Глава XL «Границы выносливости» (Софи Сентвен)

Больница Святого Мунго

29 декабря 1949 г.

Я хотела увидеть хоть какую-то реакцию, показать, что не смотря на полгода собственного ада, я всё ещё могу хлестать словами, не хуже обычного. Что он скажет хоть что-то, что я молодец, что я выдержала, что я сильная, но он даже бровью не повёл. — Кардио тебе обеспечат бег, бой и лестницы Святого Мунго, — отрезал он. — А не чьи-то постели. Попала мимо или наоборот, попала туда, где он принципиально не играет. Его глаза остались спокойными, а лицо закрытым. Ни смеха, ни раздражения, лишь пустота. Стена. Уголок моего рта дёрнулся сам, никакая это была не шутка, а пробный удар, как разминают сустав перед ударом. — Перекура не будет, — Бракс вернул меня назад в тело из моих дьявольских планов. — Можешь выпить воды, но маленьким глотками, не торопись. Я кивнула и взяла стакан без вопросов. Я ведь учусь быть в системе, быть управляемой, быть живой, как обещал Том. Он же тем временем отошёл к столу, и не сел. Взял в руки журнал наблюдений Тиберия, быстрыми движениями начал что-то искать, будто играл на клавесине. — Дальше вставай в планку и постарайся продержаться две минуты, потом лодочка и пресс, — сказал Абраксас. — Том, засечёшь? — Засеку, — ответил тот не поднимая головы. Я улеглась на коврик, поднялась на руках и упёрлась в пол, тело вытянулось мгновенно. Первые двадцать секунд, да, я считала, прошли как по маслу. На сороковой руки начали дрожать, как у пьяницы после недельного загула. На шестьдесят пятой губы побелели, дыхание сбилось к чёрту, я была готова свалиться, но услышала: — Дыши, — тихо сказал Бракс, без нажима. — Вдох — на четыре, выдох — на шесть. Я послушалась и, вуаля, сто двадцать три секунды, а через мгновение рухнула на пол, ударившись подбородком. Руки тряслись, бёдра сжались в камень. Я кое-как перевернулась на спину и посмотрела на серый потолок. Что ж, я никогда не была спортивной, всегда избегала этот вид деятельности. — Лодочка, — напомнил блондин. — Знаю, — процедила я сквозь зубы и вновь перевернулась на живот, поднимая плечи и ноги, спина выгнулась, я мысленно прокляла весь род Малфоев до первых представителей. Жгло всё: поясница, живот, горло. Внезапно Том подошёл ближе ко мне, встал сбоку и начал смотреть сверху вниз, как палач. — Славно, — сказал он. — Но ты всё ещё играешь, тело слушается, а голова — нет. Я опять упала на живот и рассмеялась. — Голова слушается только себя, милорд. Вы же меня такой и встретили. Он склонил чуть голову и присмотрелся, но не ответил, а лишь что-то мысленно отметил, как обычно. Я перекатилась набок и села. Пот стекал по шее, волосы прилипли к вискам. Я ведь говорила, я быстро намокаю. Я дотянулась до резинки и оттянула её до щелчка. — Что дальше, инструктор? — Спросила я у Абраксаса. — Растяжка задней поверхности бедра, — ответил Бракс и даже не дал мне отдышаться. — Абраксас, — добавил Том, — после второго блока переведи её на дыхательные практики. Я хочу увидеть порог. — Хорошо, — ответил мой инструктор. — А меня спросить не хотите? — подняла я бровь. — Мы спрашивали тебя полгода назад, — отрезал Том. Я закатила глаза. Бракс показал стойку, ноги и колени уже были отведены в сторону. Я повторила за ним. Через десять минут я услышала голос: — Стоп. Переход на дыхание, — сказал Бракс. — Ляг прямо и закрой глаза. Вдох — из диафрагмы, я поставлю руку, а ты не дёргайся. — Ты куда собрался руку ставить? — хмыкнула я. — На живот, чтобы ты почувствовала, где дыхание. Он опустил ладонь на мою кожу через тонкую ткань. Я почувствовала его тёплые пальцы, что чуть дрожали. Но он держался почти стойко. — Бракс, ты краснеешь, — прошептала я. — Осторожнее, Том смотрит. — Том всегда смотрит, — так же тихо сказал он. — И если ты не будешь дышать, то он тебе поможет, а не я. Я резко выдохнула и послушалась. Живот поднялся и пустился, ритм стал чётким. Быстро, почти что в панике, мне хватило того момента, когда он ощупывал меня словно искал пожирнее гуся на Рождество, который я, кстати, в этом году провела очень-очень грустно. — Хорошо, — сказал Том. — Достаточно. Абраксас убрал руку и я открыла глаза и взглянула на них по очереди. Два лица. Но чертовски разные. Я спросила: — А теперь что? — Душ, — быстро сказал Бракс. — Две минуты, а потом обратно. Начнём проверку и балансировку магического ядра. — Ладно, — я поднялась. — Две минуты, Софи, — Бракс смотрел строго. — Потом обратно, без перекура. — Угу, у меня даже зажигалки нет, какой ещё к чёрту перекур? — буркнула я, повернулась и пошла в сторону душевой без оглядки.

***

Я вошла в душ, стянула с себя всё и встала под струю. Вода была ледяная, не бодрящая, а карающая. Вроде бы тебя чистят, а на деле замораживают остатки нервов. Ладони соскользнули по бёдрам, вот она я, та, которой Том сказал: «поправилась, жира многовато». Твою мать, за полгода ада, ломки, бреда и жажды мне говорят, что я толстая? Отлично, мистер Реддл. Видимо, комплименты здесь делают только через унижение. Английская школа. Я зажмурилась. Вспомнила, как он смотрел на меня — не так, как в июле. Тогда была злость, тоска, обида — сейчас холодная оценка. Волосы у него теперь длиннее, кудри сбились в плотные спирали, а глаза — будто чернее стали, чем в последний раз, когда я его видела, когда меня мотало, и он приходил каждый день «проверить прогресс». Тогда я была не просто сломанная — я была потерянная. Он видел меня насквозь, но не давал утонуть. А теперь? Теперь он строит ведьму из сломанной и потерянной меня, как сказал Абраксас. Холод жёг плечи, стёк по спине, а в душе у меня разыгрывался целый ураган: я снова себя собираю из воды и злости. А мозг всё равно пересчитывает: сколько сил уйдёт, сколько останется, сколько ещё у меня останется воли. Я много думала, рассуждала, эти полгода напомнили мне моё детство, однако, я должна отдать должное — Нотт не был похож ни на одного колдомедика, которого я видела. Насколько мне понравится там? За стенами? Я перестроила себя за эти 6 месяцев, ощущая всё вокруг меня настолько ярко и живо. Вероятно, в последний раз я была такой чистой в мои 19 лет. Но больше я не хотела уходить в дурман, мы много через что прошли, Тиб многое мне объяснял, я сопротивлялась, но сейчас у меня был стимул. И если в июле я была в угаре, и согласилась на эту авантюру больше из-за злости, страха и дерзости, то сейчас, спустя время, я знала, мои трипы должны были закончиться либо тогда на полу в лавке Розье, либо здесь, в руках у помешенного на контроле Реддла. А он? За полгода ни слова, ни поздравления на мой день рождения, ни парочку слов, узнать, как я себя чувствую, не передумала ли я продолжать свой путь. Он знал, Тиб передавал ему отчёты, моё тело, магия и даже мысли — всё было в ежедневных отчётах. Но полгода в копании лишь Тиберия, который ни разу за эти дни не напоминал мне, того парня, что лизал мои пальцы, он даже на друга порой похож не был. Как же я была рада Малфою, хотя и злилась, когда он впервые навестил меня. И после, те две недели я провела в ожидании. Я так ждала, и чего? Кривого лица Реддла? Трясущихся рук блондина? Ну хоть Абраксас реагировал на меня, как пацан в раздевалке. Видела, как его бросает от моего тела даже через полгода. Это радует — значит, что-то от моего «оружия» ещё не заржавело. Влиять на мужчин, конечно, весело, но куда приводила эта власть? Нотт теперь вне круга Тома, что может, и к лучшему, не будет он «Пожирателем» в будущем. Наверное. А муж — муж теперь просто подпись на письме. «Беременна, всё идёт по плану», — написал он мне в письме, что я перечитала 10 раз за эти дни, а потом уничтожила, разорвав на кусочки. Как будто не целовал меня, не говорил, что будет ждать. Как будто каждая часть плана Реддла шла идеально, а я лишь могла смотреть как рушатся мои. А эта Эйлин — овца, да. Я же сказала ей: «беги!» — а она… осталась. Раздвинула ноги, получила своё счастье или несчастье. Не моё дело — значит, не моё. Чего ты ждала, Софи? Что он оценит? Похвалит? Кто, к чёрту, тебя хоть когда-то хвалил? Дальше хуже, дальше он и его тренировки, а я помнила тот Люмос, которому он меня обучал летом. Люмос — заклинание, что учат ещё первокурсники в Ильверморни. Я помню, что он обучал без перерывов на отдых, без места для споров, он был строг. Но я смогла держать свет тогда впервые за всю свою жизнь. Может быть я не ошиблась? Может быть я и должна была ему довериться? Что если он прав, что если я стану сильной ведьмой с его помощью? Но его подход, видит Мерлин, точно как у тех психов из моего прошлого, которых я называю родителями. Мой поток мыслей прервал стук в дверь. Ну вот, началось. Без «перекуров», без права выбора. Надсмотрщики, стражи, «великие мужчины». Страшно было строить новые планы, но сейчас стояла лишь одна задача, учиться. Я вышла из душа, вытираясь и дрожа от холода. Смотрела на себя в мутное зеркало, на синяки, на свежие мышцы, на то, как из ада делают глину. Я всё ещё здесь. Я жива. На мне была свежая форма, сухая, с гербом Малфоев. Тиберий сказал, что это мои подарки на Рождество и, признаться, так меня ещё не баловали.

***

Кожа на спине всё ещё горела от ледяного душа, а в лёгких поселилась маленькая тень будущего бронхита. Или пневмонии, если не повезёт. Я встала перед ними, поставила руки в бок, развернулась на каблуках, будто перед строевым смотром, и громко объявила: — Завтра или уже сегодня ночью я слягу с пневмонией. Можете сразу заказать зелья. Абраксас нахмурился, как будто забыл, кто я такая. — Там можно переключать воду, — сказал он. Я уставилась на него. Воду. Можно. Переключать. — А мне кто-то об этом сообщил? — голос у меня был вежливый, почти утончённый. Слегка фальшиво, как у леди на балу, которую забыли пригласить к столу. Том, конечно, в этот момент делал вид, что поглощён своими записями. Я мельком глянула на его блокнот — чёткие буквы, сухой каллиграфический стиль. Представляю, что он туда сейчас внёс: «Слабая ориентация в быту. Потенциальная уязвимость в самостоятельной среде. Уровень адаптации: ниже нормы». Ну да, спасибо. И тебе доброго утра. — Фыркнула, — добавила я вслух, почти машинально, подсказывая ему, чего не хватило для полного абзаца на листке. Ни один не отреагировал. — Ну, в любом случае, — продолжила я, — у меня обед через час. Если вы, конечно, не собираетесь лишить меня последнего удовольствия в этой жизни. Сегодня пастуший пирог и яблочный сок. Не хочу опоздать. Давайте быстрее, тренер. Бракс на мгновение поднял взгляд, но ничего не сказал. Он знал, я не шутила. После шести месяцев без сигарет, без мака, без вина и даже без чёртовой пинты сливочного пива, у меня осталась одна зависимость — еда. Причём в новых, причудливых формах. Томаты, пироги, супы — всё то, на что я раньше плевалась в дешёвых закусочных. Теперь маленькие праздники. Даже Тиберий начал урезать мои порции. Смех сквозь голод. — Твой рацион уже изменён, — сухо заметил Бракс. — Время приёма пищи, продолжительность сна, калорийность — всё подогнано под цикл тренировок. Я застыла. — Я что, в армии? — спросила я, прищурившись. — Солдата из меня делаете? Может, сразу меч в руку, латунную броню и на парад? Только предупреждаю — я за собственным жиром слежу сама. И если надо кого побить — можно кого-то повыносливее? Этот, — я кивнула на грушу в углу, — слишком уж безответный партнёр. Я пыталась отшутиться. Но внутри был страх от этого распорядка, от чётких блоков времени, от контроля. Меня ломали годами, но впервые — по графику. В детстве был хаос, и в этом было спасение, а здесь всё по линеечке. Даже моё тело больше не принадлежало мне. И это пугало сильнее, чем даже ломка в июле. Сильная ведьма, но с некоторым допущениями, разве это не могло бы сработать? Я ошиблась? Справлюсь ли я? Том поднял голову. — Страх перед порядком тоже зависимость, — произнёс он. Вот ублюдок, он читал меня? Я не знала, что и думать, мысли бились в голове, я тихо вздохнула и произнесла: — Тогда, боюсь, рецидив будет громким. — Балансировка ядра, — сказал Бракс, прерывая наш диалог с мистером Тьмой. Я стояла, глядя на него, как на преподавателя физики в немагической школе, который вдруг заговорил по-латыни. Серьёзно, балансировка ядра? Я что — ядерный реактор? — Простите, — сказала я, отдуваясь. — Я теперь уже знаю, что такое магическое ядро, но Мерлин, балансировка оного? Это метафора или технический термин? — Технический, — без тени шутки ответил он. — Ты ощущала, когда ломало? Когда горели вены? Я замерла. Горели. О да, горели. Июль. Август. Под кожей были электричество, яд, жар. Я тогда думала это из-за мака, точнее его отсутствия. Но теперь он связывал это ядром. — После того, через что ты прошла, тело и магию необходимо вновь стабилизировать, — Продолжил Бракс, уже спокойнее. — Учитывая, что твоё ядро почти не выросло за эти полгода, перед тем, как ты и Том займетесь его ростом, я должен его стабилизировать. Иначе ты так и останешься способной колдовать, только при помощи эмоций и стихийной магии, как у ребёнка. Мы начнём с дыхания, потом работа с контуром. Контур, кстати, стал меньше, чем был. Если тебе интересно. Контур, поверх моего ядра, тот, что Том, который всё это время стоял у стены, как статуя, так и не определил. Что это? И почему он уменьшается? Я хотела открыть рот, но Абраксас меня опередил, не дав узнать главного: — Ложись на спину, — приказал он. — Руки вдоль тела, ладонями вверх, а ноги на ширине плеч. Закрой глаза и не разговаривай. Я подчинилась. Хотя всё во мне кричало: Хватит. Стоп. Спроси. Холодный камень под спиной. Ещё мокрые волосы на затылке. Сердце всё ещё билось быстро, моё тело ещё не успело остыть после тренировки. — Вдох через нос. На счёт раз. Два. Три. Четыре. Задержка. Выдох на шесть. Я считала, следила, бралась за контроль, как за верёвку. Голова немного поплыла, но в теле впервые за утро — тишина, почти как перед сном, почти как в детстве, когда пряталась в подвале от ссор родителей. — Слушай. — Голос Бракса стал почти гипнотическим. — Где в теле ты ощущаешь тяжесть? — В груди, — прошептала я, несмотря на запрет говорить. — Там будто камень. — Это твой центр. Попробуй опустить его. Ниже. К животу. Я попыталась. Мысленно вообразила, как этот камень сползает ниже в живот, в таз, в землю. Удивительно, но на миг мне действительно стало легче, как будто выдохнула что-то старое. Том такого не показывал, он лишь прощупывал и фиксировал. А этот блондин — ничего, знает, как нужно… — Хорошо. Теперь сосредоточься на ощущении: где пульсирует? Где тепло? — Ноги, — сказала я. — Точнее ступни. Чертовски тепло. — Это хорошо, это заземление. Значит, ты не порвёшься от первого же прилива эмоций и магии после полугода чистки. Прекрасно, не порвусь. Великолепный комплимент женщине, лежащей в спортивной форме под контролем двух мужчин, один из которых думает, что я его проект, а второй — что я ошибка. — Тебе придётся вспомнить, как чувствовать магию, — сказал он. — Не только её боль, но и её источник. — Чувствовать магию, — повторила я. — Удобное слово для сквиба, не так ли? — Тебя больше нет в этой категории, — внезапно раздался голос Тома за долгое время. Он подошёл ближе. — Ты носитель моей силы и ты её ощущаешь, но пока только с моей палочкой. И в этом твоя проблема. Я открыла глаза. Он стоял надо мной, а я видела лишь темноту в зрачках. Довериться ему? Тот, что на полгода бросил в рехабе и сейчас обзывается и командует? Точно ли он делает из меня ведьму? — А если я не хочу быть носителем? — спросила я с вызовом больше для себя, чем для него. — Это уже неважно, — сказал он. — У тебя нет выбора, есть только путь. Я лежала, глядя в потолок. Мои ладони дрожали. — И как далеко по этому пути мне идти? — До конца, — ответил он. Я выдохнула и медленно закрыла глаза. Ядро. В Ильверморни о таком не говорили. Всё наше образование было построено иначе. Американская магия — это было как приготовить бургер: быстро, сытно, безопасно. Щиты есть. Трансгрессия по необходимости. Зелья по рецепту. Даже дуэли у нас были не про разрушение, а про этику. Кто как палочку держит, тот и победил. А тут… — Это у вас в Шмогвартсе таким фокусам обучают? — спросила я, нарочно исковеркав название. — Нет, — сказал Том. Голос ровный, но не отстранённый. — Это мои личные наработки, теоретическая основа пришла из Греции, а применение отсюда, все мои люди прошли через это. И это лишь малая часть того, что мир даст мне. Я открыла один глаз. Смотреть на него в лоб было всё равно что смотреть на солнце: глаза слепнут, но сердце разогревается. Он не шутил и не гордился. Он реально хотел отправиться за знаниями. Том Реддл, проклятый алхимик, будущий завоеватель, который сам выковывает карту. Потрясающе, подумала я. Я связалась не с харизматичным нарциссом-тираном. А с проклятым энциклопедистом. Я прищурилась: — Когда точно и куда? — Через полгода, Египет, — сказал он, осматривая меня. Глаза его не просто скользили по фигуре, он проверял меня вновь, как в начале тренировки, локти, запястья, положение пяток, прогиб в пояснице. Я почувствовала себя не человеком, а экспериментальной заготовкой. — Сейчас ты рыхлая, — продолжил он. — Нестабильная. Слишком много жира, слишком мало стержня. Ты не выдержишь теоретической базы, а про практику я вообще молчу. Даже если захочешь. — Я бы хотела, чтобы говорил Бракс, а не ты — пробормотала я про себя. Тот, по крайней мере, реагировал на меня как мужчина. Пошутит. Улыбнётся. Поставит руку на поясницу — с оглядкой, но по-настоящему. А Том… он держал дистанцию, потому что я — проект или хуже — полигон. Я снова закрыла глаза, но перед глазами. Ощущение, что меня разделывают на слои, как лук. Внешняя оболочка — тело. Потом — воля. Потом — память. Потом останется только то, что он вылепит. Сильную Ведьму? — А если я успею быстрее? — спросила я тише. — Если восстановлюсь раньше? — Нет, — сказал он и подошёл ближе. — Система не подстраивается под эмоциональные колебания. Магия требует дисциплины. Структура важнее скорости, а путь не терпит капризов. Ты выбрала. Ах да, снова эта формулировка. Ты выбрала. Как будто у меня был выбор. Как будто я хотела сунуть руку в чужую мантию и оказаться на 30 лет назад, в прошлом. — Полгода, значит, — я открыла глаза и медленно села. — Тогда хотя бы дайте мне радио. Или книгу. Или живого человека, который напомнит, что я не лабораторный образец, помимо доктора Нотта. Он долго смотрел и я чувствовала, что он взвешивает. Прикидывает, где ложь, а где — просьба. Сработало уже однажды, я хотя бы не сижу в четырёх стенах и не жду, когда буду воспитывать чужого спиногрыза. Меня хотя бы ждут путешествия. — Радио — нет. Книгу подберу. А что до «живого человека»… — он кивнул. — Абраксас с этим справится. Я резко повернулась: — Серьёзно? Он теперь отвечает за мою человечность? — А у тебя есть кандидат получше? — в голосе Бракса мелькнула усмешка. — Ты всё ещё с Крауч? — спросила я вдруг, ложась на живот и опуская голову на руки. Голос был нарочито ленивый, но под ним — яд. — Или уже сменил на кого-то более… пластичного? Он выдохнул и в этот выдох можно было засунуть три невысказанные эмоции и одну жалость. И всё равно осталось бы место. На мой вопрос он не ответил, а вместо этого обратился к брюнету: — Том, — сказал он, — мы можем переговорить? Тон блондина изменился. Он просил не как слуга, не как друг, а как равный. Том замер на мгновение, затем медленно повернул голову. И только его спокойствие было страшнее любой вспышки, в нём была пауза. Что ещё за игры, мальчики? подумала я, но промолчала, блондин сам расскажет что и как, я уверенна, я уже знала, что его можно разговорить, и что его реакция на меня с прошедшего лета… изменилась. — Конечно, — сказал он. — В коридоре. Они вышли и я осталась одна. Впервые за весь день — одна. Что, чёрт возьми, во мне осталось? Мне было шестнадцать, когда я украла сигареты у соседского деда. Девятнадцать, когда уехала в Калифорнию. Двадцать три, когда потеряла себя в жизни. И вот сейчас — двадцать шесть, декабрь сорок девятого. А я всё ещё не знала, кто я. Они вернулись, Том вошёл первым. Лёгкая поступь, взгляд прямо на меня. — Желание учтено, — сказал он. — Книги будут завтра утром. Я кивнула и не улыбнулась, лицо уже не слушалось. А вот Бракс выглядел… по-другому. Щёки чуть красные, волосы взъерошены, что нехарактерно для него, не считая тех чернил и его голубых волос в Министерстве, взгляд был острый, как будто только что отстоял независимость. Свою, вероятно. Спорит с хозяином? План соблазнения всех ближайших последователей Волдеморта остался в прошлом, Мордекай проехался по мне и моим целям катком, под названием: «Семья, наследник, иди к чёрту». Но, что если с Малфоем сыграть по-другому? Нет, я больше не ввяжусь в это. Том, кажется, бросил все силы на меня. Знал бы он, а судя по всему он не узнал, что Нотт был не единственным из его приближенных в моём теле. Его планы бы рухнули также как и мои. Он ведь говорил, что круг чистокровных это средство, что легко можно поменять. Но не сейчас, попридержу эту новость. Сейчас нужно держаться, я буду следовать его плану, я укреплю магию и стану ведьмой. Абраксас сел рядом, но не близко, хотя ближе, чем раньше. Том был занят записями, и, казалось, нас больше не слушал, хотя, разумеется, он всё слушал и слышал. — Мы продолжим, — сказал блондин. — Но медленно, ты на пределе. — Ага, — отозвалась я. — Думаешь? — Ты же просила напоминание, что ты человек, — усмехнулся он. — Вот оно, усталость, боль, желание послать всех к Мерлину, всё это человеческое. Я снова закрыла глаза, но теперь — не от усталости. А от того, что внутри что-то сдвинулось. Магия. Или сердце. Или, может, моё грёбаное ядро.

***

Еще через полчаса я была мокрая, как вытащенная из Темзы крыса. Бельё прилипло к коже, волосы к вискам. Я встала у стены, руки дрожали, дыхание сбилось в хриплый шёпот. — Достаточно на сегодня, я больше не смогу, — прохрипела я, упираясь лопатками в холодный камень рядом с Реддлом. Он всё также стоял у стены. Руки за спиной, поза безупречна, дыхание ровное. Абраксас стоял чуть дальше, запыхавшийся. Тренировка была на верхний корпус, и он сражался не только с нагрузкой, но и с тем, чтобы не пялиться мне в вырез. Молодец, выдержал. Почти. — У тебя ещё пятнадцать минут, — ровно сказал Том, взглянув на часы. — Я завтра не встану! — возмутилась я, вскидывая голову. — Меня из постели выковыривать придётся! — Встанешь, — кивнул Абраксас. — Тиберий подготовил всё. Зелья для восстановления. Отоспишься и продолжишь. — Это жульничество, — пробормотала я, с трудом выпрямляясь. — Тогда ты не поедешь со мной через полгода, — сказал Том, не меняя интонации. — Возможно, через год и то под сомнением. Я взглянула на него, прищурившись. А вот теперь вопрос: он уже записал меня в списки тех, кто сдаётся на шестом месяце? — И что? Вернусь домой? К мужу? К его младенцу? Слова были выплюнуты с ядом. Я не ожидала, что скажу это вслух, договорилась же уже с самой собой, что буду слушаться, но они вышли. Горькие, тяжёлые. Словно нож сквозь бинты. Том посмотрел на меня. — А что останется иного? — спросил он. — Ты одна не выдержишь, если дать тебе свободу, о которой ты поёшь — завтра тебя не откачают. Ты сама сказала, рецидив будет. А я не намерен терять свою магию. — Я говорила, что страх перед порядком может стать рецидивом, — парировала я, но знала — звучит слабо, как жалкий осколок аргумента. Он подошёл ближе и стал ровно, как перед лекцией, я была заперта между его телом и камнем за спиной. — Сказать, что я думаю? — спросил он. — Что я жирная? Что без стимуляторов не протяну? — вскинулась я. — Что пока ты лишь стала физически здоровой ведьмой. Обычной. Как те, что толпами ходят по Магическому миру. Ни больше, ни меньше. Так что твои полгода — это не геройство. Это норма. Ты не молодец. Эти полгода — это то, что ты заслужила, ведя свой весёлый образ жизни. — Он говорил не с гневом. Хуже. Он говорил с логикой. — А если хочешь идти со мной — ты должна быть готова от головы до пяток, магически, физически, ментально, дисциплинарно… — Да-да, — перебила я. — Всё за полгода, я поняла. — Нет, — отрезал он. — Только если ты реально начнёшь этого хотеть, а не играть в желание. Не изображать силу и не симулировать выбор. Выбрать, София. Я уставилась в его лицо. Ты… Ты не просто решил меня вылепить. Ты решил меня вырезать, как скульптор из мрамора. А я не камень. Я человек. Живой, чёрт побери, человек. — Знаешь что? — я шагнула ближе к нему. — Будь я такой уж обычной — ты бы не таскался со мной, не стоял бы тут, раздавая свою проклятую правду. Он не отступил и не моргнул. — Это правда, — сказал он. — Ты необычна только в одном. Ты — единственное живое существо, в теле которого есть моя магия. Но я тебя уверяю, — продолжил он, — я теряю интерес к этому эксперименту каждый раз, когда слышу твоё «я не такая», «я хочу», «мне плохо». Всё это не имеет значения для меня. Если так и продолжится у тебя останется только один выбор — стать матерью сына Эйлин и порядочной чистокровной женой при Виолетте. Ты станешь ей, я тебе это обещаю. Я стояла, не двигаясь. Он сказал — сын. Он точно знает. Не надеется, не гадает. Он знает. Меня затошнило от этой уверенности. Он знал всё. Он простроил мою судьбу. Даже в случае провала — всё под контролем. Даже если я сойду с дистанции — меня не отпустят. Меня направят. Он стоял близко, слишком близко и уверенно. Слишком владея ситуацией — мной, этим местом, будущим, даже проклятым мальчиком под сердцем у Эйлин. И вдруг это стало невыносимо. Мир сжался до одного момента. До его глаз — серых, как холодное железо, спокойных, как у хирурга, разрезающего живую ткань без наркоза. Моё тело помнило это состояние. В Меноре, когда я узнала, кто он. И его бесстрашие и уверенность в своих силах и планах. Ещё тогда всё стало ясно — и я плюнула в него, выбросив всё, что было во мне. Я сбежала, и вот я вновь здесь, перед ним, перед тем же самым Волдемортом, не из храбрости, из инстинкта. Мышцы сработали раньше разума, резко, без предупреждения, точно. Мокрые губы, вкус соли и крови — я выплюнула это всё прямо ему в лицо. Плевок попал точно на скулу, под глаз, на угол рта. Он не отшатнулся, не вытерся, просто замер. Абраксас не успел вмешаться, он даже не выдохнул, потому что воздух в комнате застыл. А я… Я осталась стоять. Сердце билось в горле. Горло — в груди. А грудь — вся в огне. Не от тренировки. От ярости. Он медленно вытерся только спустя секунду. Рукой, на которой был след от моего укуса. — Рефлекс, — спокойно сказал он, даже почти мягко. Я молчала, внутри всё колотилось, как после удара током. — Всё ещё борешься, — продолжил он. — Это хорошо. Я чуть дрогнула. — Хорошо? Он посмотрел мне прямо в глаза без злобы, злорадства, триумфа и сказал: — Значит, ты ещё не сломана. Он повернулся к Абраксасу: — Отмени оставшиеся пятнадцать минут. Продолжишь завтра сам, зелья не давай, пусть переваривает. И вышел не проронив больше ни слова и не посмотрев, вышел просто, без злости или агрессии. Вот так, а как всё начиналось… Я осталась стоять, снова прижавшись к стене и дрожала не от холода, а от того, что победа — если это была победа — совсем не походила на освобождение. Абраксас шагнул ближе, но не подошёл вплотную. Голос был почти тихим: — Ты знаешь, он не забывает ни одного раза, ни одного унижения.

***

Я думала, что вернулась в июль, не по календарю, а по ощущениям в теле. Когда не можешь даже вдохнуть без боли, когда даже поворот головы вызывает такую тупую, невыносимую боль, что легче умереть. Когда вся ты — сломанная, мокрая тряпка, прилипшая к койке, и даже мысли не двигаются, потому что им тоже больно. Шея не двигалась, ноги — две свинцовые глыбы. Грудь жгло, как будто я надышалась дымом. В глазах — песок. В сердце — злость. — Мерлин… — прохрипела я, даже не открывая глаз. Дверь открылась резко, но без грохота. Я узнала шаги ещё до того, как он заговорил. — Софи? — Голос Тиберия был всё такой же: бархатный, мягкий, почти отцовский. Только сейчас — напряжённый. — Ты в порядке? Он приблизился на два шага и холодные пальцы коснулись моего лба. Ласково, но деловито. Я не дёрнулась. Жар был такой, что холод его рук даже не ощущался как раздражение — только облегчение. Ненадолго. — Ты не выпила восстанавливающее зелье… — сказал он с укором, скорее себе, чем мне. — Он… не разрешил. — Я выдавила из себя, еле шевеля языком. — Сказал, чтобы я сама переваривала. — Что? — Он отпрянул, взгляд — непонимание. — Я же всё оставил ему, он знал, что после вчерашнего будет откат, особенно по мышцам рук. Ты не должна была даже вставать без поддержки. Он неуверенно и нервно метался по палате, как тень в белом халате. Впервые я видела его таким растерянным. — Ты знал. — Я говорила сквозь дрожь. — Ты всё это время знал про Эйлин, ребёнка. Что она вынашивает сына от Мордекая уже пять месяцев, и молчал. Он застыл. Тишина накрыла палату № 7. Он медленно повернулся ко мне и я увидела его лицо, оно было словно мрамор: без эмоций, только скулы чуть резче. — Ты в бреду, — сказал он тихо, почти извиняясь. — Температура и усталость. Он подошёл к тумбочке, достал старый, стеклянный, ртутный термометр. Осторожно вложил мне его под язык. Руки были уверенные, но я чувствовала: одна из них дрожит. Я закрыла глаза. Если бы просто посильнее укусить градусник. Раз — и всё. Конец этой дурной пьесы. Но язык не двинулся. Я почувствовала холодок от заклинания тонкой диагностики. Я слышала, как перо шуршит по карте наблюдений за мной. А потом — его голос: — Перенапряжение, твои ноги держат, но руки… катастрофа. Была работа с весом? Удары? Я открыла глаза, внутри всё кипело. Я взорвалась: — Ты знал! — крик рвался из горла, сорванный, злой, хриплый. — Почему не сказал?! Почему позволил мне быть в этой чёртовой пустоте, не зная, во что я вляпалась?! Что всё уже решено! Что они — уже семья! Я была уверена, что она сбежит! Что не будет никаких детей! Он не отступил только моргнул. — Потому что ты всё ещё в отрицании все эти месяцы. Я говорил Тому, что тебя рано выпускать, но он сказал: если тело готово — разум догонит. 37,3. — Он взглянул на термометр. — Самая скользкая температура, ни туда, ни сюда, тело в шоке, но это не вирус. Это ты. Я метнулась вверх, схватила его за грудки, пальцы соскальзывали по ткани. — Она родит? — прорычала я. Он не ответил сразу, но потом сухо сказал: — Я не её врач. — Да брось! Ты всё знаешь! — крикнула я и в глазах потемнело от ярости. — Родит, крепкого и живого мальчика. Я откинулась обратно на подушку. — А Мордекай? Счастлив? Поёт ей серенады? Он медлил. — А тебе-то что? — сказал наконец. — Ты сама называла этот брак фикцией. — А теперь, если я потеряю интерес Тома, как он выразился — меня ждёт не свобода, а роль мачехи в доме, где бабка контролирует столовое серебро, муж не знает, кого боится больше — меня или Волдеморта, а Принц кормит ребёнка сказками про любовь! Если её вообще оставят в доме дольше, чем на грудное вскармливание! Он смотрел на меня спокойно, а потом записал что-то в карту и сказал: — Сила на крик есть, уже можешь подняться. Значит, живучесть сохраняется. — Он БУКВАЛЬНО будет гнать таких как я в Англии в 1980-м! — заорала я и снова вскочила, но руки дрожали, всё болело, но ярость не отпускала. — Ты ТУПОЙ?! Или глухой?! Он крепко и спокойно поймал мои запястья. Взял под контроль, как всегда. — Кому какое дело до 1980-го? — спросил он тихо. — В 1949 — он не чудовище из твоих рассказов о будущем. Да, он хуже, чем ты думаешь или видела, порой бывает жесток. Я думал о том, что ты говорила. Но Софи, он — система. Через него можно выстроить свою власть. Сделать то, что невозможно иначе. — он опустил глаза. — Я жалею, что вылетел из круга... Иногда. Потому что, Софи, мы живём здесь, а не в будущем. Здесь. И я опешила. Я говорила ему и он слышал, но всё равно держался за этого ублюдка. Что чёрт возьми делает Реддл, если они все пляшут под его дудку?! Кормит сказками, как и меня о моей магии? А затем угрожает выкинуть, если сделают шаг в сторону? — Проваливай, — сказала я сухо, без злости, без крика. Только холод. — Открой окно и уходи. Голос не дрожал, только пальцы. — Я сегодня никого не принимаю, — добавила я и отвернулась к стене. Нотт стоял с минуту и больше не говорил о том, что произнёс, и лишь через минуту сказал: — Абраксас за дверью. Я не ответила. — Но я настаиваю, чтобы тебя сегодня не трогали, — сказал он и подошёл к окну, чтобы открыть его. Свежий воздух ворвался в палату не просто как сквозняк, он хлестнул меня по лицу, как плевок жизни, как пощёчина от того самого мира, который только что, казалось, хотел добить. Прохладный, насыщенный ледяным привкусом, он пах не столько морозом, сколько свободой — той, которую невозможно ухватить руками, но можно почувствовать кожей. Где-то хлопнула дверь, и я поняла, Нотт, он ушёл, не закрыв её до конца. Сквозняк был его следом, говорящим больше, чем любые прощальные слова. Я вскочила. Нет — не так. Я вырвалась из себя, как изнутри взорвавшийся механизм, приведённый в движение не волей, а паническим инстинктом, тем самым, который остался у человека, даже если всё человеческое уже выгорело. Я не вставала — я рванулась, дрожа от лихорадки, в одной сорочке, вся в поту, с телом, не готовым двигаться, но всё ещё способным на одно: на бегство. Бред пульсировал в голове, будто мысль о том, что всё это не со мной, что я всё ещё во сне, где за мной гонятся, где он всё ещё дышит в затылок, где его голос прячется за шорохом травы. Если даже когда им в лицо шепчешь — или орёшь — «он монстр», а они всё равно остаются, обедают с ним, заключают с ним сделки, живут под одной крышей… тогда всё кончено. С ними — всё. Со мной — тем более. Он пообещал мне ад, и, в отличие от прочих, сдержал обещание. И устроил его не в пыточной, не в подземельях, а утром. Внутри. Без палочки. Без кричащих чар. Но я жива. Я выжила. Чёрт возьми, я прожила полгода, и лишь одно утро понадобилось, чтобы выбросить из головы последние иллюзии. И теперь я стояла. Это уже было событием. Я стояла. Шатаясь, с пульсирующей болью в ребрах, с глазами, которые резал свет, но всё равно стояла. Окно. Оно было открыто. Второй этаж — невысоко. Кусты внизу казались мягче, чем кровать. Ветки — как щетина, как щит, не как препятствие. Нотт убедит Абраксаса, что я слишком слаба, что не имеет смысла её сегодня пытать, тренировать, ломать. Они уйдут. А я… я уже буду далеко. На вокзале. В толпе. В немагическом Лондоне. Может, в порту. Плевать куда, лишь бы туда, где у них нет глаз, нет правил, нет его. Я подняла ногу, перекинула через подоконник. Пальцы вцепились в деревянный край, занозы в ладони — как подтверждение: всё реально. Холод обжёг кожу, ветер сорвал с плеч рубашку, будто и ткань отказывалась спасать. И ровно в тот момент, когда я уже почти вышла, когда я уже висела, держа равновесие только бедром, и грудь больно сжималась от резкого воздуха — — Салазар, — прозвучал голос за спиной, хлесткий, как удар плетью, режущий, как стекло. Я дёрнулась. Мгновенно. Тело потеряло опору. Нога соскользнула, всё тело пошло вниз. Пространство перевернулось. Я летела. Воздух стал ножом. В лицо бил мороз, в уши завывал ветер. Сердце колотилось не в груди — в глотке. Секунда. И — удар. Меня встретили кусты. Жёстко. Больно. Они рвали кожу, скребли щёки, бедро, плечо. Я услышала хруст, но не кости — сучок, наверное. Спина выгнулась, я ударилась затылком о снежную землю. Замерла. Лежала. Дышала. Подо мной — ветви, над головой — небо, то самое, которое видела утром из окна палаты. Только теперь я была не внутри, а снаружи. Под ним. На свободе. И всё ещё не мертва. И тогда я увидела их. Двоих в окне. Абраксаса — волосы растрепал ветер, губы разжаты, взгляд цепкий, дикий. И Нотта — бледного, как смерть, с глазами, в которых плескался ужас, не тот, который для вида, а настоящий, человеческий, редкий, пугающий даже больше, чем проклятие. — Не вздумай двигаться, София! — заорал Нотт, и его голос прорезал всё: воздух, страх, кровь. Даже птицы вспорхнули с дерева. — Клянусь Мерлином, я тебя сам убью, если ты… И он рванул с места. За ним — Малфой. Каменные ступени застонали под их ногами. Я не слушала. Не собиралась. С трудом перекатилась на левый бок. Рёбра ныли, плечо саднило, ладонь в крови — но движения были возможны. Это уже был прогресс. Голова звенела, но я ощущала, как в меня возвращается воля. Дышала. Могла дышать. Значит, могла бежать. Вперёд. Только вперёд. Передо мной — кусты, живые изгороди, подстриженные, но не до конца. За ними — стена. Серая, старая, каменная. Подсобка. Технический дворик. Там хранят мётлы, инструменты, может, зелья. Я никогда туда не ходила. Я поползла медленно. Каждое движение, как выстрел. Но выстрел боли — это хорошо. Боль — значит, ты существуешь. Значит, ты в теле. Значит, не отключилась, не сдалась. Ощущения становились сильнее, как в бреду. Снег царапал колени, ветки хлестали по лицу, мёртвая листва вгрызалась в волосы. Всё было слишком ярким, слишком громким. Как будто я вползла в другой мир — хищный, живой, полный глаз. Кусты за спиной пошевелились. — Там! Вон она! — Не трогай! Я сам! Я судорожно рванулась в сторону. Под изгородь. Там, между корнями и камнем, оказался зазор — может, мышиный ход, может, просто пустота в земле. Я втянула ноги и прижалась. Лёгкие сжались, сердце билось о грудную клетку, как птица о стекло. Земля подо мной была мокрой, холодной, липкой. Но я уже не была видна. Я знала это. Я спряталась. И, быть может, у меня будет ещё одна минута. Одна минута — это достаточно, если умеешь дышать, как загнанный зверь. А я умела.