Глава XXX «Разговор без украшений» (Софи Сентвен)

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

1 июля 1949 г.

Мордекай схватил стакан, плеснул в него ещё виски коротко и нервно, как будто сам звук ударяющейся о стекло жидкости мог заглушить то, что у него на языке. Плечи были напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Казалось, каждая реплика обжигала ему рот. — Ответы, — сказал он, не поднимая глаз. — Я бы хотел получить ответы. Я выдохнула. Том ещё вчера, таща меня в Остерли, сказал прямо: Мордекай не знает, откуда я, и уж точно, что я сквиб. Его «работа со мной» не афишируется. Забавно, тот же Бигли наверняка уже отрапортовал хозяевам, что мы с Реддлом торчали у меня в комнате почти час, и это сразу после подписи в фамильной книге. Новость в доме Остерли разойдётся быстрее, чем дым по каминным шахтам. — Я ведь уже сказала, — проговорила я с самым невинным выражением, — я и Реддл ничем таким не связаны. — Как вы познакомились? — спросил он, наконец взглянув на меня поверх стеклянного ребра бокала. — Спросите у Тома. Он любит рассказывать, когда это выгодно, — ответила я и показательно откинулась на спинку кресла. Он сухо выдохнул и отпил. Ненадолго в комнате воцарилась тишина, звенящая, как струна, на которой кто-то уже занёс смычок. — Я бы не советовал вам пить или есть в стенах Остерли, — раздался от печи спокойный баритон. — Осторожность не только добродетель, но и гигиена. Говорил портрет. На тёмном полотне мужчина с безупречно подстриженными усами и ясными, приученными к власти глазами. Схожесть с Мордекаем была такой, что не требовалось подписи в углу: отец. Видимо, покойный, раз бабуля всё решает в доме. Мордекай резко перевёл взгляд на портрет, и в этом кратком, почти мальчишеском изумлении на миг исчез весь его столичный лоск. — Думаете, не выживу? — спросила я, приподняв бровь. Угроза меня обычно развлекает, когда звучит из рамы. — Моя мать, — произнёс мужчина с усами, как высекая слова резцом, — как и любая женщина из чистокровных семейств, воспитана в порядке и системе. А вы, судя по тому, что происходит в стенах моих владений, вне системы. Мордекай сразу посмотрел на меня оценивающе, будто впервые сопоставил мои манеры, мой акцент, мой выбор слов. — Америка, — сказала я быстро. — Из-за океана. — Слышу, — кивнул портрет. — Бостон, если слух меня не подводит. Я округлила глаза и, не удержавшись, улыбнулась краешком губ. — Так и есть, — сказала я. — А фамилия ваша, — он кивнул на раскрытый фолиант на столике, связанный в такой же чёрный переплёт, как в северном зале Остерли, — судя по записи, Сентфор? — Так и есть, — солгала я. Пусть будет так. — Такая фамилия мне неизвестна среди чистокровных или приличных полукровок англоязычного круга, — спокойно заметил он. — Ни в старых списках, ни в тех, что писались, когда я ещё был молод. Я подняла подбородок на полдюйма, достаточно, чтобы считывалось сознательное высокомерие. — Дедушка сменил фамилию ещё когда был молод. На самом деле речь шла о Сентвенах, но эта разница пока играла на меня. — Такое практиковалось, — согласился портрет. — Даже среди Двадцати восьми. Одни бежали от позора, другие от семьи, третьи от слишком громкой истории. Начинали заново. Чистые листы любят те, кто пачкает руки. — Звучит логично, — пожала я плечами. Ложь всегда должна иметь на что опереться. — К какой группе беглецов относился ваш дедушка? — уточнил он. — Я не знаю даже прежней фамилии, — сказала я честно наполовину. — Отец уверял, что мы чисты и держимся той же линии, что и вы. Я не добавила, что в 1949 году мой отец, если верить арифметике, должен быть где-то в Бостоне, и примерно моего возраста. Мысль ударила ледяной водой, и я на секунду застыла, словно меня впервые позвали по настоящему имени. — Печально, — подвёл итог мужчина с усами и неторопливо поднялся с кресла на полотне. Я тоже непроизвольно поднялась. Воспитание — это цепи, которые звенят даже у тех, кто их отбрасывает. — Надеюсь, вы решите свои задачи, мисс Сентфор, — сказал он и шагнул за край рамы, уходя в нарисованную пустоту. Я перевела взгляд на Мордекая. Тот, кажется, пьянел буквально на глазах не только от виски, от столкновения двух реальностей. — Это было благословение? — спросила я, улыбнувшись. Легче назвать яд лекарством, чем признать, что он работает. — Это было разрешение говорить правду так, чтобы она не обрушила потолок, — ровно ответил Мордекай. Он поставил бокал, провёл ладонью по столу, словно проверяя, нет ли пыли, и только потом встретил мой взгляд. — А теперь всё-таки ответы. Вчера ты взяла мою фамилию. Зачем? — Не торопитесь, мистер Лестрейндж. Сегодня ведь ещё не ваш день рождения, — сказала я. Поправила платье и подошла к двери, распахнула её, указывая ему на выход лёгким поворотом кисти. Он приподнял бровь. — Ваша бабушка, вероятно, уже волнуется, — добавила я беззаботно. — Вы так долго находитесь в закрытом кабинете с вульгарной девицей, которая, как назло, всё ещё жива и всё ещё в статусе вашей жены. Он поднялся, его чуть повело, насколько может повести воспитанного человека, которого тянет привычка к равновесию после пару стаканов виски. — Мы вроде договорились на «ты». Не нужно возводить границы там, где они не нужны, Софи, — произнёс он тихо. — А свой подарок я буду ждать завтра. Надеюсь, такой же мне подарит и Том. Он уже проходил мимо, когда я поймала его за запястье. Тёплая кожа, пульс спокойный дипломат даже в этом. — Разве он уже не подарил вам меня? — спросила я, улыбнулась и коснулась его щеки губами быстро, как ставят печать на конверт, в котором лежит письмо, что адресовано не тебе. Он не отпрянул. Только задержал дыхание и медленно обернулся, как переворачивают страницу с иллюстрацией, не желая поцарапать краску. — Не путай упаковку с даром, — сказал Мордекай после паузы. — И не забывай, мы живём в доме, где стены помнят каждую оговорку. Постарайся, чтобы твоя правда не была оговоркой. Я отпустила его руку. Он вышел в коридор и я заметила, как по стенам, в золоте рам, словно шевельнулся шелест. Где-то далеко прозвенела посуда. Время в этом доме не шло, оно проверяло. Я прикрыла дверь, опёрлась лопатками о дерево и, не двигаясь, разложила в уме фигуры: Том как всегда, на два хода впереди, Мордекай с его вежливой требовательностью, Виолетта как клинок, который не ржавеет, портрет отца как печать, не дающая забыть, что род это система. И я их «подарок», чья лучшая защита по-прежнему в том, чтобы говорить правду дозировано, как яд, капля к капле, чтобы никто не умер и чтобы я тоже. Чтобы не умер, но не стал тем, кем должен стать в 1980-м.

***

Я подошла к камину. Под руку попалась щепоть порошка, пахнущего лавром и старым воском. Пламя вспыхнуло, посинело на миг и стало оранжевым, как положено обычному, домашнему огню. Я опустилась на колени, чтобы быть ближе к решётке. — Том? — сказала в огонь. — Том, ты мне нужен. Явись. У меня есть вопросы. И нужен совет. Пламя шевельнулось, проглотило мои слова и долго ничего не возвращало. Послышался гул каминной трубы, пустой, как коридор без дверей. — Реддл, — я прикусила губу. — Ты же говорил, что я могу обращаться. Ты что, опять обманываешь? На последнем слоге огонь резко качнулся и на миг вспыхнул зеленью. Не ярко, скорее, как отражение из соседней комнаты. В глубине, там, где камин уже переходит в черноту трубы, проступила тонкая, плоская тень лица на горке золы. Она не приблизилась. Она просто была. — Я говорил, — произнёс голос спокойно. — Но я не говорил, что мир обязан отвечать тебе по первому оклику. От того, что ты назовёшь моё имя громче и несколько раз, огонь не станет порталом быстрее. — У меня не оклик. У меня вопросы, — я села на пятки и вытянула руки к решётке, грея пальцы, чтобы не дрожали. — И, чёрт побери, твои глаза прямо в цвет пепла на полене. Специально выбрал такой способ общения, чтобы выглядеть хорошо? Всё ещё надеешься, что я соврала про мой типаж мужчин? — Это все вопросы? — в его голосе скользнуло едва заметное раздражение, и я увидела, как лицо стало исчезать из углей. — Стой, стой! Нет, дело серьёзное! Во-первых, если Лестрейнджи не знают, кто я, что я сквиб и что ты меня изучаешь, как самый настоящий маньяк в этой комнате, я тебе скажу, о великий умник двадцатого века: в квартире есть портрет отца Мордекая, который наверняка что-то заподозрит, а ещё этот Бигли, который видит всё! Что же ты за гений такой, если… — Я ведь сказал, что на комнату наложены заклинания от шума, — перебил он меня. — Не только для тебя, но и для других вне комнаты. А картин там нет. Быть может, если бы ты была повнимательнее… — Ладно, злой гений, — я ухмыльнулась, перебив его триаду о том, что я тупая, как десятилетка, — беру свои слова про твой интеллект обратно. Но насчёт маньяка не стану. Я ждала, что он хотя бы дернется уголком рта — один раз уже получилось, значит, можно попробовать ещё. Но он остался таким же неподвижным, как и пламя вокруг. — В следующий раз воспользуйся тем, что у тебя ещё не отобрали, — сухо сказал он. — Глазами и мозгами. — Ты перестань убегать! — я подалась вперёд. — У меня сегодня мадам Карга была, между прочим. А твой Мордекай, которому ты строго-настрого, как воспитательница в детском саду, приказал избавиться от назойливой бабки, привёл ее сюда вместе с собой. И как только бабка рыкнула, он сбежал поджав хвост, а меня почти полчаса допрашивали! Я ни на секунду не сбилась, врала как могла, но… — Насчёт Мордекая и Виолетты я понял, — перебил он. — Я поговорю с ними. Что ты ей сказала? Что она спрашивала? И чем закончилось? — Спрашивала, откуда я, где родители, что за кровь, сколько лет, где училась. Всё ответила, как ты говорил и как по паспорту. Кстати, спасибо, что скинул мне семь лет, я снова чувствую себя первокурсницей, которую хотят напоить и поиздеваться! Он выдохнул, и уголёк на его губах вспыхнул красным. Мне даже показалось, что радужка, чёрная, как уголь, на миг зажглась тем же цветом. — Чем закончилось, София? — спросил он тоном, от которого даже воздух между нами стал суше. Я подскочила на ноги. — Вот это тон, Реддл! София? А что же не София Анна Лестре… — Сядь и перестань прыгать. Отвечай на вопросы. Я нагнулась ближе к решётке, уперевшись ладонями в колени. — Сказала, что она попытается разбить наш крепкий и полный любви брак, что не верит, что Принц родит, и что я вульгарна. Он закрыл глаза. — Да, я знаю, — я хмыкнула, — тебе именно такие и нравятся. Вульгарные девицы. Аж дыхание перехватывает, да? Он не открыл глаза, и, видимо, думал. Я рассматривала его прямой нос, острые скулы, симметричные губы. Когда он взглянул на меня снова, в его взгляде было ровно столько тепла, сколько в каминной решётке. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо что? — я выпрямилась. — Хорошо тебе будет завтра. Она пригласила меня на день рождения мужа и тебя заодно. Вот там она тебя и выпорет. — Твой рот настолько бесполезен, насколько это вообще возможно, — отрезал он. — Смотря для кого, — я отошла от камина. — Я тебя сейчас водой залью и придётся явиться ко мне лично, чтобы услышать всё, что я хотела спросить. Заодно проверишь, на что способен мой рот. Как ты помнишь, им я не только говорить могу. Его лицо начало таять в пламени. — Я ведь ещё и плеваться умею, — добавила я. Лицо вернулось внезапно. — Сентвен, завтра ты явишься туда и будешь тише воды. Дни рождения Мордекая не отмечают громко. Будет только близкий круг. Поэтому веди себя так, будто бы ты умерла и стала инферналом. — А ты всё ждёшь, когда я им стану, — усмехнулась я. Двое суток в компании эльфов и час с двумя сумасшедшими Лестрейнджами явно делали меня болтливой, даже с тем, кого ещё несколько дней назад я была готова убить. Пламя на секунду провалилось, будто кто-то переглядел угли, и снова поднялось. — Если Виолетта вновь задаст вопросы отвечай так же, как сегодня. Никаких импровизаций. Ни слова о палочках. Ни слова о будущем. Ни слова обо мне.— сказал он, и пламя дрогнуло так, будто он на секунду отвернулся от меня куда-то в сторону другого огня. — Прекрасно, — я надела усмешку, как шаль, что он подарил мне перед браком. — Значит, я — объект, а не субъект. Картина, а не художник. — Сегодня — да, — сказал он. — Завтра, посмотрим, как ты держишься в раме. — И всё же… — я наклонилась ближе, чувствуя жар на коже. — Не делай вид, что ты меня не слышал: ты вернул мне восемнадцать. Ты обнулил не только годы, ты обнулил отношение ко мне. Они смотрят на меня, как на девочку. Это опасно, Том, девочек принято учить, а не слушать. Девочек бьют по пальцам и ставят в угол. Я не буду стоять в углу. — Не вставай, — коротко бросил он. — Сиди. Молчи. Смотри. Учись. Это недолго. — Недолго — сколько? — спросила я. — Настолько, насколько тебе понадобится, чтобы перестать играть в огонь, — сказал он и на миг смолк. — Свет у тебя вышел. Держи свет. Не огонь. Я хмыкнула, но спорить не стала. Слишком легко сползти туда, где из меня выходит только грубость. — Завтра ты будешь рядом? — спросила я. — Я буду там, где должен быть, — ответил он так, что это могло значить всё, что угодно. — Ладно, — кивнула я. — И, Том… если ты ещё раз растворишься посреди разговора, я приду к тебе сама. И не через камин. — Поэтому я накладываю ограничения, — сказал он спокойно. Пламя на секунду стало ниже, как поклон, и взметнулось вновь. — До завтра, София, — произнёс он. — До завтра, — ответила я и дунула в огонь, как будто можно было погасить разговор, как свечу. Огонь остался, Том и наш разговор ушёл. Я чувствительно размяла онемевшие колени, облокотилась о подоконник. За стеклом летний Кенсингтон выглядел прилизанно и ровно, как картинка в витрине. Я подумала о Мордекае — красивый, опасно воспитанный, умеющий пить и улыбаться на такт раньше любого скандала. Держи свет, — сказал он. Забавно, слышать это от него. Завтра нужно будет попытаться сблизиться с Мордекаем. Нужно будет отыграть. Лестрейнжди не должны быть его последователями. Точно не со мной на корабле.

***

Утро выдалось до странного прозрачным, солнце, будто извиняясь за вчерашние тучи, щедро заливало сад, а в окнах гостиной играли блики от серебряных рам. Всё выглядело чересчур мирно, как бывает в те моменты, когда на самом деле назревает что-то куда менее идиллическое. Я поймала себя на мысли: ни один мужчина, пусть даже красавчик-аристократ, не станет навязывать мне роль порядочной жены-воспитанницы с ответами на подносе. Судьба, впрочем, дама с чувством юмора. Какой-то профессор прорицания, ни имени, ни лица уже не вспомню, когда-то в Ильверморни, рассеянно пробормотала, что замуж я выйду в двадцать пять. И вот, пожалуйста: не прошло и пары десятилетий, как её слова приняли форму… пусть и слегка абсурдную. А что, если это и правда судьба? Если Мордекай останется моим мужем до конца дней? Если я так и застряну в этом времени, без обратного пути? В таком случае вчерашний урок был необходим. Виолетта может перелистывать родовые летописи, сколько пожелает, но кольца уже на пальцах. Ну или почти. Теперь главное перехватить инициативу. Он азартен, я уже вижу, на каких струнах играть. И плевать, что Том позавчера пробормотал что-то про никакой близости и прочее: я умная девочка, знаю про контрацепцию. Хотя с Ноттом вышло неловко… Я выбрала тёмно-синее платье, гладко заплела волосы в косу и вышла в коридор к камину. Кеды, джинсы и косуха остались в моём 1980-м, и я скучала по ним куда больше, чем по кока-коле. Но сегодня важнее другое, убедить мужа перебраться в лондонскую квартиру. Жить под одной крышей с Виолеттой я не собиралась. Пусть навещает нас, если захочет, но контроль над пространством должен быть моим. Я двинулась в сторону камина.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

2 июля 1949 г.

В дверях столовой я замедлила шаг. Картина словно театральная сцена: Виолетта, прямая и неподвижная, как клинок в ножнах, Мордекай сидел во главе стола, в безупречно белой рубашке, только чуть бледнее вчерашнего, видимо с виски он перебрал в конце концов, и Том Реддл — аккуратный, собранный, с той вежливостью, которая всегда отдаёт хищной осторожностью. Его взгляд задержался на мне, и в комнате будто стало прохладнее. Я прошла к месту по левую руку от мужа, подняв подбородок. Никакой дрожи, только расчёт и обозначенная роль. — Добрый день, — сказала я ровно, встретив глаза Мордекая. Он кивнул едва заметно — жест, который, кажется, был предназначен только для нас двоих. Виолетта медленно подняла чашку, не сводя с меня взгляда, словно решала, хватило ли вчерашнего, чтобы сбить мою дерзость, или придётся продолжать войну. Том же улыбнулся едва заметно, только уголками губ. Его тишина была куда красноречивее вопросов, он явно наблюдал, взвешивал и, возможно, уже знал больше, чем хотелось бы. Я сделала глоток чая, тёплый, с лёгким привкусом имбиря, он обжёг остатки сна и сомнений. Миндалём не отдавало, значит не отравлено, так ведь? Виолетта аккуратно поставила чашку на блюдце. Том, отрывая глаза от меня, опустил взгляд к своей тарелке. — У нас сегодня праздник? — спросила я, обводя взглядом троицу. — У мистера Лестрейнджа сегодня день рождения, — ответила за всех Виолетта. — Поздравляю, — я отпила ещё глоток. Мордекай не ответил, только перевернул страницу газеты. Том же взглянул на меня пристально, будто хотел прочесть не только слова, но и скрытые планы. — Ты не против немного поговорить? — спросил он, откинувшись в кресле. — За столом или после? — уточнила я, удерживая голос мягким. — После. Пройдёмся, — произнёс он так, будто это обычная прогулка, а не намеченное допросное заседание. Я кивнула. — Хорошо. Дайте только допить чай. Я взглянула на Мордекая и, словно мимоходом, добавила: — Как приятно быть женой именинника. Его глаза поднялись на меня — взгляд был не мужа, а игрока, который только что сделал ставку.

***

Том поднялся. Не резко, но с внутренним щелчком пружины. Я встала следом, как воспитанная леди, которая умеет держать роль. Мордекай тоже поднялся, сложив газету, будто закрыл финальную страницу книги, где и так всё ясно. — Том, комната в западном крыле, третья, — сказал он, глядя мимо меня, и, поклонившись Виолетте, вышел. — Комната? — спросила я, когда мы с Томом остались стоять вдвоём. — Это эвфемизм или реальное помещение? — Помещение. Западное крыло. Третья по коридору, за зеркальной аркой, — ответил он.

***

Мы шли по коридору в тишине, и эта тишина казалась плотной, как ткань. Том держался чуть впереди, и было ощущение, что он ведёт меня не по дому, а по собственноручно выстроенному маршруту, где каждый шаг просчитан. В комнате был каменный свод, стол с письменным прибором, высокий стул, напротив кушетка, несколько свечей и полукруг амулетов на полу. — Снова решаешься залезть в мои мысли? — сказала я, окидывая обстановку внимательным взглядом. Том поправил мантию, чернильно-чёрная ткань шелестнула и в его руке оказался уже знакомый медальон. — У нас был уговор, — напомнил он ровно. — Ты получаешь фамилию, документы, жильё и средства. Я — возможность исследовать свою магию в твоём теле. Я улыбнулась тонко. — Второй день подряд? Всё это, по-твоему, никак не нарушает обет преследования? Он замер на секунду, словно оценивая вопрос на предмет подвоха. — Я не преследую тебя, Софи. Я лишь выполняю нашу часть договора. Чем быстрее я пойму, тем лучше, раз уж твоё ядро не самое простое, которое я видел. Ляг на кушетку. — А медальон? — не отставала я, пока снимала туфли. — Он помог мне в прошлый раз, — сухо ответил Том, — чтобы попасть в твоё сознание и не блуждать в воспоминаниях. — Тебе действительно нужна моя голова? По-моему, ты и так знаешь о ней больше, чем положено, — бросила я скептически. Он взглянул пристально, впервые за утро встретившись глазами напрямую: — Я собираюсь отсканировать магический контур. Медальон должен помочь. Мне важно понять природу контура и изменилась ли моя сила, растёт ли или, наоборот, ослабевает после вчерашней встречи и занятия. — Но в мысли ты всё-таки полезешь? — уточнила я, удерживая лёгкое беспокойство — воспоминание о планах с Мордекаем было слишком свежим. — А мне нужно? — отозвался он холодным баритоном. На миг в серых глазах мелькнуло тонкое раздражение, будто он тратит время на лишние объяснения. Я пожала плечами. — Просто уточняю, Том. Расслабься. — Легла на кушетку, сцепив пальцы на животе. — Я расслаблен, — бросил он, придвигая стул. Одну ладонь поднял над моим лбом, второй взял медальон, тёмный металл засветился холодным светом. Волна едва ощутимого давления прошла вдоль позвоночника, будто кто-то провел струной по спине. Было слегка отлично от того, что он делал вчера с помощью палочки. Он работал молча, а спустя минуту откинулся, сделал несколько записей в блокнот, перо царапнуло бумагу дважды, коротко и конспективно. — С магией всё устойчиво? — спросила я, садясь, чтобы вернуть обувь. — Потенциал растёт, — ответил он коротко. — Но насчет контура затруднительно, его природа для меня вопрос. Пока. — Пока — твоё любимое слово. — Пока — честное слово, — заметил Том и встал. Я выдохнула, поднялась и села на кушетке, посмотрев на двери. За порогом следовало снова сыграть роль примерной миссис Лестрейндж и придумать, как убедить мужа, что вступать в ряды пожирателей — не лучший подарок ко дню рождения. Я уже почти встала с кушетки, когда повернула голову к нему. Вопрос, который мучил меня всю ночь и всё утро, наконец прозвучал вслух: — Ты отчитался мадам Карге? — намеренно дала прозвищу привычную колкость. — И почему ты так открыто зовёшь жену лучшего друга в комнату без сопровождения? Том убрал медальон в карман пиджака, будто закрывал книгу, и посмотрел на меня. — Что? — переспросил он тоном человека, которого выдернули из расчётов. А потом, без паузы: — Во-первых, не называй её так даже про себя. Этот дом слышит больше, чем люди в нём. Во-вторых, твои термины касательно друзей… — Ладно, Реддл, не грузи. Говори уже, — перебила я. Его глаза сузились, взгляд стал тоньше. — Что я говорил про команды? — тихо спросил он. — А что ты говорил? — отозвалась я тем же тоном. — У меня проблемы с памятью, не все твои слова запоминаю. — Ты не командуешь, а просишь. — Прошу? — я фыркнула. — Я не прошу, а спрашиваю: что ты наплёл старухе, и почему Мордекай сегодня не стал спрашивать меня о том же, что и вчера? — я закусила язык. О разговоре с Мордекаем я упоминать не собиралась. Он встал со стула и подошёл чуть ближе. — Мордекай знает то, что ему нужно. Что ты мой проект. Этой же версии придерживаются мистер Розье и мистер Мальсибер. — Ну да, а Малфой и Нотт, конечно, намного больше знают о наших с тобой отношениях, — заметила я с показным весельем. Том чуть наклонил голову. — Ты что, пытаешься так флиртовать? — спросил он с лёгкой насмешкой, будто собирался смутить меня. — Флиртовать? С Волдемортом? — я усмехнулась. — Нет, Том. По мне, уж лучше переспать, как ты выразился, с повстанцем с комплексом героя — великим мучеником моей памяти, чем с манипулятором и лжецом. Он выдохнул, будто отсекая лишнее. — С памятью у тебя проблем нет. Только с языком и головой. Что, между прочим, доставляет только проблемы твоему хилому телу. — Ты всё время твердишь, что я хилая. Это вообще оскорбление, по-твоему? — я подняла бровь. — В восьмидесятых полные уже вышли из моды, если что. Худоба — это классно. Он сморщился, но не ответил. Я продолжила, не давая ему отвести тему. — Забавно, как ты воспринимаешь мои шутки. Думаешь, все девушки от тебя без ума, да? Такой весь в пиджаке, с глазами цвета ртути, кудри эти… Он не посмотрел на меня, повернулся к двери. Я не удержалась: — Но люди чувствуют ложь и лицемерие. Даже если ты прячешь их под маской воспитанности и аккуратности. Он остановился. — Люди чувствуют? — уточнил он, разворачиваясь. — Ага. Люди. Знаешь, типа меня, — я сложила руки на груди. Он усмехнулся. — Поэтому, пока ты не знала, кто я, ты говорила, что нашла бы меня в своём восьмидесятом году, если бы смогла вернуться? — Я была пьяна. Болтала всякое. — Да, но это свойственно тебе и без алкоголя, — кивнул он. — Мордекай и Виолетта услышали мой посыл, ты не их забота. Играть миссис придётся лишь в редких случаях и недолго, если правильно поведёшь себя сегодня. Тем более, Мордекай уезжает через неделю. — Куда? — спросила я, пропустив мимо ушей половину его язв. — В Париж. Он дипломат от Соединённого Королевства во Франции. — И когда вернётся? — вопрос вырвался быстрее, чем я успела подумать. Чёртов Реддл и его привычка всегда быть на два шага впереди. — К моменту появления Принц в доме для создания наследника, — холодно констатировал он. — А мне что делать, Реддл? В той квартире я даже выйти за порог не могу. Я, конечно, понимаю, оборотень был край, но сейчас опять край! Он провёл языком по уголку губ. — Если сегодня всё пройдёт как надо — поговорим. Он уже повернулся к двери, но я вскинула голос, меня его «поговорим» не устраивало совсем: — Я ведь говорила, что не буду терпеть, если ты будешь сваливать с середины разговора! — «Сваливать» — это про сено на поле загородом или про мусор в мусорке, — отрезал он. — Ко мне это не относится. И впредь следи за языком, София. Мне хватит одного Мимбл Вимбл, чтобы ты усвоила урок. — Мимбл Вимбл? Тебе что, пятнадцать? — В отличие от тебя, я не кидаю непростительные, когда можно обойтись нейтральными боевыми. Так что нет, Софи. Единственный, кому здесь пятнадцать — это тебе, — его тон стал таким же скучающим, как у преподавателя истории магии в Ильверморни. Будто мы и не говорили о двух Круцио, что я успела в него метнуть за всё время в 1949-м. — И эта мысль тебя будоражит? — я снова вернула разговор на привычные рельсы: покажи, что ты не под контролем, начни смущать того, кто, кажется, не испытывает ничего, кроме презрения. Он стоял у двери, не двигаясь, но в этом неподвижном силуэте чувствовалась готовность к движению, как у кошки, которая ещё не решила, прыгнет ли. Я оставалась на кушетке, не желая первой разрывать паузу. — Ты, кажется, слишком увлеклась ролью человека, которому всё можно, — сказал он наконец. — А тебе не кажется, что ты слишком часто забываешь, что мы оба люди? — я медленно поднялась, поправив складки на платье, будто мы говорили о погоде, а не о том, кто и кем командует. — Люди… — в его голосе не было насмешки, только сухая констатация. — Они слишком доверяют инстинктам. И слишком часто ошибаются. — А ты, Том, всё просчитываешь? — я подошла ближе, сокращая расстояние между нами. — Даже свои эмоции? Он чуть склонил голову, разглядывая меня, будто решал, стоит ли вообще отвечать. — Эмоции — это инструмент. Их нужно использовать, а не позволять использовать себя, — произнёс он спокойно. — И именно поэтому ты пока проигрываешь. — Пока, — повторила я его любимое слово, — это честное слово, да? — Это факт, — он двинулся к двери, словно давая понять, что разговор можно продолжать только на его условиях. Я обошла его и встала так, чтобы поймать взгляд. — Тогда расскажи, что будет, когда Мордекай уедет. По-твоему, я буду просто сидеть в квартире и ждать, пока ты соизволишь дать мне новый «проект»? — Если ты будешь умна, — он не повысил голос, но сталь стала ощутимее, — ты дождёшься подходящего момента. Здесь он случается редко. — И что ты называешь подходящим моментом? — я сжала руки на груди, прищурившись. — Когда твои действия приносят результат, а не хаос, — сказал он, поворачиваясь ко мне полностью. — Вчера ты сделала два шага в правильном направлении. Сегодня — увидим. — Знаешь, иногда я думаю, что ты просто играешь в шахматы живыми фигурами. — я слегка усмехнулась. — Иногда? — он усмехнулся так, что в комнате стало холоднее, и этот тон мне не понравился. — Софи, я всегда играю в шахматы живыми фигурами. Разница лишь в том, кто понимает правила. — А я, значит, пока не понимаю? — Ты начинаешь догадываться, — он подошёл вплотную, так что между нами остался только тонкий слой воздуха. — Но догадка не знание. Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Том, а ты уверен, что сможешь просчитать меня до конца? В его взгляде мелькнуло что-то, что можно было принять за интерес, но исчезло так же быстро, как и появилось. — Вопрос не в том, смогу ли я, — произнёс он тихо, — а в том, что будет, когда я это сделаю. Я отступила на шаг, понимая, что дальше идти опасно. — И что же будет? — спросила я, хотя уже знала, что он не ответит прямо. — Ты перестанешь быть непредсказуемой. А значит, потеряешь половину своей ценности, — сказал он ровно, будто мы обсуждали не меня, а очередную фигуру на доске. Он дошёл до двери, положил ладонь на ручку и, не глядя прямо, задержался. — Ты просила вчера совета, — произнёс ровно, — вот тебе мой совет: не сближайся ни с кем здесь. Это будет твоим первым шагом к контролю над эмоциями. Я приподняла бровь. — Я не такой совет просила, и вообще… — начала я, но договорить не успела. Дверь закрылась за ним мягко, беззвучно, как падает снег, но в этой тишине было больше угрозы, чем если бы он её захлопнул. Я осталась одна. Свечи на полу колыхались едва заметно, тени от амулетов расползались по стенам, и воздух в комнате казался гуще обычного, как будто слова, только что сказанные, продолжали висеть в нём, впитываясь в камень. И в этой тишине я впервые за долгое время поняла, что у меня есть выбор. Опасный, рискованный, но мой.

***

Я шла по коридору, пытаясь разобрать гул собственных мыслей на отдельные узлы: день рождения мужа, разговор с Томом и его холодные формулы, квартира в Лондоне, карга Виолетта, медальон, мой план. По проблеме за раз, Софи. Сначала — Мордекай. Я повернула к гостиной и замерла на пороге. В комнате уже были люди. Не званый обед, не вечерний приём, они сидели так, будто заняли позиции заранее. Единственный хорошо знакомый был Абраксас Малфой. Безупречно выглаженная мантия, платиновый блеск волос, трость рядом не опора, а знак. Рядом с ним стояла девушка с чёрными волосами, гладко уложенными назад, профиль острый, подбородок упрямый — чистая кровь, от которой пахло старым серебром. Ещё две девушки располагались на диване у камина: одна светловолосая, тонкая, фарфоровая, с тем типом холодной красоты, что обещает нож за улыбкой, другая — темнее, с мягкими чертами и внимательными глазами. Напротив — двое мужчин, один молодой, со скулами будущего аврора или заговорщика, и второй, которого я узнала без колебаний — Мальсибер. Он сидел развалившись, как человек, привыкший к чужим кабинетам сильнее, чем к собственному дому. Мой муж во главе группы по факту, но не по позе, расположился рядом с шатенкой. Не касаясь её, но расстояние между ними было выверено так, чтобы любой вошедший сделал вывод: он принимает ее внимание. Все головы повернулись ко мне. На одну секунду тишина стала плотной, как загустевшее зелье. У меня не было права на ошибку. Я — миссис Лестрейндж, и это первый раз, когда они видят меня не в списке, не в сплетнях, а живьём. Я шагнула внутрь, склонила голову не слишком глубоко, чтобы не выглядеть прислугой, и не слишком высокомерно, чтобы не устроить войну. — Добрый день, — произнесла я ровно, добавив едва уловимый британский обертон. — Прошу прощения, что задержалась. Блондинка повернула ко мне лицо, оценивая так, будто примеряла ткань на шов. — Это и есть… — она бросила короткий взгляд на Мордекая. — Твоя жена? Мордекай поднял глаза. — Миссис София Лестрейндж, — сказал он без тени смущения. — Моя жена. Абраксас улыбнулся вежливо и без тепла. — Лондону нынче везёт на неожиданности. Добро пожаловать в круг, мадам. — Благодарю, господин Малфой, — ответила я, запоминая лица. — Надеюсь, не разочарую ни вас, ни дом. Мальсибер слегка качнул подбородком. — Дома редко разочаровывают. Люди гораздо чаще. — Тогда постараюсь не мешать ни дому, ни людям, — отозвалась я и заняла свободное кресло, выбрав место так, чтобы видеть мужа и не сидеть спиной к двери. Я чувствовала на себе взгляд чёрноволосой, холодный, изучающий. Её молчание говорило громче вопросов. — Мы обсуждали планы на день, — сказал Мордекай. — Твоё присутствие своевременно. Отлично. Значит, разговор о лондонской квартире придётся вплести в эту ткань при зрителях. Иначе его уведут в сторону. Я сложила руки на коленях, сохраняя безупречность осанки. — Прекрасно. После, мне нужно будет обсудить с тобой вопросы проживания. На слове проживания Виолетты не было, но её тень будто прошла по стенам. — Жить среди стен — это одно, — произнёс Мальсибер лениво. — Выдержать их взгляд — другое. — Я привыкла, — ответила я тихо. — Там, откуда я приехала, тоже умели смотреть. Мордекай даже не поднялся, когда говорил. Это было демонстрацией. — Позволь представить, — сказал он, обратившись ко мне, но не убрав руки с подлокотника. — Изольда Гринграсс. Шатенка кивнула едва заметно. Имя кольнуло. Изольда. Та самая. Невеста Нотта, о которой мне говорил Том. Помолвлена с тем, чьё тело я узнала до последнего вдоха. И вот я с ней в одном помещении. Я никогда не отличалась хорошей памятью на имена или лица, но 49-й творит магию. Интересно, знает ли она? Я отвела взгляд. Не из стыда, а чтобы не выдать улыбку. Иногда жизнь умелый режиссёр. — Ребекка Крауч, — продолжил Мордекай. Узнаваемая до странного. Светловолосая, напряжённая, с прямой спиной и взглядом, которым, казалось, можно было пробивать стекло. Концерт. Малфой. Чернила. Вот и подружка, — мелькнуло в голове. Не жена, не невеста. Пока. — Вальбурга Блэк, — выдохнул он следом, и моё тело вздрогнуло. Я подняла глаза. Тонкие черты, высокий лоб, острый подбородок, глаза чёрные, как свежая тушь. Блэк? Родственница Сириуса? Знала ли она меня в 1980? Вдруг… вдруг я всё-таки изменила не только прошлое, но и чьё-то будущее? Сириуса? Чёрт побери, не думай об этом. Я чувствовала, как начинает кружиться голова, но сжала зубы. Сейчас не время для личной истерики. — Друэлла Розье, — сказал он с паузой, давая время оценить. Родственница Северина Розье? Она кивнула с вежливостью. Пустая красивая кукла, не интересно. — Лисандер Эйвери, — продолжал Мордекай, — Валериус Мальсибер. Мальсибера я знала. Эйвери — новый игрок, но его фамилию я помню, Том произносил её. Загорелый, острый, как нож, он смотрел так, будто в голове одновременно проверял десять ловушек на каждом из нас. — И Мордекай Лестрейндж, — завершил он, будто сам был просто дополнением к списку. — Миссис Лестрейндж, — сказала я, улыбнувшись. — Софи. — Американка, — добавила Вальбурга вслух, без вопроса. И я резко посмотрела на неё. Я, конечно, не гений звуков, но мне показалось, или…? Или я слышала этот тембр? Тот самый, что вытащил Сириуса из той странной комнаты? Неужели это его мать… я вновь начала думать про моё влияние на будущее. Чёрт. — Проживала в Бостоне, — подтвердила я, пытаясь поддержать диалог. — Училась на дому. Гости заулыбались, но это были улыбки акул. И всё же, я выдержала. Официально я была их слабым звеном. Но если я научусь держать удар, они либо примут, либо проигнорируют. Второе — уже победа. — У нас будет обед, — сообщил Мордекай. — Семейный. Надеюсь, ты не откажешься, Софи. — С удовольствием, — сказала я. — Но после, мы с вами, муж, должны поговорить. Мордекай слегка нахмурился, но коротко кивнул. Правильно, кивай, я должна успеть построить мост до твоего побега в Париж, по которому потом пущу огненные колеса сомнений в правильности выбора твоего пути рядом с Реддлом. Разговор распался на привычные чистокровные кластеры. Девушки склонились друг к другу, Друэлла и Ребекка вполголоса обменивались репликами, где мелькали фамилии и имена домов, словно карточные масти. Вальбурга слушала, не вмешиваясь, но каждый раз её взгляд возвращался к Друэлле, словно проверяя невидимую связку. Мужчины держались свободнее: Эйвери что-то объяснял Мальсиберу, перекатывая палочку в ладони. Мордекай тем временем наклонился к Изольде. Разговор у них был негромким, ровным, без лишней мимики. Он слушал её сосредоточенно, чуть подавшись плечами вперёд, и этого хватало, чтобы создать картину внимательного хозяина. Но для меня это выглядело как нечто большее: демонстрация. Сидит возле её локтя, корректный, холодный, подчёркнуто доступный. Привыкает к роли «неверного»? Выполняет приказ в его прямейшем толковании: никакой близости, только не со мной? Я сидела чуть поодаль, как пятое колесо в аристократической карете 1949 года: внешне включена, фактически лишняя. Никто не задавал мне вопросов. Никто не предлагал вступить. Вежливое игнорирование тоже форма давления. И именно в тот момент, когда я уже решала, стоит ли из чувства самосохранения завести разговор с Вальбургой, дверь распахнулась. Вошёл Том. Не громко, шаги мягкие, мантия почти не шелестела, но воздух мгновенно изменился. Разговоры оборвались на полуслове. Том бросил быстрый, охватный взгляд по кругу, считал, расставлял, фиксировал. Его глаза задержались на мне на долю секунды, и я поняла: наш разговор в западном крыле не остался там, он теперь фон всей сцены. — Прошу извинить, — произнёс он ровно. — Не намеревался прерывать. Никто не ответил. Он сел рядом небрежно, как будто между нами не было ни истории, ни обета, ни недосказанного. А потом, наклонившись чуть ближе, сказал: — Как тебе? Я держала спину прямо, как и подобает жене аристократа, особенно в доме, где каждый второй гость готов судить по мимике и одежде, а каждый третий по тону голоса. Обернулась, чтобы ответить, поймав его спокойный, почти ленивый взгляд. Он выглядел расслабленным, но я знала, что за этой маской прячется ледяная сосредоточенность. — Впечатляюще, милорд, сплошные будущие Пожиратели — произнесла я с лёгкой насмешкой. Он пожал плечами, как бы соглашаясь с очевидным, но не придавая значения комплименту. Потом бросил взгляд в сторону гостей. — Это лишь часть. Его спокойствие было почти обидным. Я посмотрела в круг знакомые и незнакомые лица, родовые фамилии, живые тени с гербов, которые раньше я видела лишь в учебниках или в гравюрах, но никогда не запоминала имён. Мордекай что-то говорил Изольде, склонясь ближе, чем нужно. Похоже, он умел быть вежливым, даже когда это превращалось в демонстрацию. Я запомню, азартный ты сукин сын. Я снова повернулась к Тому. Он не сводил с меня глаз. — Ты останешься на обед? — спросила я просто. Он выдохнул, тихо, с тем выражением, как будто решение уже принято только не мной, на мой вопрос он, разумеется, не ответил. — Они должны узнать тебя и ты должна уметь держаться, — сказал он, не повышая голоса. Я чуть наклонилась вперёд. — Ты всё ещё думаешь, что я останусь в сорок девятом? — Я не вижу причин и возможности тебе уходить, — ответил он, снова пожав плечами, словно это было чистой арифметикой. — Ты ведьма здесь. Пусть без палочки, пусть зависима. Но ты сильна. Я глянула на него внимательнее. И выдохнула. — Потому что во мне часть тебя. Эти слова не прозвучали как признание. Скорее как факт, давно известный и мне, и ему. Я знала, как держала его палочку, как магия отзывалась на меня быстро, хищно, как будто в ней и правда жила тень Тома Реддла. Не просто инструмент, а продолжение его воли. Как если бы она уже выбрала меня, против всякой логики. Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше интереса, чем в любых экспериментах с медальоном. — И это самое интересное во всей этой истории, — произнёс он. Я вновь повернула голову, взгляд скользнул по линии его плеч, и я остановилась на Мордекае. Он всё ещё сидел рядом с Изольдой Гринграсс, слегка склонившись в её сторону, и говорил что-то вполголоса. Улыбался. Почти. И в этой почти-улыбке было раздражающе много внимания. Вот и получила ты, София, законного мужа, чистокровного, да ещё и с родовым поместьем. Но падкого на чужих невест. Прямо как ты сама. Празднуй. Я не успела завершить эту мысль, как Том, всё так же откинувшись, вполголоса произнёс: — Ты решила переспать со всем моим окружением? Я чуть не уронила челюсть. Пальцы вцепились в подлокотник, как в спасательный круг. В глазах вспыхнула паника. Он знал. Откуда? Я вернула взгляд к нему, лицо сохраняло внешнюю спокойную маску, но внутри всё кричало. Том не повышал голос, он даже не выпрямился. Всё так же сидел, полуспокойный, полуленивый и от этого было только страшнее. — Откуда? — выдохнула я наконец. — Значит, Мордекай получит подарок на день рождения, — заключил он, даже не глядя в мою сторону. Отвернулся от меня. Удар был точен, как всегда. Без доказательств. Без обвинений. Только тонкий кинжал, вбитый между рёбер словом. Он не бил в небо. Том Реддл не делал предположений. Он знал. Он прочёл всё по моему взгляду в сторону мужа и моими тупыми вопросами во время его «работы» с моей магией. Я выпрямилась и проглотила вязкую слюну. Я знала, что теперь нельзя отступать. — Всё в порядке, Том. Нет причин для беспокойства. Мы пока не сделали ничего, что было бы поводом для расстройств и поиска решений, — проговорила я как могла ровно. Сухо. Почти равнодушно. Он повернул голову. Посмотрел на меня не как на женщину, не как на союзника, не как на пешку. Как на объект, требующий изучения. — Ты никогда не слушаешься, да? Он не обвинял. Не осуждал. Только интерес. Чистый, дистиллированный интерес, от которого было хуже, чем от ярости. — Он мой муж, — начала я. — Мне нужно утвердиться. Я не планировала… — Нотт, Лестрейндж. Кто дальше? Кто в твоём вкусе ещё, София? Он напомнил. О моих собственных словах, что я так часто кидала в него. Теперь вновь он возвращал мне всё подчёркнуто, методично, без тени эмоций. Как судья, читающий список обвинений, в которых виновен не ты, а твоя природа. — Я не обязана тебе отчётом, Том, — проговорила я тихо, но твёрдо. — Это твои собственные правила и твои установки, понятные только тебе. Я всегда решала за себя сама. И в этот раз справлюсь вновь. И вообще, между нами ничего нет. Ни брака, ни обета верности, ни обязательств. Он усмехнулся. — Ещё нет, — сказал он. — Но ведь будет, если ты останешься рядом со мной.