Глава XIII «Через ступени рода» (Абраксас Малфой)

Малфой Менор, Уилтшир

25 июня 1949 г.

Я надеялся, что Том шутит. Разумеется, не в голос. Не в присутствии. Даже не мысленно — потому что Том не шутил. Никогда. У Тома Марволо Реддла не было чувства юмора. У него были только схемы, цели и… мы. Фигуры на его доске, кто-то вровень, кто-то в резерве. Кто-то — пешка. Я пешкой быть не собирался. Но в тот момент, когда он сказал «Менор», — я всё же надеялся, что это шутка. Что она останется в Министерстве, в архиве, в пыточной, где угодно — но не в моём фамильном доме, под моими потолками, среди моих обоев и на моих коврах из Гобелена. Увы. Том не шутил. Менор. Я сжал зубы. Эльфу — приказ. Комнату — готовить. Сам — как служанка на ярмарке, веду вперёд ту самую причину моего срыва, позора и отменённого вечера. Ребекка Крауч. О, Ребекка. Если бы она видела мои волосы вчера — мы бы больше не виделись. Концерт — пропущен. Сегодняшнее утро началось с письма от мистера Крауча, где тот с безупречным юридическим языком напомнил, что «невежливо забывать об обязанностях сопровождения дочери Верховного чародея Визенгамота». Особенно — ради какой-то неизвестной девицы, не представленной, не опознанной, и по всей вероятности — не из общества. Особенно — после инцидента с чернилами. Чернила. Она облила меня чернилами. Фамильную мантию. И смеялась. Я отмылся — физически. Но репутационно? Нет. И всё это — из-за этой оборванки. Из-за её рвоты на моём фамильном столе — том самом, с которого когда-то начинал мой отец, благородный Аурелиус Малфой. Из-за её слов, словно с улицы Гриндальвальда. Из-за того, что она… Мерлин, спала с Ноттом? Тиберий Нотт. Очкарик. Ботан. Единственный, кого я считал слишком честным, чтобы сломаться. Слишком правильным, чтобы совать руку в гниющий мешок. А она — именно мешок. Бесполезная, жалкая, вонючая… и опасная. Том сказал, что она колдовала. А Том не врёт. И если даже сквиб — колдовал, значит, перед нами либо катастрофа, либо прорыв. Но не моя забота. Моя забота — следить. Не упустить. Не дать ей исчезнуть снова. И, самое главное — не упасть так, как упал Тиберий. Потому что он упал. Громко. Больно. С треском. Она плелась сзади. Шаркала по плитке Менора, будто по вокзалу. Запах — как от канализации Темзы в августе. Волосы — как солома после ливня. Говорит — будто шла мимо казармы и выучила все ругательства. Я, играя в команде по квиддичу, и то не слышал таких выражений от гриффиндорских грязнокровок. И всё, что вчера казалось… Будоражащим. Интригующим. Запретным. Сегодня — рухнуло. На пол. Вместе с бычком, который она затушила о мой стол, как будто это лавка в пабе. Она будет пытаться подставить меня. Я видел это в её глазах. И я не позволю. Я знал, чего стоит Том. Знал, что ошибка — всего одна. Одна попытка — и ты выброшен. Забыт. Уничтожен. Не повторю участь Нотта. Не стану игрушкой этой идиотки из будущего. Я Малфой. И я настраивался.

***

Я открыл дверь, а она… вплыла. Нет, она не вошла — не переступила порог, не смущённо заглянула внутрь, не повела плечами, как приличная девушка. Она ввалилась, как хозяйка дешёвого борделя после выигрыша в казино, — вся в шарканье, развороте и интонации «ну ничего себе тут у вас!». — Мерлин, куда идут наши налоги! — возвестила она, устремив зелёные глазищи на потолок Менора, усыпанный лепниной, виньетками и позолотой — сделанной, между прочим, вручную, а не какими-нибудь там проклятыми эльфами. Упомянутые «налоги», разумеется, платил мой дед, а вовсе не она, и уж тем более не её американские родители. Я выдохнул. Носом. Если бы ртом — проклял бы. Если бы взглядом — сжёг. Но я не Том. Я — человек воспитанный. Терпение, Бракс. Раз. Два. Три. Она повернулась ко мне, всё ещё под впечатлением от хрусталя на люстре, и выдала с невинностью свиньи на параде: — А одежда здесь найдётся? И сигарет бы… Я закрыл дверь. Медленно. Не хлопнул, не треснул, не взвизгнул петлями — но ручка под ладонью заскрипела, потому что я вцепился в неё, как в поводья бешеного гиппогрифа. — Одежда найдётся, — сказал я, не открывая зубов. — В шкафу. Магия подгонит. Сигарет — нет. Она изогнула губы в усмешке, откинулась на спинку кресла, будто на этом кресле не сидела маркиза Пруэтт, когда принимала в Меноре Альбуса Дамблдора на балу восстановления Ставропарламентского союза. — А если я попрошу очень вежливо? — Не курят в Меноре, — отрезал я. — Особенно — женщины. Особенно — в моём Меноре. Она закатила глаза. Реакция, достойная девочки из американского кино, но героиня ведет себя так, будто завтра вечерняя прогулка. — И всё же в вашем Меноре удивительно хороший интерьер. Шкаф не взорвётся, если я туда зайду? Я ничего не сказал. Потому что в уме я уже представил — шкаф взорвался. С грохотом, со вспышкой, с американским визгом — и только пепел остался. Прекрасно. Она подошла, приоткрыла дверцу гардероба — и присвистнула: — А ничего себе. Вот это гардероб. А можно примерить всё? — Пять минут, — произнёс я. — Простая одежда. Хлопок. Для сна. За пределами комнаты — форменный халат. Без… — я запнулся, — без ваших американских штучек. Через пять минут — обед. Затем — проверка знахаркой и сон. Через четыре с половиной часа здесь будет мистер Реддл. И ваша выносливость и разум не будут критичны. Она медленно повернулась ко мне. Подняла бровь. — Разум — не уверена. А вот выносливость уже проверяли. Сегодня утром и Тиберий не жаловался. Я проигнорировал. Не потому что не понял. А потому что если отреагировать — я проиграю. Я уже отвернулся к двери, но, как дурак, спросил: — Ещё что-нибудь? И в этот момент — она: — Трусики найдутся? Я, Абраксас Малфой, почти вздрогнул. Почти. Но выдержал. — Обратитесь к эльфу. Он сориентирует. Я вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Глубоко вдохнул. Сдержался. Не закричал. То, как она вальсировала по моему Менору, напоминая больше шлюху из борделей в Ист-Энде, о которых мне шёпотом рассказывал Лестрейндж, — было оскорблением даже не рода Малфоев. Нет. Это был вызов самому порядку. Я сомневался, бывал ли в этих стенах хоть один сквиб за всю историю рода. И вот теперь — она. С сигаретами, трусиками и шутками про выносливость. Браво, Бракс. Начинаешь ты крайне плохо. — Лорд Малфой? Я вздрогнул, но тут же узнал голос. Либитина. Женщина в строгом платье иссиня-чёрного цвета, с белоснежной косой, уложенной в идеальный валик. Она могла вытащить живого человека с того света и при этом не потерять ни грамма своей надменной грации. Её руки… как у целителей в легендах — тонкие, холодные, и в них всегда пахло персиковым лосьоном. — Добрый вечер, Либитина, — сказал я, кивнув. — Это кто-то из… вашего окружения? — сдержанно спросила она, кивнув в сторону двери, за которой осталась она. Я понял, что в голосе Либитины — беспокойство. Или, быть может, лёгкое отвращение. — Нет, — сказал я. — Но её нужно осмотреть. Всё должно быть… задокументировано. И проверено. — Травмы? — уточнила она, уже открывая чемоданчик. Я сглотнул. Черт. Вот теперь начнётся. — Она… дважды вырывала. Контрацептив. Предположительно — зелье Нотта. Акт состоялся ночью или утром. Мерлин, как же мерзко звучат эти слова, когда их произносишь вслух. Либитина не дрогнула ни одним мускулом. Только подняла глаза: — Зелья Нотта? Я кивнул. — Хорошо, — сказала она. — Она должна поесть. После — осмотр. — Благодарю, — выдавил я. Она уже разворачивалась, но на мгновение остановилась, посмотрела на меня пристально, внимательно. — Как вы, милорд? И тут её ладонь легла мне на лоб. Холодная. Как вода из горного ручья. Но в ней — что-то нежное. Мягкое. Почти… родное. — Надеюсь, переживу сегодняшний день, — честно ответил я. Она улыбнулась. Как мать. Как нянюшка, когда малыш сам вытирает нос. — Волосы уже лучше, — сказала она, слегка поправляя локон у моего виска. — Это она тебя покрасила? Я резко выдохнул. — Мне нужно спускаться, мэм, — сказал я, избегая взгляда, не желая продолжать этот разговор. И пошёл вперёд, по коридору. Мрамор скрипел под каблуками. А в ушах всё ещё звенел её голос — и её смех.

***

За столом всё было выверено, как положено в доме, где чистота рода ценится выше золота, а порядок — выше крови. Длинный, старинный стол из чёрного дерева, покрытый тончайшей льняной скатертью. Два сервированных места — строго по этикету: моё — во главе стола, и второе — не рядом, нет. Через два стула, слева. Для неё. Ближе — недопустимо. Она всё ещё воняла, как гоблин, разогретый на солнце. В Меноре обед подавался всегда в два часа дня. Ровно. Вот уже два столетия. Никаких исключений. Даже в год, когда чума выкосила полдеревни — стол накрыли, свечи зажгли, и еду подали на пустые места. Порядок должен быть. И вот — 10 минут третьего. На стуле, что приготовили для "гостьи", царствовала пустота. Скатерть натянута, бокал наполнен водой, салфетка сложена в орлиный клюв. А её — нет. Я не закричал. Я — Малфой. — Флобби, — сказал я тихо, сжав вилку так, что серебро чуть не треснуло. С тихим хлопком рядом появился эльф. Старый, с оплывшими ушами и глазами, как полированные пуговицы. Он служил ещё моему деду — и до сих пор хранил манеру покачиваться, словно каждую секунду должен был покатиться в могилу. — Хозяин Абраксас? — прошептал он, поклонившись низко. — Где она? — спросил я, ровно, почти любезно. Почти. Флобби вздрогнул. — Всё ещё в комнате, хозяин… Сидит. Одевается, возможно… может быть… — Уже одиннадцать минут третьего, — сказал я, глядя на свечу, что догорала строго по расписанию. Флобби замер, сглотнул, поклонился глубже. — Флобби пойдёт и напомнит, сэр. Очень уважительно… Я поднял руку. — Нет. Эльф остановился, как статуя. — Я сам, — произнёс я и медленно поднялся. Салфетка осталась лежать на коленях — не к месту. Как она.

***

Я шёл по коридору быстро, но не торопясь. Терпение — добродетель Малфоев. Но если она ещё раз плюнет на традиции… Мерлин свидетель, я забуду, что она под присмотром Тома. И пусть тогда даже Реддл сам её реанимирует. Я поднимался на второй этаж, сосредоточенный, с намерением лично вытащить девицу за шкирку, если понадобится. Но не успел ступить на последнюю ступень — как в меня врезалось нечто. Секунда. Тело — женское, гибкое, не тяжёлое, но с хорошим разбегом. Мы полетели. Лестница закручивалась, пол скрипнул, и уже в следующее мгновение — я не разбился. Менор, верный моей крови, как и положено древнему дому, смягчил падение. Не заклинанием, нет — собой. Подхватил, принял, спас. Меня и её. Мы лежали. Она — сверху. Ногами — вверх по ступенькам. Руками — как ведьма с арфы, одна — на моей груди, другая — упиралась в перила. Я открыл глаза. Глаза полные ярости. На ней — платье, тонкое, льняное, не из форменной казённой ткани. Бог ты мой. Плечо — оголено, волосы — уложены. Вились. Падали на моё лицо. Пахла — персиками. Я моргнул. Один раз. Словно видел не её, а мать — в лучшие её годы. Величественную, неприступную, пахнущую мускусом и силой. И теперь эта… девица вела себя так, будто она — хозяйка, а не пленница. — Вы... — только и выдавил я, но закончить не успел. Она встала. Как будто я — не человек, а пол. Наступила на бедро — остро. Уперлась в грудь — уверенно. Поднялась. Отошла. Отряхнулась. — Чёртова грязнокровка... — прошептал я, глядя, как она поправляет волосы, будто не на лестнице Менора валялась, а только что сошла с лестницы Рицца в Париже. Она не обернулась. Пошла вниз. А я остался лежать. На старой лестнице. Где мой дед упал однажды в пижаме, когда преследовал домашнего эльфа. Я сжал кулаки. Пора, Бракс. Время перестать вести себя как джентльмен.

***

Я вошёл в гостиную, и — предсказуемо — застал её уже за столом. Сидела, как полагается по магическому этикету, слева от главы дома, но, разумеется, через два места. Так полагалось для гостей, а уж для такой — тем более. — Мисс Беннет, или как вас там? Какого черта… — начал я, чувствуя, как злость поднимается по позвоночнику, как ртуть в жару. Она даже не подняла взгляда от тарелки. — Выбирайте выражения, мистер Малфой. Вы в семейном поместье, — произнесла она, выдав фразу, что несколько часов назад бросил ей я сам, ещё в кабинете, когда меня чуть не вырвало на фамильный стол вслед за ней. Мурашки побежали по спине. Голос матери... Тот же тон, та же холодная уверенность. Поверни язык семь раз, Бракс, прежде чем говорить в Меноре. Молча сел. Я сжал вилку так, что она едва не согнулась. Держи себя в руках, Бракс. В Меноре — порядок. Даже если этот порядок сейчас сидит и нагло жрёт картофельное пюре с куриной грудкой без разрешения. — Вы же не едите тех, у кого есть ресницы? — бросил я, вспоминая, как она брезгливо отодвинула тарелку с беконом утром, после того как превратила стол моего покойного отца в чёртову сцену для бродвейской трагедии. Она пожала плечами. — У кур нет ресниц, — отрезала, даже не посмотрев на меня. Вот и вся философия. Пять поколений Малфоев сидели на этом месте, следили за каждым жестом, каждое слово было взвешено и благородно… А теперь — одна безродная американская девица объясняет мне орнитологию за обедом в Меноре. Я хотел возразить, хотел поставить её на место, но вместо этого — просто замолчал. Вилка дрожала в руке, как у моего прадеда, когда ему сообщили о восстании гоблинов. Вдох. Выдох. — Приятного аппетита, — выдавил я сквозь зубы. Она кивнула. Как будто это она — хозяйка. Как будто Менор — её. Она ела, как будто за ней гнались. Нет, хуже — как будто эта еда была последней в её жизни. Вилка. Пюре. Рот. Глоток воды. Опять пюре. Я старался не смотреть. Но слышал. Слышал, как она причмокивает. Как скребёт вилкой фарфор. Как с наслаждением вдыхает аромат. И вся эта гастрономическая симфония происходила в моём Меноре. В храме порядка. — Боже, как всё вкусно. Чувство, будто бы всё настоящее! — сказала она, зачерпывая пюре с тем благоговением, с каким мои предки читали свитки Законов Старой Магии. Я хмыкнул. Конечно настоящее. Это ведь Менор. Здесь ничего не будто бы. Здесь всё — настоящее. Стены. Магия. Власть. И обед. Она вытерла рот салфеткой. Я уже почти надеялся, что обед завершён. — Трусики я так и не нашла, — бросила она между делом, будто говорила о погоде. Я подавился вином. Глоток застрял в горле. Я кашлянул, попытался сохранить лицо, но судорога выдала меня. Она смотрела на меня с самым невинным выражением, которое только может быть у ведьмы, бросающей «Аваду» в белых перчатках. — Простите? — хрипло выдавил я, вытирая губы. — Говорю, не нашла. Видимо, осталась у вашего друга, в том прекрасном госпитале, где была утром. Странно. Обычно я не теряю нижнее бельё. — Она взяла бокал и с интересом посмотрела на цвет напитка. — Мерло? Я не ответил. Я мысленно был где-то между «Какая пара?» и «Что, чёрт возьми, она делает в моей столовой с подобным лексиконом?» Она взяла мой бокал. МОЙ бокал и сделала глоток. — Не волнуйтесь, у меня всё под контролем. — добавила она и снова принялась за картошку, будто только что не объявила о пропаже интимных предметов гардероба за ужином в одном из самых древних магических домов Британии. Господи, мама… ты бы сейчас умерла на месте во второй раз. Или убила бы её. Наверное, второе. — Надеюсь, вам удобно в комнате, — процедил я, натягивая вежливость на лицо как плохо сидящий сюртук. — Очень. Особенно шкаф, — усмехнулась она. — Он почти сказал мне «доброй день». Она отодвинула тарелку с величественным видом человека, завершившего персидский пир. — Это было божественно. Трое суток без еды, скажу я тебе — то ещё приключение, — протянула она, опуская вилку как актрису занавес на премьере. Я чуть было не закатил глаза. Удержался. С трудом. Достойно ли лорда Менора выражать недовольство мимикой? Возможно. Но не в присутствии женщины, которая утром использовала фамильный кабинет в качестве курилки и рвотного вольера. — Вы не ели три дня? — спросил я, всё ещё переваривая не столько слова, сколько факты. Факт трусов. Факт бокала. Факт… этого всего. — Ага, — кивнула она. — Так получилось. Но ничего. Это ещё хорошо, что я не пила все эти трое суток. Я побледнел. Слова «пить» и «она» в одном предложении вызывали у меня фантазии, недостойные магов. — Но сегодня ведь я напьюсь, да? — добавила она с тем самым тоном, которым барышни в борделях выпрашивают последний стакан за ночь. — Обещайте, милорд. После вашей милейшей знахарки, что, вероятно, уже готовит мне иголки и латинские заклинания, и вашего босса — мистера Реддла, с его желанием вскрыть мне черепную коробку, — вы просто обязаны меня пожалеть и наполнить. Пауза. — То есть… напоить, — уточнила она, игриво подмигнув. Мои пальцы сжали подлокотники кресла. Магия в древесине отозвалась теплом. Менор чувствовал. Менор помнил. — В Меноре женщины не пьют , — сказал я медленно. — Особенно, если они… гостьи. Она опёрлась локтем на стол и подалась чуть вперёд. Волосы скользнули по плечу, и снова — запах персика. Нет, не думай об этом, Бракс. — Милорд, — сказала она, — если вы сейчас не пообещаете мне хотя бы рюмочку после пыток — я начну орать, что вы меня держите тут против воли. Я поднёс бокал к губам, прикрыв взглядом раздражение. — Это правда. — спокойно сказал я, и отпил. — Мы действительно держим вас здесь против воли. Но если вы продолжите есть как человек, а не как пикси в голодную луну, и не станете называть фамильный шкаф “говорящим” — я, быть может, подумаю. Она усмехнулась. И, к моему ужасу, подмигнула снова. — Благодарю, хозяин, — выдохнула она с демонстративным наслаждением, будто не отпила глоток воды, а только что заключила с дьяволом договор — с гарантией, квитанцией и доставкой. Это слово — хозяин — вырвалось из её уст с тем самым тоном, от которого у меня, по детской памяти, начиналась мигрень. Именно так миссис Монтегю называла своего жирного мопса, который гадил на мраморный бордюр в гостиной нашего дома в Сент-Мари. Я был тогда маленьким. Но голос помнил. И этот оттенок притворного уважения — сквозь зубы, сквозь насмешку, сквозь… женскую породу. Я не ответил. Просто опустил бокал и позволил тишине вползти в зал. Стены Менора, словно одобряли — с каждой минутой всё громче тикали часы в углу. А с каждой секундой моё терпение напоминало мне, что оно не резиновое — оно хрупкое, дорогое и… фамильное. Как сервиз, который она чуть не уронила, отодвигая тарелку. Она устроилась удобнее, облокотившись на край стола. Не вальяжно — вызывающе. Её тело дышало тем неестественным комфортом, который бывает только у тех, кому слишком часто всё прощали. — Вам осталась всего пара часов, — сказал я, наконец. — Впереди — знахарка. После — Реддл. Она кивнула, даже не поморщившись. Я не сдержался. Поднялся. Отодвинул стул так резко, что ножки проскребли по каменному полу. — Вам в комнату, мисс Беннет. Сейчас. И быстро. Менор не гостиница. И я — не сиделка. Она лишь приподняла бровь, но встала. И, уходя, снова… подмигнула. Мерлин свидетель — если она переживёт сегодняшнюю ночь, то не по милости небес, а исключительно по причине чёртовой дипломатии. Или потому, что Том, чёрт бы его побрал, всё ещё не опроверг, что она колдовала.

***

Я сидел за тяжёлым дубовым столом, тем самым, за которым ещё пять лет назад мой отец подписывал международные соглашения, заключал брачные контракты и один раз лично отчитывал директора Гринготтса, посмевшего предложить ему кредит. Сейчас за этим столом сидел я. С прямой спиной. С руками, сцепленными на коленях. С выражением полного безразличия, которое мне так долго прививали с детства — и которое я потерял в тот самый миг, когда почувствовал на лестнице запах персиков. Передо мной сидела Либитина — знахарка, женщина, которая в детстве вытаскивала меня из горячки, а позднее спасла Лестрейнджа от магической гангрены. Её голос был спокойным, безоценочным, будто она зачитывала нечто, давно известное и ей, и мне. — Физически ей около двадцати-двадцати пяти лет. Болезней не выявлено. Кровоподтёки — вероятно, падение с высоты. Быстро проходят. Я дала мазь. Ушиб голеностопа, лёгкий. Её состояние — устойчивое. Сильная девушка. Я молчал, наблюдая, как ровно и спокойно она перелистывает страницы в своём кожаном блокноте. Казалось, весь Менор дышал в такт её словам — чинно, размеренно, по протоколу. — Что касается… деликатного. Нет, она не беременна. Если зелье действительно было принято и затем вырвано, как вы утверждали, то удивительно, что в организме почти не осталось следов. Но зачатия не было. Хотя сейчас... середина цикла. Я выдохнул. Не то чтобы я ожидал иного — но услышать это было… странно отрезвляюще. Я кивнул, ожидая продолжения. И оно пришло. В форме, к которой я не был готов. — Также отмечу… физиологическую особенность. На теле — почти полностью отсутствует волосяной покров. Я резко поднял взгляд. — Прошу прощения, что? — спросил я слишком громко, чтобы это не прозвучало как интерес. Либитина не моргнула. Лишь посмотрела на свои ногти, как это часто делала, когда переходила от медицинского к личному. — Да. Учитывая её возраст, это необычно. Не думаю, что речь идёт о патологии. Скорее — эстетический выбор. Ваша… гостья, возможно, предпочитает определённый… стиль. Я хмыкнул. Губы скривились в полуулыбке. В голове всплыли слова — персики, американщина, без трусиков, всплыла по лестнице, как хозяйка, и наконец — не ест тех, у кого есть ресницы. Нет. Это была не женщина. Это была катастрофа. — Спасибо, Либитина. Если появятся изменения — доложу. А пока питание — три раза в день. Контакт минимальный. Вечером её навестит… Реддл. Она кивнула, вставая. На миг её взгляд стал мягче. Почти материнским. — Вы хорошо держитесь, милорд. Не теряйте хладнокровия. Она действительно… необычна. Я не ответил. Просто повернулся к окну. Пахнет персиками, говорит, как аристократка в шутовском парике, не носит белья, а теперь ещё и без волос? Если это и не угроза, то уж точно… испытание.