Глава XXVI «Шёлковые нити и границы дозволенного» (Софи Сентвен)

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

29 июня 1949 г.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Пространство вокруг было расплывчатым, цвета казались выцветшими, как будто кто-то долго держал эту картинку на солнце. Мне подумалось, что я вновь куда-то упала или свалилась. Сначала я почувствовала не мир, а собственное тело — тупую боль в боку и ещё более мерзкое ощущение в голове, будто в черепе разболтали что-то ценное. Мои мозги, мои предатели, плавали в вязком дурмане, и это было не похоже на похмелье после вина, не на последствия тяжёлого сна. Это было хуже. Как будто кто-то вынул серое вещество, смешал его с пылью и мерзкой алхимической дрянью, а потом вернул на место, лениво размазав по черепу. Я вдохнула — и пожалела об этом сразу. Воздух был насыщен слишком многим. Запах зелий. Влаги. Я знала это чувство. Больше, чем хотелось бы. Эта эйфория, которая обманывает тело. Я помнила её с той самой первой затяжки травкой у соседа дома, когда мне было шестнадцать на каникулах. Потом — в двадцать два — уже был порошок, расслабляющий, как говорил тогдашний мой парень. Всё это возвращалось ко мне сейчас — воспоминания о дурмане. Я попыталась приподняться на локтях и зашипела. В бок будто вонзили раскалённый крюк. Рёбра ныли, как после удара… или когтей. Я медленно посмотрела вниз. На мне был халат. Серый, чужой, грубоватый. Руки дрожали, но я всё же потянулась к поясу и развязала его. Под тканью были три красных полосы. Длинные, пересекающие правый бок, уже затянутые, сухие по краям. И тут в голову ударило. Не мысль, а сразу вся сцена. Дыхание. Глаза. Тёмный переулок. Оборотень. Меня вывернуло. Буквально. Я рванулась вперёд, опуская ноги на холодный пол, едва не поскользнулась и, зашипев от боли, встала. Всё вокруг покачнулось. Потолок поплыл. Комната, как назло, задышала, будто живое существо. Меня повело влево, и я, не успев удержать равновесие, ударилась плечом об шкаф. Скользнула вниз, осела на корточки, упёрлась в дерево, как в единственную точку, что ещё была твёрдой в этом хлипком мире. Я дышала часто, как после бега. Волосы спадали на лицо, мешали видеть. Я смахнула их тыльной стороной руки. Том был здесь. Я вспомнила. Его глаза. Ртутные. Сосредоточенные. Как будто не смотрели на меня, а сканировали. Он трогал мою кожу. Лечил? Я не знала, где кончается помощь и начинается наблюдение. Я помню, как орала, как плевалась, как кричала про Нотта. Где он был? Почему Нотт не пришёл? А Том… Он ведь пришёл. Спокойный. Точный. Я многое видела с 10-ти лет. Знала какого это. Когда лечат и наблюдают. И это повторилось вчера вновь. Я снова вдохнула. И снова пожалела. Воздух в лавке был густой. Я чувствовала, как он оседает на языке. Меня мутило. Я начинала осознавать. Я встала. Медленно. Держась за шкаф, за ящик, за всё, что было рядом. В голове бились вопросы. Бессвязные, путаные, навязчивые. Но один был хуже остальных — что он теперь будет делать? А за ним шёл другой, более личный, более пронзительный: что же делать мне? Я вышла из подсобки, держась за стену и бок. Раны ныли — будто бы даже сильнее, чем прежде. Не физически — внутренне. Под кожей будто остался след не когтей, а чьего-то взгляда. Лавка была полутемной. Тусклый предрассветный свет пробивался сквозь окна, окрашивая помещение в серо-синие тона. Всё выглядело мёртвым — как в музее: прилавок, банки, книги, витрины. И в этом мёртвом интерьере он был единственным живым. Том сидел у окна в кресле. Невозмутимый. Плечи прямые. Руки сложены. Кажется, он спал. Или делал вид. Я подошла к прилавку и задержалась. Прикоснулась к нему рукой — и воспоминание вспыхнуло, как ожог. Именно здесь, кажется, всё и произошло. Крики. Руки. Боль. Паника. Его голос. Его руки. Его… присутствие. Я сглотнула, отдернула пальцы и пошла дальше, пошатываясь. Он не двигался. Не посмотрел. Не сказал ни слова. Я подошла ближе. Села в кресло рядом с ним. Шипение вырвалось само — сдавленное, животное, как и всё, что происходило со мной последние сутки. Я опустила взгляд. И тогда он заговорил. Тихо. Без повеления, без холодной отстранённости, без привычного превосходства. Не так, как вчера в лавке. — Ты слишком рано поднялась. Значит, не спал. Я усмехнулась, и это вышло чуть злее, чем я хотела. — Выспалась. — сказала я. И сама почувствовала, насколько забавно прозвучало это слово. Выспалась. После того, как на тебя бросился оборотень. После того, как ты истекала кровью на прилавке. После того, как тебя лечил Том Реддл. Я не смотрела на него. Я боялась, что если увижу его глаза, то не смогу совладать с лицом. А если он увидит, что я не справляюсь — он запомнит это. Мне нужно было понять — он спасал меня или проводил эксперимент? И второе пугало меня гораздо сильнее. Я молчала секунду, затем голос сорвался почти сразу — — Я не остановлю тебя? — спросила я. — Ты ведь действительно… хочешь этого? Я сглотнула, с трудом выговаривая слова: — Ужаса? Гонений? Вранья? Это твоя цель, Том? Он смотрел на меня. И это почти невыносимо. — Я не ищу ужасов ради страха. Я не жажду смерти ради крови. Я делаю то, что должно быть сделано, — медленно проговорил он. — Потому что если я этого не сделаю, мир уничтожит сам себя. Потому что слабость — это яд. Потому что лживое равенство ведёт к катастрофе. И никто не спасёт магов, если я не стану тем, кем должен. Я покачала головой. — Это безумие, — прошептала я. — Это не оправдание. Это… — Это причина, — перебил он. — Причина — не всегда бывает красивой. Иногда она безобразная, жестокая, но необходимая. Я захотела отвернуться — но не смогла. — Тогда ты… — начала она. — Тогда ты правда — Волдеморт. — Ну так иди, — сказал он тихо, почти шепотом. — Ищи новый путь. Я не шелохнулась. Смотрела на него, будто из-под воды, будто он был где-то далеко, в другой жизни, в другой вселенной, а между нами — толща, в которой гаснет звук. — Ты ведь не остановишь меня, — проговорила я, но без прежней злости. Просто — констатация. — Я уйду — и ты не остановишь. — Я дал обет, — сказал он. — Это не ответ, — парировала я. — Это предел, — сказал он. — Пока ты не перейдёшь его. Я сжала пальцы в кулак — пустой кулак, безоружный. Я почувствовала, как во мне дрожит хрупкое, потрёпанное, но всё ещё живое — желание верить. Оно бледнело, умирало во мне после всех дней лжи, но цеплялось, как уголь в печи — тот, что ещё тёплый, хоть и почти сгорел. — А если я вернусь? — спросила я. В голосе не было надежды. Только попытка понять, доколе. — Через месяц, через год… если я вернусь? Он не отводил глаз. — Тогда это будет твой выбор. Но я не дам тебе второй обет. Я усмехнулась — не по-женски, не по-американски, а по-больному. — Потому что не сможешь сдержать, да? — Потому что больше не допущу его. — Ответил Том. — У тебя моя магия. — Я не просила её. Я верну её, — сказала я в бреду. Мне нужно было это сказать. Что я способна отказаться от самого лучшего в моей жизни, если это нужно, чтобы быть живой. — Я не уверен, что это возможно, — сказал он. — Магия не возвращается. Это так не работает. — Софи, ты можешь стать сильной со мной, — добавил он, будто бы продолжая наш разговор в Меноре. Не отрывая взгляда. — Я могу дать всё. Имя. Деньги. Дом. — Но ты сам сказал, что мне ответят только две палочки — твоя и та, что в лавке. Я останусь без магии, Том. А ты говоришь про силу? Какой мне от этого толк? — спросила я. Моя логика была безупречна. Я не спорила — ставила диагноз. — Ты будешь в безопасности, — сказал он, мягко, медленно, вкрадчиво. Я хмыкнула — без смеха. Дурман отпускал мою голову. — Всё это мне предлагал мой отец. Дом, деньги, безопасность и нескончаемые эксперименты. Он чуть склонил голову. И приблизился ближе к моему креслу. — Это повторение, — заметил он. — Только теперь — с иными ставками. — Ставками? — переспросила я. Он кивнул. — Ты будешь рядом со мной, и я дам возможность пользоваться моей палочкой. И заодно фиксировать свою магию в тебе. Будем встречаться каждую неделю. Я задумалась. Поджала губы. Взгляд скользнул в сторону, будто выискивала ту дорогу, что не ведёт к обрыву. Даст свою палочку? — А что если я просто куплю ту палочку у Оливандера? — спросила я. — И буду жить как хочу. Вновь попытаюсь заработать на неё? Он усмехнулся. — Тогда, — сказал он, не повышая голоса, — Твоя палочка и моя магия вновь приведут тебя ко мне. Он приблизился ближе, но не касался — не нарушал границ, что были очерчены кем-то. — Софи, это не простое совпадение. Всё намного глубже. Магия… ищет путь. Как вода. Она возвращается к истокам. Я нахмурилась и спросила: — Ты правда в это веришь? — Да, — быстро ответил он не задумываясь ни секунды. — Может, ты просто параноик? — Спросила я серьезно. Он чуть склонил голову. — Может быть. Но даже если это так… паранойя — лишь предчувствие, которое оказалось правдой. Я не ответила сразу. Только посмотрела на него — долго, медленно, пыталась рассмотреть не его глаза, а намерение за ними. — Мне нужны деньги, — сказала я. — Собственный дом. И документы. Сказано было не с мольбой, не с надеждой. Только факт. Холодный и ясный, как вода после бури. Не просьба — условия. Я стояла на пороге новой жизни и знала цену перехода. Больше никакой нищеты. Я не хочу быть сквибом. Больше нет. Я смогу измерить судьбу. Он продолжал смотреть на меня. — Дом, — повторил он. — Да, но только при муже. Иначе не получится. Я не удивилась, ожидала этого. Конечно, как всегда. Сначала, он сказал, что даст всё и вот уже условия и подводные камни. Он откинулся в кресло. И начал объяснять: — Ты — не магическая американка, не уроженка старого рода. Ты не можешь просто так получить недвижимость. Не в 1949 году. Не при этой магической бюрократии. — Значит, фиктивный брак? — сухо спросила я. Он пожал плечами. — Официально, ты — жена. Неофициально — ты… кто ты есть. Я отвернулась. Мне нужно время. Никто не должен принимать такие решения в пылу отчаяния. — А деньги? — спросила я. — Будут на счёте в «Гринготтсе». Доступны при предъявлении удостоверения личности — оно готово, Софи. Ты можешь их обналичить сразу. Или положить под защиту рода. — Сказал он наблюдая за моей реакцией. Я вздохнула. — То есть если я всё приму — деньги, дом, мужа — я стану частью вашей игры? — Нет, — сказал он. — Ты станешь ведьмой. Я посмотрела на него с тем выражением, где-то между ненавистью и уважением. — Нотта, — сказала я. — Я выбираю Нотта. Том без эмоций сообщил: — Он уже помолвлен. Изольда Гринграсс. Уже больше года. Я замерла. На мгновение. Вот так выглядит женщина, которой не соврали — но не сказали. Мы переспали с ним, а он… он был помолвлен. Переспали, а он не вытащил из Менора. Не помог вчера. Сколько раз я должна разочаровываться в тех, кого выбирала? Всю чёртову жизнь? — Тогда Малфой, — произнесла я. Быстро. Без паузы. Почти как вызов. Он закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох. — Нет, — сказал я. — Не Нотт. И не Малфой. Я склонила голову. — Ты даёшь мне право выбрать — и сразу его отбираешь? Дом, но должен быть муж. Муж, но только тот, кого ты выберешь! — воскликнула я и ударила руками по подлокотникам. И зря. Боль мгновенно отозвалась, как напоминание о том, что я, возможно, жива только благодаря ему. — Я даю тебе возможность жить, — тихо ответил он. — А не создавать новый конфликт между древними домами, который потом мне же и придётся разгребать. — Тогда кто? — спросила я и тут же услышала: — Орион Блэк. Имя повисло в воздухе, будто его вызвали из книги, которую читали слишком много раз. Я замерла. Блэк. Что если это отец Сириуса? Мозг начал судорожно искать что-то. Но я ничерта не знала про Блэков. Это опасно. — Что если тогда… Сириуса не будет? — Вырвалось у меня. Голос дрогнул. От беспомощности и страха. — Ты утверждала, что это был случайный любовник. Тебе-то что? — спросил он. Будто бы швырнул ледяной водой мне в грудь. Я сглотнула. — Я боюсь, что уничтожу его… Будущее… Я ведь не буду рожать. Точно не здесь, и не так. Я подняла на него глаза. Слова застряли. Я вдруг почувствовала всю полноту пустоты, которая могла наступить, если… Я отвернулась. Мне стало по-настоящему плохо. Я будто бы отрезвела и начала соображать слишком быстро. Мысли били по моему сознанию. — Напомню, — сказал он тихо. Но в этих словах не было спокойствия. Они хлестнули, как удар розгой, по лицу, по памяти, по нутру. — Ты хотела убить меня и Малфоя. Адским пламенем. Человека, который стоял рядом с тобой. Дышал. А теперь ты говоришь, что боишься уничтожить того, кого даже нет. Кто ещё не задуман, не зачат. Я вскинула голову. Резко. Словно меня отдернули. — Но не убила! — почти закричала я. — Сириус будет в будущем, я не стану менять историю, точно не так! Том усмехнулся. Тонко. Беззвучно. Угольно. Будто только для себя. Будто на бис. — Твой типаж, — сказал он. И в этих словах эхом прозвучало то, что когда-то вырвалось у меня — в кабинете, в Меноре, когда всё началось. Когда я сказала это. Когда я поцеловала Волдеморта. Когда взяла его палочку. Когда всё пошло к чёрту. — Именно, — сказала я. Мой голос не дрожал. Он звенел. Каждое слово — как гильза, выпавшая из ствола. — Мой типаж. Он замер. Я видела это. Видела, как эти слова впились в него не хуже проклятия. Видела, как он понял: я не отступлюсь. — Твой типаж, — повторил он. — Повстанец с комплексом героя. Великий мученик твоей памяти. — Он замолчал, выжидая. — Ты сама — антипод стабильности, и ты выбрала такой же хаос. Неудивительно. Я прикусила губу. Сильно. До меди. — Лучше так, чем дикаря из 1949 года! — сказала я. И медленно, почти торжественно, выдохнула. — По крайней мере, он смеялся. Он был живым. А вы… Я не закончила. Он знал. Он знал, чем бы я закончила. И впервые — впервые за всю нашу войну — он не ответил. Он просто смотрел на меня. Долго. Словно боялся понять. — Значит, это твой выбор? — наконец спросил он. Я посмотрела на него. Прямо. Твёрдо. Пусть я никогда не вернусь в будущее. Пусть я умру здесь, в этом времени, но мне нужна надежда. И существующий Сириус — надежда, для меня. — Я не изменю эту часть истории. Блэков не трогаем. Точка. — Ответила я. Он не спорил. Он знал, что спорить бесполезно. — Поттеры, Прюэтты, Принцы… все женатые, — сказал он больше себе, чем мне. — Лестрейндж. — добавил он после паузы. Как будто раскрывал карту. Я замерла. Лестрейндж… Сириус тогда назвал две фамилии: Малфой и Лестрейндж. Вот почему я сначала выбрала Малфоя — потому что хотела перехватить кого-то, кто станет Пожирателем. Но возможно ли повлиять на механизм войны, и при этом быть уверенной, что Сириус всё равно будет там? В 1980-м? Сложно и запутанно. Чёрт. Том сам говорил мне, что я могу повлиять на будущее. Что если у меня получится? Сохранить Сириуса и повлиять на будущего Пожирателя-Лестрейнджа? — Я согласна, — сказала я. Голос прозвучал, как выстрел под сводами арки. Словно я стою перед священником. Словно клянусь на крови. Том чуть склонил голову. — Сразу скажу: с ним будет трудно, — сказал он. — Почему это? — удивилась я. И, наверное, действительно была удивлена. — Ты жалуешься, что мы не живые, что не смеёмся, как твой Сириус. Так вот, Мордекай делает и то, и другое. Но тебе не понравится, как он это делает. И по каким причинам. Придётся найти общий язык. Я посмотрела на него, как барашек на чёрную магию. Почти с детской тревогой. Но ведь я знала, куда иду. Я знала, что беру. И чёрт возьми, я сделаю это. — Теперь что? — спросила я, всё ещё чувствуя боль в ребрах. — Сначала тебя надо одеть. В Менор сегодня путь заказан. Малфой принимает гостей. На ночь остаёшься на Косой. — скомандовал он. — Ты будешь помогать, в случае чего? — уточнила я. — Только если попросишь. Я хмыкнула, вытянула угол губ в усмешке, бросила: — Начни с носков. У тебя тогда получилось прекрасное пальто. Может, сегодня получатся носки. Он поднял взгляд. — Я сказал: попроси, а не приказывай. Я фыркнула. — Это твой фетиш, да? Чтобы женщина умоляла? — Это порядок, — ответил он без паузы. — Ты хочешь — просишь. Не хочешь — идёшь босиком. Логика, оформленная как ловушка. Я могла упрямиться. Но камни Косой аллеи были как лезвия, ветер продувал одежду насквозь, а по краю ногтей синела грязь. И — что хуже — он сдерживал обеты. И спас меня ночью. Значит, слова всё ещё чего-то стоили. Я закатила глаза демонстративно и очень вежливо, почти по-бостонски, с театральным наклоном головы произнесла: — Ладно. Помоги. Пожалуйста. Могу даже повторить, если тебе надо трижды для активации аристократического протокола. Угол его рта дёрнулся. Чуть. — Достаточно. Палочка коснулась воздуха у моих лодыжек — короткий, сухой звук, и по коже побежало тепло. Из воздуха, как из складки ткани, вытянулись плотные тонкие чулки цвета не то жемчужного, не то вываренного льна; следом — мягкие шерстяные носки поверх, затем узкие ботинки до щиколотки, чёрная матовая кожа, шов — аккуратней, чем на половине фабричных моделей, что я носила в Бостоне. Тёплые. Сухие. Идеально подогнанные. Я моргнула. — Мадам Малкин — сейчас. — Он кивнул в сторону ряда лавок. — Ты купишь сама, я заплачу. После — еда и номер в пабе «Дырявый котёл». Документы ты получишь завтра, — сказал он спокойно не отвечая на мою шутку. Впрочем, ничего нового.

Магазин «мадам Малкин. Одежда на все случаи жизни», Косая аллея

29 июня 1949 г.

Мы пошли по Косой. Каменная мостовая была в тени, но сверху — свет, отражённый витринами; запах пергамента, шкур, свежей смолы из лавки мётел, сладость карамели и привычный, вечный дым каминов. Люди разглядывали меня — я понимала почему: халат всё ещё чужой, лицо в ссадинах, волосы сбились в узлы; рядом шёл Том, и от него расходилась та самая невидимая волна пространства, к которой люди привыкали уступать дорогу, даже если не знали его имени. Мадам Малкин оказалась молодой девушкой, совершенно не похожей на тот образ портнихи, который рисовало моё воображение. Лавка пахла крахмалом и заговорёнными нитями. Продавщица прикусила губу, молча вынесла стопку: нижние юбки, пару простых дневных платьев без родовых гербов, перчатки. Когда она обернулась за чеком, за её спиной мелькнула рука Тома — лёгкое движение, беззвучное; при выдаче сдачи в мою сторону скользнула лишняя ткань — невесомый, явно дорогой, шёлковый шарф. Я не сказала ни слова. Он — тоже. На выходе я остановилась под козырьком, затягивая шнуровку новых ботинок. — Подкладываешь мне шёлк, — заметила я. — И это я хаос? Подарки от Волдеморта. Вот что такое хаос. — Я инвестирую, — ответил он. — Ты не выйдешь замуж за Лестрейнджа в обугленном подоле. — Это план? — Это расчёт.

***

Дорога до «Дырявого котла» была короткой, но я шла медленно — не от усталости. Я пыталась почувствовать: тянет ли его магия во мне к нему, как он уверяет, или я всё ещё могу повернуть в переулок и исчезнуть без следа. Каждый раз, когда я сворачивала на полшага, рядом смещался он — не навстречу, не перегораживая, а корректируя радиус, оставляя мне траекторию. Проклятый джентльмен с глазами без дна.

Паб «Дырявый котёл», Косая аллея

29 июня 1949 г.

Номер был на втором этаже, узкий, но тёплый. В воздухе пахло сухими травами и старым деревом, каким-то образом не плесенью, а именно деревом. Под подоконником радиатор — не волшебный, просто старый, громоздкий, такой, каким его мог бы установить пьяный слесарь в середине прошлого века. Возможно, так и было. Я села на край кровати. Том встал у стены, не двигаясь. — Ты ведь не останешься здесь? — спросила я, не глядя на него. — Нет, — ответил он спокойно. — Это твой день. Твой вечер. Я молчала. Ботинки были аккуратно поставлены рядом, пальцы ног ощущали вязь ковра. Я была одета. Я была накормлена. Я была… в безопасности? Нет. Безопасность — это не про него. Это даже не про этот мир. Это — иллюзия, редкий, дорогой туман, который рассеется при первой искре. Но я была жива. Я была собой. А он… он всё ещё стоял у стены. — Завтра меня ждёт Лестрейндж, — произнесла я вслух, как будто уточняя для себя. Он кивнул. — А ты часто продаёшь женщин своим союзникам? — Я не продаю, — сказал он ровно. — Я назначаю. И предлагаю выбор. Ты выбрала сама. — И ты считаешь, что это был выбор? Он не ответил. Но и не отводил взгляда. Я чувствовала, как его молчание ложится на кожу — как ткань, как проклятие, как обещание, которое нельзя ни вернуть, ни разорвать. Он шагнул к двери. — Завтра в десять. Лестрейндж будет ждать в Остерли. И он ушёл. Дверь закрылась за ним тихо. Без щелчка. Без заклинания. Я осталась одна. С чужим именем, новыми ботинками и ощущением, что следующая партия уже началась — и я, как всегда, сижу за столом с проигрышными картам. Но с горящими глазами. Потому что я выбрала. Потому что он дал мне выбрать.

***

Я сидела на кровати, укутанная в шаль цвета старого вина, и вспоминала. Он сказал: магия во мне. Его магия. Он уверял, что это подарок, метка, канал. И всё во мне сопротивлялось — от спинного мозга до кончиков пальцев. Но в то же время… что-то отзывалось. Не словами, не логикой, а пульсацией под кожей, как если бы я теперь была прибором, настроенным на его частоту. Это было пугающе. Он пообещал всё. Деньги, дом, мужа, магию. Мужа. Я выдохнула в одеяло. Как будто мне снова шестнадцать, и отец раскладывает передо мной имена, родословные, гобелены и контракты, а я — как дурочка — спрашиваю, можно ли сначала выучиться играть на гитаре и съездить в Нью-Мехико. Только теперь ничего из того, что я хотела нет. Гитара разбита. И вместо отца — чёртов Волдеморт, который, между прочим, вполне спокойно подбирает мне супругов, как если бы речь шла о лошадях на аукционе. Мордекай Лестрейндж. Я выбрала