграла та старая тревога, которая не покидает ни одного, кто когда-либо работал ночным дежурным в Святом Мунго. Собравшись полностью, я автоматически потянулся к халату, прокрался в коридор и, почти не дыша, остановился у двери палаты №7. Тишина была — из тех, что звенит между сердцебиениями. Слишком чисто, слишком ровно. Не тишина сна — тишина побега. Открыл дверь. Пусто. Кровать заправлена так, как умеют только те, кто готовит не к осмотру, а к бегству. Подушки смяты, плед сложен, но — ни малейшего следа, где она. Я рванулся в коридор — и в тот же миг почувствовал, как что-то мягкое, но твёрдое хватает меня сзади. Едва успел осознать — и уже лежал на каменных плитах, врезавшись грудью в пол. Палочка со звоном укатилась под шкаф. Разум за долю секунды отсеял панику, инстинкты взяли управление. Надо мной — её тень. Она метнулась через меня, как кошка, в длинной юбке, босиком, вся из напряжённых мышц и решимости. Я не дал ей и шанса: рука сама схватила за лодыжку, второй — за запястье. Она повалилась на меня, тонкая, как школьница, но с силой вырывающейся из петли. Удар локтем — прямо в солнечное сплетение, воздух вышибло, в висках зазвенело. Но я не разжал рук. — Салазар! — прохрипел я. Она дергалась, плевалась, вырывалась — инстинкт самки, которую зажали в клетку, хотя она всё ещё верит, что это только игра. — Отпусти меня, псих! Отпусти! — Нет уж, мисс Будущее, сегодня прогулка строго по расписанию, — огрызнулся я в ответ, удерживая её всеми силами. Она вырывалась, коленкой едва не засадила мне в челюсть, и тут я вдруг ощутил резкую, неуместную волну возбуждения. Не вовремя, Тиберий. Сейчас — совсем не время. Она замерла, дыхание стало рваным, но уже не отчаянным, а сосредоточенным. — Только попробуй ввести мне своё зелье, — прошипела она, и в голосе прозвучала угроза, совсем не похожая на истерику. Я смотрел ей в глаза — зелёные, бешеные, с каким-то хищным блеском. Это был взгляд не раненого зверя, а игрока. В этом взгляде было всё: страх, отчаяние, сила и презрение ко всем условностям этого мира. Ладонь по-прежнему сжимала её лодыжку, вторая — запястье. Мы застыли, как два бойца на ринге, которые ещё не решили, кто будет бить первым. Но ясно было одно: страх здесь уже не жил. Оставалась только борьба. И я — не собирался проигрывать.