Глава XXXV «Попробуй» (Софи Сентвен)

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

9 июля 1949 г.

Я вышла из комнаты, как выходят из-под воды. Медленно, с тяжестью в груди, с кожей, напитавшейся потом, паром и отвращением. Внутри всё гудело. Не боль, нет — злость. Старая, густая, как бульон на костях. Вываренная обстоятельствами, вымоченная в унижении. Такая злость не кричит. Она идёт рядом, молча. И дышит мне в затылок. В квартире стояла тишина. Даже эльфы, казалось, куда-то подевались. Спрятались или испарились. Как будто дом вымер. Мордекая не было неделю. Семь дней. И наш секс для него, похоже, прошёл так же незаметно, как и для всех тех мужчин, с которыми я когда-либо была. Но не это печалит. Печалит другое — я не уверена, смогла ли вообще до него достучаться. Ведь если за все эти дни он не пришёл, значит страх перед Реддлом оказался сильнее чувств, сильнее здравого смысла, сильнее его собственной воли. Плевать на романтику. Речь не о ней. Речь о том, что он исчез. Как будто ничего не было. Я помню, хоть и отдалённо, как укусила Тома. Помню, как он резко и жёстко схватил меня за волосы. Помню его лицо. Его голос. Он сказал, что заменит круг — интересно, блефует? Ведь я ещё не сказала ему, что уже двое из его «верных» побывали в моём теле. Может, и не скажу. Не сейчас. Пусть осознает сам. Мерлин свидетель, когда он вцепился мне в волосы, я хотела не только расцарапать ему лицо — я хотела плевать ему в глаза. Сказать, что его подданные лояльны только на словах, а на деле творят, что хотят. Хотела. Но не сказала. Это уже подвиг для меня. И всё равно не понимаю, Мордекай ведь знал, что я осталась одна в этой чёртовой квартире. Почему же не пришёл? Том ведь ничего не узнал. Я села в зале. Уставилась в потолок. Думать было трудно. Мак был неплох, я повеселились. Эйфория помогает, я знала это ещё в Бостоне. Но Реддл начал угрожать, руки пошли в ход, значит, его черта близко. Стоит ли её пересекать? На столике стоял графин с виски. Я посмотрела на него и глубоко вдохнула. Зависима? Да я вся из зависимостей состою, из них и сделана. Том это понял ещё в первую неделю — а может, и в первые часы. От этого не избавишься по приказу. И его вот эти — «я подумаю», «не место тебе в лавке», «слушайся», «будь послушной» — выносят хуже, чем детский крик. Говорил, что деньги будут, замуж выйду, и он не будет контролировать каждый шаг. И на что эти деньги тратить? На вещи? Да я уже столько тряпья и трусов скупила, что могла бы открыть лавку под домом у родителей. На украшения? Они влияют на меня, я их не ношу. Я закурила. Окурок затрещал, как будто отвечал на мои мысли. Я вспоминала, как он сравнил себя с моими родителями, ну точно, вот бы их познакомить, они бы сошлись. Особенно отец. Он, наверное, уже считает, что я умерла. Я ведь не писала больше 2 недель. Вероятно, ищет, но не найдёт… Я затянулась глубоко. Что делать? Он дал понять ясно: сбежишь — останешься без гроша. Палочка была у него, документы где-то у него на руках, может, и в заднице. Лавка была хорошим вариантом. Там хотя бы можно выстроить какую-то сеть — клиенты, разговоры, слухи. Розье? Он не выглядит заинтересованным. Но теперь я — миссис Лестрейндж. Уже не просто Софи, прибежавшая из Лютного с разодранными рёбрами. Возможно, стоит попробовать? Но чертов Малфой… без него — никуда. Вечно ходит хвостом, как цербер в смокинге. И этот его взгляд скучающе-презрительный, как будто я мошка, а он пейзаж эпохи Возрождения. Но я вижу, как он засматривается. Чёртов сноб. С ним будет труднее, чем с Мордекаем. Если Мордекай хотя бы понимает, чего боится и что хочет, то этот павлин только и знает, как подавать команды и поджимать губы. Все они — мальчишки. Напыщенные, надушенные, а во главе — кукловод, что дергает нитки так, что я хочу сбежать из собственной кожи. Но может быть есть шанс? Сегодня утром Бракс был здесь всего пятнадцать минут и сбежал, не выдержал моей сценки. «Миссис Лестрейндж» в его мантии, стонущая у него на плече… Ха. Он вылетел красный как рак в камин. Ушёл, будто из грязного борделя. Вот чудилка! Я поднялась. Ждать, пока Реддл «разрешит» или действовать самой? Я накинула лёгкий дождевик — за окном лил дождь, липкий, лондонский, с запахом угля и старого камня. Подошла к камину. Потянулась к банке с порошком Флу… как вдруг прямо из камина вывалился мужчина в безупречном костюме. — Чёртов… Как будто знал, что я выйду именно сейчас. Малфой. Вечно с прямой спиной, будто в позвоночник вживлён аршин. Непроницаемое лицо, глянцевый взгляд, и это вечное ощущение, что он сам продолжение фасада Менора — холодный, породистый, и абсолютно негибкий. Начал отряхивать пыль с пиджака. Смотрит. Молчит. Судит? Я достала сигарету, нарочно закурила. Пусть дым ударит ему прямо в нос. Пусть знает, что в этой квартире курят. И курят только женщины. «В моём Меноре женщины не курят», — говорил он. Зато в моей квартире они ещё и рулят. — Ну чего, чудилка? — сказала я, выдыхая в сторону окна. — Сходим в лавку? У меня там дела. Говорила ровно, даже лениво. Как будто не знала, что без ведома Реддла меня туда и близко не подпустят. Он не ответил сразу. Смотрел, как будто решал, стоит ли вообще отвечать. — Какая лавка? — спросил наконец. — Лавка Розье, лучшие зелья во всём магическом Лондоне! Vous trouverez tout et même plus! — пропела я, вспомнив первую встречу с Северином. Немного театра, немного яда — и Малфой почти всегда дёргается. Он снял пальто и домовик тут же возник рядом и, не глядя, забрал его с рук, будто это репетиция балета. — Ты куда раздеваешься? Я ж сказала — лавка, — бросила я. — Том не говорил, что тебе нужны зелья. Если за маком, то нет. Если ещё за чем-то — тоже нет, — ответил он и обошёл меня, даже не пытаясь скрыть раздражение. Я закатила глаза. Маковое молоко я изготовляла сама, идиоты. Я выкинула бычок в камин, пока он уходил в зал не оборачиваясь. Я догнала его и схватила за плечи, он остановился и развернулся ко мне лицом. Ну хоть без истерики, не то что Реддл. — У тебя тут одна из самых редких коллекций по этике. Половина источников сохранилась в единственном экземпляре. Абсолютно все девушки нашего круга отдали бы все свои драгоценности, чтобы иметь хоть часть того, что у тебя в избытке, — начал он спокойным голосом, но сдержанный. — Ой, только не это. Какая этика? Какие девушки нашего круга? Клуб вышивания крестиком, что ли? — парировала я. — Я листала ваши книжки: история магии Франции, философия, ерундистика… Это всё — шлак. Ни одного нормального романа, ни одного учебника, который стоит читать. Я такое не читаю. Это пыль в красивых переплётах, вот и всё. Он выдохнул. Долго. Устало. — Я надеялся, что просто посижу здесь до заката и спокойно уйду, — тихо сказал он, глядя в пол. — Так ты и уйдешь! — среагировала я. — Давай сбегаем в лавку быстренько, и всё. Потом домой к подружке! И Ребекка нервничать не будет так сильно хотя бы сегодня! Он снова выдохнул. На этот раз сквозь зубы. — Лучше бы Реддл тебя просто заморозил и оставил где-нибудь в подвале. И приходил, когда ему нужно было. Я захихикала. Не могла не. — Начинали мы с того, что я заявляла о своих правах, если ты забыл, — улыбнулась я, хищно, как пантера, у которой отобрали мясо. — И ты утверждал, что они у меня есть. А теперь что? Кляп и подвал? Вот так быстро? Сразу в коллекцию замороженных подопытных? Он развернулся и тяжело опустился в кресло, развалившись так, будто это был не дорогой предмет мебели, а трон ленивого полубога. Ноги в стороны, рука на подлокотнике, на лице привычная смесь скуки и снисходительности. Эта его манера сесть, как будто его вес слова измеряют больше, чем вес тела, всегда раздражала. Особенно когда начинал смотреть снизу вверх, небрежно, почти зевая. — Мне продолжить утренний спектакль? — бросила я, приближаясь. — Я ведь не закончила. Там была кульминация с высокими нотами, с декорациями… Мой голос был лёгким, игривым, почти воздушным. Я подходила шаг за шагом, а он, заметив это, чуть подсобрался. Незаметно, но я заметила. Уголки плеч напряжённее, подбородок чуть выше. Он знал, как я умею действовать, когда решу, что пора. — Зачем тебе в лавку? — спросил он наконец, не двигаясь. Я села на подлокотник его кресла. Рукой обвила спинку, корпусом наклонилась чуть ближе почти дотрагиваясь до его щеки своим дыханием. — На работу хочу устроиться, — сказала я как ни в чём не бывало. — Реддл сам сказал мне стабилизироваться. Ну так вот. Я стабильна. Стабильнее, чем когда-либо. Ни одной сломанной стены за ночь, представляешь? Он на секунду замер. Запах от него был такой, что захотелось закатить глаза. Смесь дорогих масел и чего-то чуть металлического, как у всех из этой стаи. Я резко поднялась, как будто в ноздри плеснуло кипятком. А он тут же отстранился, встал, как будто обжёгся моим жаром. — Том не говорил об этом, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, шагнув чуть в сторону. — Том не говорил, Том не говорил! — передразнила я его голос. — А я вот говорю. Что, в самом деле, такого страшного, если я пойду в лавку?! Я подошла ближе. — Что там такого, а? Что, если я не буду драить котлы голыми руками, то вдруг справлюсь? Да у меня стаж больше, чем у половины ваших мальчиков с золотыми медальками. Я стояла перед ним, дыша глубоко. Всё во мне кипело. Эта лавка была единственным реальным шансом вырваться хотя бы на полдня из этой декоративной клетки. Малфой выслушал, не отходя. Это уже само по себе было знаком. — Я не решаю этого, София, — сказал он спокойно. — Я пришёл, чтобы проверить, жива ли ты. Чтобы ты не валялась тут, без сознания. Побуду до заката и уйду. Я выдохнула. Так, что щеки чуть сдулись. — А в паб тоже нельзя? — спросила я, наивно, почти жалобно. Хотя уже знала ответ. Надеялась на другое. Он прищурился. — Во-первых, — начал он, чётко, с этой мерзкой манерой, которой, кажется, они все заражаются от Реддла, — ты попытаешься сбежать. — Не попытаюсь, — перебила я. — Попытаешься, — продолжил он, игнорируя, — потому что тебе нужно в лавку. А я уверен, что без разрешения Тома, Северин тебя даже на порог не пустит. А во-вторых… — он замолчал на секунду, — ты помнишь, что было в последний раз, когда мы пошли в паб? Я закатила глаза. — Ну, подумаешь. — Я подумал. Целых два дня домовики отстирывали плащ. Ты напилась, вылезла на сцену, орала магловскую песню с проклятьем в каждом куплете и потом облевала всё. На глазах у официанта, у авроров, и, вероятно, одного из колдомедиков из Святого Мунго. Он сделал паузу. — Причём это было уже после того, как я подлил тебе в пинту антиалкогольное зелье. У тебя, по всей видимости, иммунитет. — Я и есть иммунитет к скучным вечерам, которые ты мне устраиваешь здесь, — буркнула я. — Очевидно, — отрезал он. Я отвернулась, подошла к окну, постучала пальцем по стеклу. Там отражалась я в дождевике, с лицом, в котором было одновременно всё: злость, отчаяние, азарт и капля надежды. Всё, что может быть у женщины, которую заперли в роскошной клетке и поставили на паузу. Я посмотрела на него. И думала, что будет дальше. И что будет, если просто взять, выйти и пойти. И сколько времени пройдёт, прежде чем за мной придёт не Малфой. А Реддл. Не смотря на обет. И что он сделает. И насколько сильно я этого — хочу. — А если я сниму кофту и останусь голой? — протянула я. — Попробуй, — ответил он. Рука не дрогнула, зрачки сузились, как у животного, которое прикидывает, где закончится цирк и начнётся охота. — А что если… — начала я, подходя ближе. Шаг. Второй. — …что если я сейчас тебя поцелую? С языком. С намёками. И пусть все портреты отца Мордекая в этой квартире думают, что ты не просто мой надсмотрщик, а любовник. Мой. С грязной тайной, с утренними поцелуями и ночными стонами. Он молчал. — Что если я сейчас встану на колени, вот так, у твоих ног и сниму штаны у тебя, прямо здесь? Голос у меня дрожал, но не от страха, от дерзости, от того, что я играю в игру, где ставки выше, чем готова признать. — Попробуй, — сказал он снова спокойно, без угрозы. И в этом было страшнее всего. Потому что я не знала, что он сделает, если я правда это сделаю. Не остановит? Позволит? Унизит? Ударит? Сбежит? — Я думаю, что вы слишком привыкли к мостам, построенным до вашего рождения, — ответила. — И не умеете ходить без них. — Смотри, София, — его голос стал ровным. — Мост, который строит Том, обрушится в первую очередь на того, кто по нему бегает, не на архитектора. — Пусть попробует догнать, — бросила я. — Я бегаю быстро. И что если я сейчас повернусь и побегу что есть силы к камину? — спросила я, в глаза ему, будто играем в дуэль. На кону — не свобода. На кону — кто кого переглядит. Он смотрел не моргая. — Попробуй, — сказал он. Я повернулась на полшага не убегая, а проверяя. Он не дёрнулся, но я видела — пальцы на подлокотнике сжались. Костяшки побелели. Я отошла от него и произнесла: — Я попробую. Он смотрел на меня. Секунду. Две. И я рванула к камину.

Косая аллея, Лондон

9 июля 1949 г.

Я бежала по переулку и пела, рассыпая слова, как конфетти. Первые такты — «You're just too good…» — сорвались с губ легко, будто я снова стояла на сцене в Квартале. Остальное я протянула хриплым джазом, переломив мелодию пополам, чтобы никто не придрался к буквам. Плевать. Я вышла хоть и под наблюдением, зато Косая была под моим настроением. Дорога до паба будет короткой, учитывая, что я слышала, как Малфой вышел из камина позади меня и уже шёл за мной, но я растягивала её, как жвачку. В ход шли все способы — походка на каблуках по булыжнику, смех в лицо вывескам, вращение вокруг фонаря, словно это не фонарь, а шест в захудалом клубе Нью-Йорка. Пусть улица развлечётся. Когда ещё они увидят поющую миссис Лестрейндж на Косой? Да ещё и мстящую карге Виолетте — красиво, громко, неприлично. — …and I thank God I'm alive… — выдохнула я, крутанулась ещё раз и чуть не врезалась в аврора. Он замер. Молодой, в форме, с лицом, на котором шок и служебное рвение пытались договориться. Глаза — круглые, как медные сикли. Рот приоткрыт. Я шагнула вперёд, схватила его за лицо ладонями. — I love you, baby… — пропела я почти в самую кожу, и выдохнула ему в губы. — …trust in me when I say. Он дернулся, рука тянулась к палочке — рефлекс. Но я удержала его взгляд. На секунду. На свой маленький акт вандализма. — София! — Голос как удар по стеклу. Я услышала его раньше, чем увидела. Он приближался быстро и в этом было слишком много контроля. Я не отпрянула, просто отпустила аврора, как отпускают ненужную нотку в конце песни. Повернулась к Малфою, тянуясь к новой сигарете. — Расслабься, — сказала я. — Он жив. Я тоже. Мир пока не рухнул. — Домой. — Без вариантов, без музыки. Он уже стоял рядом, меж мной и форменной мантией. Аврор отступил, перевёл дух, словно его только что вытащили из воды. — Ты впечатлителен, милый, — бросила я через плечо блондину. — Мы только вышли! Малфой сжал зубы, но молчал. Его палочка уже была в руке. Я заметила, как дрогнули мышцы на запястье — он готовился, если я снова начну «попробуй». Не начну. Сейчас — нет. — Малфой, — сказала я, не оглядываясь. — Знаешь, что самое смешное в вашей жизни? Вы даже не понимаете, как выглядит настоящая клетка. Вы родились в ней, обтянули бархатом и назвали традицией. — А ты называешь клеткой любой коридор без выхода, — отозвался он спокойно. — Разница лишь в том, что ты сама в него вошла. — Нет, — я повернула голову, улыбнулась, — меня в него заманили фразой «у тебя есть выбор», — сказала я, больше себе, чем ему, — Потанцуем? Когда ещё и с кем, ты потанцуешь посреди Косой? — протянула я вглядываясь в его серые глаза. Он молчал. Раздражающее молчание. — Можем потанцевать. Можем выпить, если дойдём до паба. Пауза. — Можем переспать, если вернёмся домой, — добавила я, как будто предлагала лишнюю подушку на диване. Он стоял всё так же. Как будто смотрел на женщину в огне и решал, тушить или смотреть, как горит. Я подошла ближе, тень от меня легла на его пальто. Я была чуть выше в этом освещении. В этом дерзком вечере. — Могу послушать, — сказала я мягко. — Почему ты не хочешь жениться на Крауч. Почему всё откладываешь, тянешь, как будто ждёшь, что само рассосётся. Я медленно и уверенно улыбнулась. — Могу слушать всё это, пока буду скакать на тебе. Он вдохнул. Не резко. Но я заметила, как кожа на шее натянулась, как подбородок дрогнул, но не отвёл глаз. — Вижу, ты не отказываешься, — сказала я.— Значит, хочешь. Я сделала ещё шаг и теперь между нами не было воздуха. Только слова, и они уже плавились. — Не притворяйся порядочным. Это хуже всего, особенно для тебя, Малфой. Он заговорил не сразу. И когда заговорил, зазвучал тихо и сухо. Как будто каждое слово проходило сквозь сито разума. — Я не сплю с женщинами, которые смеются над моей будущей невестой. — А я не смеюсь. Я просто не верю, что ты выбрал её сам. — Выбор — это роскошь, которую не все могут себе позволить, — сказал он, чуть склонив голову. — Знаешь, в чём разница между тобой и Томом? — я наклонилась ближе, почти касаясь его губ. — Том не прячется за традиции, он ими играет. А ты в них прячешь страх. Пауза. Он не дёрнулся, но я почувствовала — попала. — Боишься, Малфой? Что я снова сожгу что-нибудь? Или хуже — что тебе понравится? — Мне уже не шестнадцать, чтобы путать возбуждение с властью, — ответил он, и в голосе скользнуло что-то вроде усталости. Значит возбуждение его не берет? — Значит, ты просто хочешь, чтобы я вернулась домой, надела платье и ушла в спальню читать книжки? — Нет, — сказал он, — я просто хочу, чтобы ты, наконец, поняла: если ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься, не удивляйся, когда в комнате вдруг не останется ничего, кроме пепла. Я отступила на шаг. Слова впились, как крючья. Он не кричал, не обвинял. Он просто говорил правду, а это всегда больнее. Боялась ли я остаться одна? — Пепел — тоже ресурс, — сказала я, откидывая волосы. — Из него, между прочим, делают самое лучшее мыло. Он отвернулся и пошёл назад к камину, я пошла за ним.

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

10 июля 1949 г.

Я проснулась резко, без звука, без мягкости. Простыня сползла с бёдер, комната плыла, как будто стены дышали не воздухом, а тёплым туманом. Я потянулась и стало хорошо. Настолько хорошо, что на мгновение я забыла всё: контракт, кровь, проклятые взгляды, улицы, где я больше не могла пройти одна. Забыла о том, что Том вечно где-то рядом. Что Малфой ждёт ошибки. Что Виолетта уже готовит ту, у кого и бёдра, и родословная «в порядке». Нет. Сейчас было только это утро и я. Я вышла в гостиную босиком, без мыслей, без одежды. Лёгкий свет бил сквозь окна, как пощечины, и я закричала не от боли, а от неожиданности. — ААААААА! — громко, хрипло, почти весело. И потом — тишина, и взгляд. Он уже был в комнате. Мордекай. На диване. Как будто там и жил, как будто ничего не нарушено, ни границ, ни ночей, ни реальности. Спокойно сидящий в рубашке цвета непростительных проклятий. И смотрел на меня. Я отшатнулась, как будто воздух стал плотнее. Прижала руку к груди, будто могла прикрыться от того, что уже и так виделось слишком отчётливо. Я была голой. И он видел. И молчал. Только перевёл взгляд — от моих глаз до бёдер, как бы нехотя, без интереса, но не без осознания. — Надеюсь, ты хотя бы дверь заперла, — сказал он наконец. Голос был ровным, низким, с этой проклятой ноткой снисходительного спокойствия, которая действовала мне на нервы. — Надеюсь, ты хотя бы отряхнулся от каминной пыли, — парировала я, сглатывая. — Не люблю, когда в моём доме грязно. Он пожал плечами. — Здесь нет твоей собственности. У нас есть правила, и ты их прекрасно помнишь. — Прекрасно, — бросила я, разворачиваясь к спальне. — Тогда пусть правила полюбуются задом. Это, видимо, моя доля в распределении ресурсов. Я уже почти скрылась в дверях, когда он сказал: — Ты устраиваешь скандалы, сцены на улицах, провоцируешь Малфоя и Том это знает. Я замерла, плечи напряглись. Тело выдало больше, чем хотелось. — Том знает всё, — ответила я, не оборачиваясь. — Но это не значит, что он понимает. Я захлопнула за собой дверь в ванную. Села на пол, прямо у стены. Хорошо, он пришёл, он спрашивает, значит всё не так уж и плохо.

***

Я вышла из душа в полотенце, а он все ещё был здесь, но уже на кухне. Какой же он был чистый. Холодный. Будто абсолютно недосягаемый в своей аккуратности, как хирург перед вскрытием. Заваривал кофе. Я смотрела на него, как на змею. Но не ту, что шипит, ту, что ждёт. — Чего приперся? — прошипела я, одёргивая полотенце, криво сидящее на бёдрах. Всё было криво. Всё, кроме его лица. — Ты сама говорила, что я могу приходить, — ответил он ровно без нажима. Сел и подвинул чашку кофе мне, как официант, как муж, как приговор. — Я говорила это семь дней назад? Да и к тому, же у тебя уже вроде бы есть матка, из которой Виолетта будет лепить чистокровных. Я села за стол и глотнула кофе. Горячий. Хороший. — Это не твоё дело, — сказал он безэмоциональным, холодными голосом. Вот значит как, не моё дело. — Конечно. Я — не жена, а должник. А она — «чистая склянка». Рожает. Молчит. Лежит по регламенту. Он медленно моргнул. Я видела, как дрогнули пальцы. — Это решение, которое было обговорено. Я его исполняю, ты тоже должна. Я подалась вперёд. — Только ты ещё и получишь от этого удовольствие. Он встал без звука, оставил кофе и уже в дверях произнёс: — Том явится сегодня сюда, будь трезва. Я подняла глаза. — Тогда неси что-то из алкоголя своей новой жене. Потому что на трезвую голову Виолетту ни ты, ни Мерлин вынести не сможете. Он обернулся, в этот раз по-настоящему. — Софи, ты ещё не поняла? Это не игра. Малфой сказал, что устраиваешь концерты на улице, пабах и всё публично все эти дни. Договор нарушен. А это значит… — Это значит, — перебила я, — что у нас будет самый короткий брак в роду Лестрейнджей. Полторы недели? Неделя? — Ты лишишься денег, фамилии и, возможно, — единственного, кто не желает тебе плохого. Я посмотрела на него. Сцена как в кино. Снизу вверх. Крупным планом. — Как кинематографично, — усмехнулась я, — я сейчас расплачусь. Он смотрел не двигаясь и произнёс: — Ещё один проступок, малейший скандал, хоть намёк, что мадам Лестрейндж поёт на Косой и хватает авроров за щеки — и всё. Всё кончено. Я провела пальцем по краю чашки. Потом по губам. Потом — по шее. — Тогда торопись, Мордекай. Я очень талантливая. Мне будет, что спеть и что выпить. Он ушёл через дверь не хлопая. Недопитая чашка кофе осталась на столе. Как и всё остальное в этой жизни. Я вытащила флакон макового молока из дырки в обивке стула подо мной, где хранила его так, чтобы никто не нашёл. Открыла флакон зубами и сделала три глотка. Слишком много, подумала я, но было поздно. Я двинулась к камину.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

10 июля 1949 г.

Я ввалилась в лавку, как падают с лестницы: с шумом и с предчувствием того, что приземление будет позорным. Мак держал меня за позвоночник, как кукловод — за нитку. Всё было мягким и медленным. Вкус железа на языке, пот на висках. Я всё ещё была красива — наверное, если смотреть с очень большого расстояния. Или если быть слепым. Розье вынырнул из-за прилавка так резко, будто его выстрелили из катапульты. — София! — прорычал он и схватил меня за локоть. — Ты что, сошла сума?! Он резко и без пауз тянул меня в подсобку с таким видом, будто мы шли не к котлам, а к эшафоту. Слишком быстро для моего состояния. — Сколько ты выпила?! — прошипел он, затворив за нами дверь. Я хотела ответить. Правда. Хотела сказать: отвали, не мешай, пошел к черту и ты, и Мордекай. Хотела. Но вместо слов из меня вырвался гортанный, обжигающий хлюп, и содержимое моего желудка обрушилось прямо на его халат. На чёрный, дорогой, безупречно выглаженный халат с серебряной вышивкой. Тьма сгущалась не от мака, а от его взгляда. Северина застыл на долю секунды. Его лицо стало белее чем стекло, а рот — тонкой, хищной чертой. — Мерлин мне свидетель, — выдохнул он тихо, почти любовно, — я сейчас тебя убью. Я села прямо на пол. На прохладный камень, между зельевыми котлами, что чистила не так давно, и воронками. Руки дрожали, губы были липкими. Я почувствовала, что начинаю плакать. Не потому, что обидно. Потому что давление в черепе резко сменилось, и мак уходил слишком быстро. Слишком резко. Розье молчал и слишком долго. — Я…пришла работать... — прошептала я, но тут же замолчала. Становилось хуже с каждой секундой. — Я сейчас закрою эту чёртову лавку, — сказал он, — и вызову Тома. Я подняла голову. — Нет! — А как ты собиралась выкручиваться, мадам Лестрейнджд? Мы оба знаем, что ты не просто в отрыве — ты уже в падении. И ты потащишь за собой всё. Даже меня. Особенно меня. Он молча вытер рукавом остатки блевотины с руки. Потом бросил халат на пол, остался в белой рубашке, как палач, скинувший мантию перед работой. — Ты полетишь, София. Даже Аврорат будет казаться тебе раем по сравнению с тем, что с тобой сделает Том, если узнает, что ты позоришь имя Мордекая. Я молчала и дышала. Он подошёл и сел на корточки передо мной. Глаза были жёсткие, но в них промелькнуло что-то человеческое. Может быть. — Ты разрушительница. Это понятно, но, чёрт побери, ты могла бы хотя бы не делать это настолько демонстративно? Я ничего не ответила. А что отвечать? Что я надеялась, что хоть раз мой план пойдет как надо? Что Мордекай должен был явиться ко мне и сказать, что всё осознал? А он не то что не осознал, он сказал, что всё это не моё дело. Что я должна молча следовать договору. Следовать приказам. Меня вновь начало мутить. Северин встал, схватил колбу отрезвляющего и налил в склянку. Затем протянул мне, пока в другой руке появилась палочка. — Или пьёшь сама. Или я вливаю. Выбирай. Второй спазм поднялся стремительно, как удар в грудь — без сигнала, без милости. Я даже не успела повернуть голову: всё хлюпнуло наружу — слизь, горечь, остатки кофе. Мир рванулся вверх, потом вниз, и пол встретил меня, как мёртвая вода утопленника — ледяной, равнодушный, безмолвный. Я ударилась коленом, локтем, щекой. Ещё до того, как боль пришла, мир превратился в белый шум. Свет — полосами. Голоса — сквозь вату. Только не Том. Мысль была последней, что я успела осознать, прежде чем отключиться.

***

Где-то звенели стеклянные горлышки. Северин ругался, но не на меня вроде бы. Пахло спиртом, кровью, мокрой шерстью. Кто-то накрыл меня халатом тяжёлым и мягким. Тепло пробилось сквозь ступор. — Дышит, — чей-то голос. Знакомый, хриплый, уставший. — Да, дышит. Мак. Много. Пауза. Он говорит в артефакт? Или в зеркало? Или в банку? Всё равно. — Нет. Том не нужен. Если придёт — будет сцена. А я не собираюсь повторять спасение этой дуры в своей лавке вновь. Одиного раза мне хватило. Слова кололи, как ледяная вода. Я попыталась пошевелиться, но не получилось. Руки чужие. Ноги — ватные. Всё тело как будто кукольное, без центра. — Софи. — Голос рядом. Настоящий. Глубокий. — Открой глаза. Я открыла на секунду. Всё двоилось. Предо мной было лицо — скулы, брови, глаза через очки. Нотт. Чёртов Нотт. Он поднёс к губам флакон, но я отшатнулась. — Пей сама. Голос без угроз. Я открыла рот и проглотила зелье. Горечь прокатилась по горлу, жидкость прожгла всё, что ещё было живым. Тошнота снова попыталась проявиться, но в организме уже ничего не осталось. Пусто. Только горло в огне. — Умница, — сказал он вдруг тихо, почти ласково. Я моргнула. — Том… не… — прошептала. — Дай мне час. Я соберусь. — Двадцать минут и ты проваливаешь отсюда, — бросил Розье. Он уже стоял за спиной Нотта. — И Тому лучше не видеть тебя в таком виде и точно не здесь. — Выкинь меня в мусорный бак, — прошептала я, толи шутя, толи в серьез. Он фыркнул и вышел из подсобки. Я попыталась встать. Ноги сложились, как пергамент. Нотт подхватил — чётко, уверенно, без намёка на нежность. Просто как медик на выезде. Меня усадили на ящик. В руки сунули мокрое полотенце. — Вытри лицо. Потом выпьешь воду и еще раз зелье. Я знаю, что это гадость, но сейчас ты не в том клубе, где подают меню. — Я… — слова застревали. — Я не специально. Просто… мне надо было выключиться. Я вытерла горящие губы. Пальцы дрожали. — После проверки пойдешь домой. Малфой заберёт. — Стукач, — прошептала я. Нотт снова присел. — Софи. Эта сцена была последней — ни я, ни Розье не сможем тебя вытащить. Даже Том не станет. Ты понимаешь? — Понимаю, — выдохнула я. — Да. — Тогда прекрати играть в самоубийцу. Пока ещё кто-то ловит тебя руками, — добавил он. Дверь заскрипела. Шаги. Чужие. Том? Нотт посмотрел на меня. — У тебя двадцать минут. Поняла? Я медленно кивнула. Честно. Без позы. В трясущихся руках мокрая тряпка. С ощущением, что дна ещё не было видно. Но я уже стучала по нему костяшками, проверяя: выдержит?