Глава VIII «Уроки власти и бессилия» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Английский паб, Каир, Египет

30 марта 1951 года

От лица Софи Сентвен

Этот чёртов ублюдок Реддл, после той ночи, когда он в моём сне делал со мной всё, что хотел, просто оставил меня одну на целый день, словно мои переживания и мои страхи не стоят ни слова. Он даже не сказал, когда вернётся, не удосужился предупредить, просто развернулся и ушёл разбираться со своими архивами. Я просидела весь день одна, в этой душной, пыльной, вечной Каирской жаре, где даже стены пахли песком и чужими голосами. И вот теперь, под утро, я снова среди чужих людей, чужих голосов, чужих запахов. Питер Уизли — солнечный, неловкий, абсолютно неопасный, как щенок, подошёл к нашему столику с кружкой горячего шоколада, который я просила ещё вчера. Видно было, что ему льстит быть нужным, что он старается запомнить каждую мелочь, которую я упоминала, наверное, ему это казалось проявлением заботы или, не дай Мерлин, настоящей привязанности. — Я приготовил горячий шоколад, как ты вчера просила… — сказал он, подходя к столику, поставил передо мной кружку и почти застыл, будто не знал, что теперь делать со своими руками. Пахло шоколадом, корицей и, кажется, немного детством. Я улыбнулась ему самой искренней, самой тёплой улыбкой из своего арсенала, той самой, которой в детстве добивалась конфет от домовиков в доме родителей, а позже, поцелуев от глупых мальчиков в Бостоне. — Благодарю, Питер! Ты такой внимательный! — сказала я, нарочито весело, слегка прикусив губу и поднимая кружку к губам. На мгновение мне даже стало тепло от этой заботы и не потому, что шоколад был горячим, а потому, что кто-то вообще хотел сделать для меня что-то хорошее без условий и оглядки на власть. Реддл сидел рядом. Он, как всегда, пил свой адский чёрный кофе без сахара и молока, и выглядел так, словно каждое утро у него начинается с экзамена, а не с завтрака. Его глаза были спокойны, но я знала — он отмечал каждую мелочь, каждое движение, каждую мою реакцию и даже этот разговор с Питером. Питер не уходил, застыл рядом с нашим столом, улыбаясь чуть глупо и растерянно. — Ты сегодня останешься? Сегодня будет пастуший пирог, давно мы его здесь не пекли! — сказал он, стараясь выглядеть уверенным, но в голосе дрожал восторг, будто он приглашал меня на свидание, а не предлагал ужин в каирском пабе. Я заметила, как Реддл поднял глаза от своей кружки, посмотрел на Уизли долгим, ледяным взглядом, таким, который лучше бы никогда не ловить на себе тому, кто не умеет держать удар. Он не сказал ни слова, только еле заметно повёл бровью и этого было достаточно, чтобы атмосфера вокруг стала чуть напряжённее. Ну вот, отлично, Том. Ты слышал про Нотта и знал, что я была с ним, а теперь воочию посмотришь, как я влияю на мужчин, как могу держать их внимание, если захочу. Пусть поймёт, что власть — это не только контроль, но и умение быть центром чужого мира, даже если этот мир — паб. — О, это было бы замечательно, Пит! Вчерашний твой суп был просто потрясающий, — сказала я чуть тише, наклоняясь ближе, словно делилась секретом. — Но сегодня я всё же пойду в город. Дела… зато после обязательно забегу, хочу попробовать ваш пирог! Оставишь мне кусочек? — я сделала невинное выражение лица, похлопала ресницами, как в самом дурном романтическом кино. Питер чуть не уронил полотенце, так быстро закивал, уши у него вспыхнули, а щеки порозовели. — Х-хорошо! То есть, обязательно! Я обязательно оставлю! — воскликнул он, пятясь от стола и едва не налетев на барную стойку. Его глаза светились от радости, будто он только что сдал экзамен или получил подарок на Рождество. Я посмотрела ему вслед и только тогда, когда он скрылся за стойкой, позволила себе выдохнуть. Горячий шоколад был сладким, густым, словно кто-то пытался залатать им трещины внутри меня. Я снова бросила взгляд на Реддла и улыбка исчезла с моего лица в одну секунду. Я смотрела на него, прямо, вызывающе, и в этой тишине мне хотелось сказать ему всё, что я не сказала вчера: о том, как он меня бросил и как унизительно понимать, что даже твои желания и сны здесь не важны. Я отпила ещё глоток шоколада, стараясь не трясти руками, а в голове крутились мысли — смешные, злые, отчаянные, если бы он только понял, что всё, чего я хочу сейчас — это не быть сильной, а чтобы меня просто, по-человечески поняли. Хотя бы на секунду. Я медленно поставила кружку на стол, выпрямилась и уже другим тоном, без улыбки, без игры, сказала: — Ты собираешься сегодня сказать мне хоть слово или твой кофе всё ещё важнее меня? Если бы я не знала Тома — я бы подумала, что он просто сидит и пьёт кофе, как все нормальные мужчины, равнодушно наблюдая за суетой утра. Но я знала его слишком хорошо, чтобы обмануться, он никогда не делал ничего просто так. Даже в такой мелочи, как кружка чёрного кофе, скрывался расчёт и холодная, выверенная сдержанность. — Он добрый, — тихо сказала я, не глядя на Реддла, машинально проводя языком по пересохшим губам, будто сама не верила в то, что сказала. Он даже не поднял брови, не позволил себе усмешки, только резко, как ножом, ответил: — Он ничтожный, — и с этими словами он захлопнул свой плащ у горла, будто ставя точку не только в разговоре, но и во всём, что происходило за этим столом. Я выдохнула, чуть покачала головой. Проверяю свои границы, свою способность маневрировать, ведь впереди недели среди книжных шкафов, пыльных каталогов, арабской вязи, которую я не понимаю. Я всё ещё надеюсь найти в библиотеке переводчика или хоть что-то, что облегчит мне жизнь. Не всё же делать руками, верно? — Просто проверяю свои возможности, — сказала я уже вслух, натянуто улыбнувшись ему, но без той искренности, что оставляла для рыжего Питера. Реддл отпил кофе, не отводя от меня взгляда. — Ты не учишься, — произнёс он спокойно. — Ты снова пытаешься обмануть обстоятельства, а не решить проблему. Я чуть наклонила голову, не в знак согласия, а из принципа. — А кто сказал, что я не решаю? — ответила я, не меняя выражения лица. — Решаю, только быстрее получится, если рядом кто-то будет помогать. Вдвоём всегда легче. Не всем же быть героем-одиночкой, как ты, Реддл. Он поставил чашку на блюдце, встал, не удосужившись даже бросить прощальный взгляд. — Твоё дело, твой выбор и твой результат, — бросил он, ровным, холодным голосом. — Не удивляйся, если то, с чем ты останешься в конце, тебя не обрадует. И он пошел к двери. Я резко подорвалась, шоколад остался недопитым, ну конечно, кто тут думает о комфорте или удовольствии? Я вышла за ним, не дав себе отдышаться, чтобы не отстать, чтобы не дать ему права считать, что я сдаюсь.

***

Мы шли по улочкам Каира, где солнце только начинало разогревать камни, где первые торговцы поднимали навесы и выкладывали товар на лотки. Я шла за Томом по пятам, как дрессированная собака, раздражаясь на себя за это, но не имея сил что-то изменить. В голове всё ещё звучали обрывки сна — его голос, поцелуи, обещания, признания, которых он никогда бы не произнёс вслух, всё это тянуло куда-то вниз живота, не давая забыть о собственных желаниях и границах, которые за полтора года рядом с ним стали почти иллюзией. Реддл бросил взгляд через плечо, чуть прищурившись, будто считывал мои мысли. Потом отвернулся, сделал пару шагов, замедлил шаг. — Мой тебе совет, — проговорил он наконец, не оборачиваясь, — не сближайся ни с кем в этом странствии. Хотя, помнится, я уже говорил тебе это однажды. И, как видно, результат был плачевным. Я зацепилась за его слова, как за возможность укусить в ответ: — Это ты про что? Всё ещё про то, что твоя великая магия случайно смешается с чужой, арабской например? — поддела я, улыбаясь чуть злее, чем позволяла атмосфера. В этот момент я резко врезалась ему в спину, он остановился неожиданно, а я шагала слишком близко. Я отшатнулась быстро, почувствовав укол стыда и досады. Он повернулся ко мне, его лицо было жёстким, ни капли мягкости, ни намёка на снисхождение. — София, — произнёс он отчётливо, почти отмеряя слова, — я настоятельно рекомендую тебе не начинать старые игры. Мы с тобой уже проходили это в Министерстве, Остерли и в Малфой Меноре. Здесь не место для экспериментов, здесь зреет революция. И британцы — не те, кому в Египте готовы помогать, особенно в библиотеке, особенно сейчас. Решай свои проблемы своими руками. И научись, наконец, это делать. Я почувствовала, как внутри поднимается старая волна упрямства. Я сцепила зубы и ответила, чуть тише, но не отступая: — Но я ведь не британка, Реддл. Но он уже отвернулся, и я знала, что спорить дальше бессмысленно. Всё, что мне оставалось — это шагать за ним, принимать правила чужой игры, но не забывать свои. Каир шумел, дышал пылью и тревогой. А я снова шла туда, где меня ждали книги, страх и, возможно, свои новые ошибки.

Национальная библиотека Дар Эль Котоб, Каир, Египет

30 марта 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я сидела за потрёпанным столом на втором этаже библиотеки Дар Эль Котоб, окружённая запахом старины, влажной бумаги, которые впитывались в стены даже в самых пафосных залах. Лампочка над головой мерцала, тень от неё падала на страницы словаря, а за окном неспешно таяли огни утреннего Каира, весь город только что выдохнул свою ночь и теперь медленно просыпался. Почему я, черт возьми, не знала, что именно египтяне придумали календарь из 365 дней в году? Почему я могла часами рыться в библиотеке моей матери: в прозе сестёр Бронте, в романах Ремарка, в той же треклятой сентиментальной скукотище Диккенса, но ни разу не открыла хоть одну книгу о древних цивилизациях, где, если верить энциклопедии, почти каждый аспект времени был частью мифа? Стыдно признаться, но я понятия не имела, что древнеегипетский календарь возник из мифов о богах — Ра, Осирисе и прочих и что каждый месяц был посвящён отдельным ритуалам, звезде Сириус (привет ему уже во второй раз за последние дни), которая считалась вратами между мирами. Вот они, даты, которые были важнее любых рождественских балов. В этих днях, согласно книге, не было ни прошлого, ни будущего, только вечное «сейчас» — вот оно, понимание времени, которого мне отчаянно не хватало, чтобы разобраться в собственном прошлом и не рехнуться в настоящем. Я мысленно ругала себя, перебирая страницы и конспектируя разницу между цикличностью и линейностью, между временем живых и временем мёртвых. Всё это параллель моим собственным петлям, бегству от самой себя, которое не остановилось даже после того, как я попала в тот чёртов 1949-й. Но вместо осмысленной работы мысли постоянно возвращались к нему, к его рукам, к тому, что он шептал мне в моём сне — «На всё моё бессмертие». Я не могла избавиться от этого ощущения, неужели я настолько потеряна, что умудрилась во сне отдаться Тому Реддлу не только телом, но и волей? Бессмертие для него не обещание вечной любви, а вечное владение — он не из тех, кто будет выкапывать твою могилу ради безумной страсти. Он из тех, кто сровняет тебя с землёй, чтобы не оставить никому и шанса навредить ему. Я опустила взгляд в словарь, пыталась перевести слово «бесконечный» на арабский, но мозг путался, не слушался, всё ещё блуждая между страницами воспоминаний о ночи, когда я ощущала его руки так, будто всё происходило взаправду. Он ушёл утром, когда я была ещё на грани между сном и явью, полная тревоги, будто на самом деле чувствовала во сне не только его три пальца внутри, но и собственную полную капитуляцию, эту сдачу не столько телом, сколько сознанием, волей. Это не про любовь, не про романтику. Это про подчинение и власть. Я не та, кто искала или умела любить как в магловских романах. Я и сама до сих пор не знаю, что значит быть для кого-то смыслом, а не очередной ступенью на лестнице жизни мужчины. Но впервые я будто ощутила это не головой, а кожей. Я оглянулась вокруг: читальный зал был полон чужих лиц. Египтяне разных возрастов, кто-то в европейских костюмах, кто-то в традиционных костюмах, девушки с платками и мужчины с аккуратно подстриженными бородами. Один из них смотрел на меня пристально с любопытством или недоверием, невозможно было понять. Я встала, чтобы взять с полки очередную книгу, в надежде, что там найду хоть намёк на путешествия во времени или на мифологические петли. Когда я повернулась, держа книгу в руках, почувствовала, как кто-то задержал меня за локоть. В этот момент всё сжалось внутри: реальность Каира с его революциями, с чужими законами, с женской уязвимостью вдруг накрыла меня с головой. В голове вспыхнули советы Реддла: «Никому не доверяй. Не сближайся. Здесь — другие правила». Я уже хотела вырваться, но вместо угрозы и арабского акцента услышала: — Софи… И тут же узнала этот оттенок голоса, этот отточенный, сдержанный выдох, как будто человек собирался сказать что-то важное, а в итоге выдохнул только имя. Абраксас Малфой. Стоял передо мной, как в какой-то гротескной сказке в белом льняном костюме, шелковый галстук, острое, бледное, идеально ухоженное лицо. Его волосы — идеальный образчик английской аристократии, а не отпечаток каирской жары. Серые глаза, сейчас в этом полумраке от книжного шкафа кажущиеся ледяными, но с голубым отливом. В этот момент он был почти нелеп, настолько неуместно «английским», что я на миг засомневалась, не сон ли это. — Мерлинова борода, — прошипела я, не сразу веря, что это не галлюцинация. Он крепко держал меня за локоть, пальцы были ледяные, влажные, явно сжимал сильнее, чем сам понимал. Он выглядел… взволнованным. Абраксас и в лучшие дни был нервным, но сейчас он был почти на грани. — Я… — начал он, но замялся, будто только что вынырнул из воды и не мог сообразить, на каком языке тут дышат. Я вскинула брови. — Это твой араб за полкой подсматривал за мной?! — бросила я, стараясь казаться безразличной, но голос дрожал. Абраксас хлопнул глазами, рот его был чуть приоткрыт, как у человека, которого только что вытащили из ледяной реки. В его лице вдруг промелькнуло нечто уязвимое. Вот теперь мне стало по-настоящему неудобно — это ведь тот самый Малфой, который на своей собственной свадьбе, попытался признаться в чувствах, когда, как последний идиот, напился до беспамятства и всё чуть не испортил. Сейчас он стоял здесь, передо мной, в библиотеке на другом конце мира, и смотрел на меня так, будто я была последним живым человеком в этом городе. — Этот мужчина… он подсказал мне, что ты здесь… — выдохнул он с натянутой улыбкой, как будто оправдывался. Я вдруг поймала себя на жалости — всей злости, всем страхам и раздражению не хватило духу выжить перед его растерянностью. Я дала себе время рассмотреть его взгляд, да, он не был больше угрозой, скорее человеком, который искренне не знал, что делает. — Абраксас… что ты вообще здесь делаешь? — спросила я уже мягче, почти по-дружески. Он ослабил галстук, повёл плечами, будто хотел сбросить не только пыль Каира, но и груз всего, что не сказал вначале. — Я… решил встретиться с тобой перед тем, как пойду к Тому на винодельню. Мне нужно было… увидеться, — признался он и замолчал, будто испугавшись собственных слов. Я машинально посмотрела на книгу в руках, по сторонам — людей было мало, но меня всё равно тянуло отступить: неловко, странно, почти небезопасно обсуждать что-то с ним после всего, что было. — А Том в курсе? — спросила я. — Тебя не было семь месяцев, — Абраксас сглотнул, — я не знал, что с тобой. Думал… Я перебила его, холодно и отстранённо, как только умела: — Абраксас, с такими речами тебе бы лучше идти к Тому. Он по крайней мере знает, что сказать и умеет слушать. Я отпустила свой взгляд на локоть, затем ему в лицо, в котором будто боролись сразу три эмоции: злость, страх и та же вечная, дурацкая преданность, которая когда-то толкала его на подвиги, а теперь делала только слабее. — Вот как? — бросил он чуть резче, убирая руку с моего локтя. — К Тому теперь посылаешь? Я пожала плечами: — Да, я не знаю, что могу рассказывать, а за что потом меня прибьёт лично твой покровитель. Вся ваша аристократическая честность, вся эта система долга — только для тех, кто умеет за себя отвечать. Он сжал губы в тонкую линию, глаза вспыхнули ледяным огнем: — Ты думаешь, я не знаю, что происходит между вами? — его голос был не громче шёпота, но отчего-то гулким. — Думаешь, мне не ясно, почему он держит тебя при себе после всех этих месяцев? Я подняла брови, ирония в голосе стала едва ли не единственным оружием: — И что же происходит между нами, Абраксас? Абраксас смотрел так пристально, что под его взглядом становилось неуютно. Лицо оставалось каменным, но в дыхании была тревожная частота, как будто он сам себе удивлялся — задал вопрос, которого никогда бы не позволил, если бы не оказался в этом выжженном солнцем городе, в этой библиотеке, в этой чужой стране, где оба мы были не к месту. — Ты… влюблена? — спросил он, и в голосе его не было ни вызова, ни издевки, только болезненная честность. Я не выдержала и рассмеялась от абсурдности ситуации: Малфой, человек, всё время строивший свою холодную маску, вдруг спрашивает меня про чувства к Реддлу так, будто мы двое подростков, потерявшихся на выпускном. Но смех мгновенно оборвался, кто-то за соседним столом уже повернул голову, прислушиваясь. — Слушай, иди-ка ты отсюда, — прошипела я, вполголоса, держа себя в руках из последних сил, — какого чёрта, Абраксас, ты вообще решил, что имеешь право спрашивать меня такие вещи после всего, что видел за эти полтора года? Влюблена? Ты в своём уме? Я схватила его за локоть, собираясь развернуть и вытолкнуть в проход между полками, но он, вместо того чтобы уйти, резко схватил меня за плечи. Пальцы его дрожали впервые за всё наше знакомство он был не просто зол, не просто напряжён, он был сломан. И при этом трезв. — Нет, Софи, я точно не в своём уме. Я не в нём с июня 49-го. Я не в своём уме, — проговорил он, глядя на меня с такой уязвимостью, что я сама померкла. Дела действительно плохи, если Малфой, человек контроля и порядка, признаётся в чувствах после года, где он был то сторожевым псом Тома, то тем самым злым тренером, что гонял меня до седьмого пота. Он продолжал держать меня, и я, наконец, посмотрела на него иначе. Всё это время мы жили в лабиринте чужих игр, чужих приказов, чужой воли. Но сейчас он был только человеком, загнанным в угол собственными эмоциями. Мне стало неловко, почти жалко. — Пойдём в одно место? — спросила я наконец, осознав, что стоять здесь, в эпицентре чьих-то взглядов, значит оставить себе только скандал, а мне ещё сюда возращаться. — Оно недалеко. Давай поговорим там. Абраксас глубоко выдохнул, сильнее сжал мои плечи и только тогда кивнул, почти по-детски — мол, веди, я пойду. Было странно видеть в нём не лорда, не наследника рода, а просто мальчика, которому, видимо, слишком долго не с кем было поговорить. Я отпустила его руку, отступила к столу, чтобы забрать свои бумаги, и только теперь, взглянув на него целиком, не выдержала улыбки: — И Мерлин тебя пощади, Малфой, ты чего так вырядился? — бросила я вполголоса, пряча смущение за привычной бравадой. Он, будто вспомнив что-то важное, одёрнул галстук и вдруг стал серьёзен до абсурда: — У меня сегодня день рождения, — сказал он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что признание тут же сделает его старше на десятилетие. Я остановилась, перебирая в голове даты, воспоминания, и только теперь догадалась, откуда в памяти мелькнул прошлогодний март — утро, тот идиотский торт «Баунти», который он притащил в Мунго на тренировку. Я тогда не попробовала ни кусочка, ведь я была слишком зла, слишком уставшая, слишком занята собственной войной с Реддлом и его порядками. — С днём рождения, Абраксас, — выдохнула я, искренне, тихо. Мы вместе двинулись к лестнице. Абраксас шёл чуть впереди, чуть медленнее, чем обычно, словно боялся потерять не меня, но и себя.

***

Мы вышли из здания библиотеки и сразу же почувствовали на себе взгляды прохожих. Абраксас шёл чуть впереди, но в тот же момент все внимание улицы словно стекало на него: высокая фигура, не меньше шести футов, идеальная выправка, белоснежные волосы, словно выструганные из слоновой кости, лицо безупречно-аристократичное, будто только что вышел из какого-нибудь романтического романа о проклятых династиях. Он был тем, кто не растворяется ни в одной толпе, тем более в Каире, среди людей с кожей цвета бронзы, в дешёвых хлопковых костюмах, где его алебастровая холодность бросалась в глаза, как вызов. Я невольно почувствовала себя почтовым голубем на общем фоне: брюки, рубашка, волосы собраны так туго, что казалось, глаза сейчас выскочат из орбит, лицо лоснилось от жары, а тут ещё эти взгляды, полные интереса, иронии, и, не скрою, даже зависти. Египетские женщины, умеющие разглядывать мужчин даже сквозь чадру, смотрели на Абраксаса с таким же вниманием, как смотрели бы на статую, сошедшую с пьедестала. Он этого не замечал или делал вид, что не замечает. Но боковым зрением, я видела, он всё держал под контролем. Я пыталась не обращать внимания, но в сравнении с ним ощущала себя не просто не к месту, будто меня выдернули из привычного нарратива и поставили в кадр, где все яркие детали фона только подчёркивают твою несуразность. — Вон, — сказала я, пытаясь взять себя в руки, — я ещё позавчера хотела туда зайти. Я указала на открытую веранду небольшого арабского кафе, которое выглядело вполне цивилизованно для туристов, под большими разноцветными зонтиками сидели пара белых мужчин, курили сигареты, лениво смотрели на город сквозь дым. Им было хорошо, кто-то, возможно, был дипломатом, кто-то журналистом, а кто-то просто пытался забыться в новом мире после войны. Абраксас мельком посмотрел в ту сторону, не произнося ни слова, но незаметно для окружающих отодвинул локоть, жестом приглашая меня пойти рядом. В этом было что-то привычно-старомодное: ни к чему не обязывает, но даёт понять — в этом городе ты всё же не одна. Я чуть удивлённо подняла брови, но не стала спорить, взяла его под локоть и мы, не спеша, пересекли дорогу, лавируя между машинами и местными, которые даже не пытались уступить дорогу. На миг мне показалось, что этот момент мог быть вырезан из любой истории невозможных отношений — аристократ, ещё не выгоревший под африканским солнцем, и девушка с вечным чувством внутренней иронии, пытающаяся понять, куда же её занесла судьба на этот раз. Абраксас шёл медленно, со своей неизменной осанкой, словно и не чувствовал жары. Я же ощущала каждый шаг, ещё немного и стану одной из тех женщин, что прячутся под платками от солнца, лишь бы не выделяться на фоне палящего света. Кафе встретило нас запахом кофе, табака и чем-то сладким, будто в арабской сказке. Я ещё раз взглянула на Абраксаса, поняла, что именно сейчас, в этом кафе, мы сможем говорить без лишних ушей, и только тогда отпустила его локоть. Мы сели под жёлтый, выцветший от солнца зонт, и, стоило нам занять места, как тут же подошёл официант — юный, вежливый, чуть смущённый нашей странной парой. Абраксас, не глядя в меню, спокойно заказал два кофе с молоком, и на секунду меня пронзила мысль — как сильно эта простая вещь отличила его от Тома. Реддл всегда пил только чёрный кофе или чай, как его взгляд, без сахара, без молока, словно подчеркивая: никакого примирения со светом, только тьма и дисциплина, только то, что невозможно разбавить. А Абраксас заказал кофе с молоком, так, будто не побоялся добавить в жизнь немного простоты и тепла. Неужели в мире действительно существуют такие люди, те, кто не выбирает между крайностями, кто не пытается сделать свою судьбу сплошной полосой чистого цвета? Сидеть здесь с ним, под тёплым солнцем, казалось одновременно странным и естественным. Я не выдержала молчания, когда официант удалился, и выпалила прямо в лоб: — Нет, я не влюблена в Реддла, — сказала я тихо, без лишних слов, просто и прямо. Абраксас смотрел на меня так внимательно, что в первый момент мне даже захотелось отвести глаза. Его длинные пальцы перебирали что-то на столе, он явно нервничал, не в силах выдать эмоции ни словами, ни лицом. Только эти руки, будто отбивающие где-то внутри едва слышную мелодию тревоги. — Для нас не семь месяцев прошло, Абраксас, а семь часов. В той пирамиде мы застряли, — проговорила я, чуть приглушённо, едва касаясь краёв собственной усталости, той, что приходит после долгого, затяжного страха. Он выдохнул и сжал кулак. Затем достал сигарету и даже в этом движении была какая-то правильная, наследственная плавность. Он закурил, огляделся и, наконец, будто решившись, заговорил: — Я… Я сначала думал, что вы оба мертвы. Что он убил и тебя, и себя. Я знал, что это почти невозможно — он не их тех, кто сдаётся, но он исчез. Не было ни одной вести, ни одного письма. А потом я начал думать, что, может, вы сбежали… — он затянулся сигаретой, взгляд стал потухшим. — Может, вы сбежали вместе… Хотя это тоже почти невозможно. Не с Томом, — сказал он, и в голосе прозвучала странная смесь облегчения и зависти. Я отпила кофе, не сразу найдя, что сказать. С Томом, действительно, невозможно сбежать — по крайней мере, не таким образом, о котором даже блондин не сумел произнести вслух. — Как это возможно? Как получилось, что время, что вы провели там, оказалось иным? — спросил Абраксас, задумчиво глядя сквозь пар от своей чашки. Я глубоко выдохнула. — Том сказал, что время исказилось. Сказал, что я должна искать информацию в библиотеке… — я пожала плечами, чувствуя, как нелепо звучит эта фраза в контексте реального страха, настоящей потери. Абраксас поджал губы, в этом жесте было что-то знакомое, почти детское упрямство. — Значит, он отпускает тебя одну? В такую страну, в такое время, где всё на пределе? — спросил он, и в голосе прозвучала и забота, и какая-то почти братская тревога, словно он не мог поверить, что я не просто выжила, но и осталась рядом с человеком, который сам по себе стихия. Я улыбнулась, чуть устало, и кивнула. — Я приняла, что нужно остаться рядом с ним. Он же этого и ждал. Сейчас всё иначе, а тот месяц в его доме… мы как-то притёрлись друг к другу, привыкли. — Я пожала плечами, опустила взгляд в чашку. — Да, его магия всё ещё во мне, его контроль по-прежнему вокруг. Но и я уже не та, что была раньше. Как будто и правда могу жить в этом мире, где нет ни прошлого, ни будущего, только одна эта бесконечно сложная реальность. Абраксас слушал меня молча. Я увидела, как дрожит его ладонь, и как, несмотря на все перемены, он всё ещё ищет что-то, что оправдает его присутствие здесь — в этом чужом городе, в моей, ставшей уже почти независимой жизни. Я подняла чашку, вдыхая молочный аромат кофе, и посмотрела на Абраксаса поверх ободка. Слова хотелось подобрать так, чтобы не задеть по-настоящему, он был слишком уязвим в этот момент, и в этой его хрупкости было что-то тревожно искреннее, чего я за ним раньше не замечала. — Ну а ты как? — спросила я, почти легко, будто между нами не пролегали все эти месяцы. — У тебя ведь было… немного больше времени. Как супружеская жизнь? Вопрос повис в воздухе, как тонкая паутина на рассвете, тянущаяся меж домов, уличных лотков и мимолётных встреч. Абраксас не ответил сразу, откинулся на спинку плетёного стула, затянулся сигаретой, глядя куда-то в бок. Сероватый дым стелился вокруг, смешиваясь с влажной жарой, с запахом кардамона от соседнего прилавка. — Супружеская, — тихо повторил он, чуть скривив губы. — Смешное слово, не находишь? Мало у кого в нашем кругу оно означает то, что должно бы означать… — Он перевёл взгляд на меня, и я увидела, как его пальцы чуть дрожат. — Я всё чаще вспоминаю то, что ты говорила. Про мосты, по которым мы ходим, которые построили за нас ещё до того, как мы родились. Он замолчал, будто прислушиваясь к себе и к этим словам, что были где-то на границе между банальным и опасно честным. Мне вдруг стало холодно внутри, я понятия не имела, что там произошло с Ребеккой за это время, но если Абраксас говорит о своей жизни так, значит, дела у него действительно плохи. — Я знал, что чувствую к тебе ещё тогда… — заговорил он вновь, и в голосе было что-то надломленное, что никогда не позволено было знать ни одному из его ровесников, особенно в тех домах, где тень семьи всегда важнее собственной воли. — Но после того, как ваши следы исчезли всё как будто стало чужим. Ребекка вот уже второй раз теряет ребёнка и дом теперь ощущается как склеп, а мне… мне не хватало Тома. Его уверенности. Но самое ужасное, что мне не хватало и тебя. Ты — несносная, самая невыносимая ведьма из всех, кого я встречал, и это почему-то давало искру… — он запнулся, выдохнул, затушил сигарету, будто пытался убить этим движением всё, что он только что сказал. Я сжала чашку, ощутила пальцами горячий ободок фарфора. Губы пересохли, слова пришлось выдавливать по слогам: — Мне жаль слышать о ваших потерях, Абраксас, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он коротко усмехнулся злым, нервным смешком. — Я даже не хотел этих детей. Не хотел этого брака, этой женщины, — сказал он резко, чуть повышая голос, и в его кулаке хрустнула ложечка. — Мордекаю повезло больше. У него была ты, у него уже есть сын, и он, чёрт подери, не должен сейчас торчать в доме, где всё пропахло зельями и стенаниями женщины, от которой меня тошнит… — Абраксас закурил вторую, сделал долгую затяжку. Я молчала, чувствуя, как по коже бегут мурашки от напряжения. Он вдруг посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько невыраженного отчаяния, что мне захотелось просто взять его за руку и сказать — всё пройдёт, правда пройдёт. Но вместо этого я лишь кивнула, чуть качнула чашку. Он сжал руку на столе с такой силой, будто надеялся удержать прошлое, ускользающее сквозь пальцы. — И ты даже ничего не сказала, — прошипел он. — Я признался тебе, на собственной свадьбе признался, а ты собралась и ушла с Реддлом. А теперь молчишь и сейчас. Словно я вновь вернулся в ту проклятую весну, когда ты мучала меня молчанием. Я встретилась с ним взглядом с той самой усталой откровенностью, которая приходит после долгой борьбы с собой. За спиной жужжали голоса, официант где-то разливал кофе, по улице проехал велосипедист с корзиной хлеба, а между нами продолжала разгораться эта старая, слишком личная битва. — Я не чья-то искра в чужой жизни, — проговорила я, голос был низким, чуть с хрипотцой, — и не нанималась быть развлечением у чистокровных мальчиков, которые только сейчас начинают осознавать свою участь и судьбу. Ты выбрал жить так, как живёшь. Не жди от меня слов о любви и прочей ереси. Мы никогда не были так близки, чтобы говорить о таких вещах вслух. Я страдала ту весну, а ты делал то, что сказал Реддл, — добавила я тихо, почти прошипела, чтобы не услышал никто, кроме него. В его глазах на миг сверкнула боль, и он накрыл мою ладонь своей рукой, крепко, с отчаянным упрямством. — Ты даже не представляешь, что я бы отдал, чтобы вернуться назад. В прошлый год. В июнь. Когда всё было проще. Когда ты была единственной моей проблемой, — прошептал он. Я поджала губы, чувствуя, как эта исповедь отзывается в груди привычным глубоким холодом, что остаётся после утрат. — Мы по-разному видим то время, Абраксас. И по-разному из него вышли. Сейчас я здесь, я с Реддлом, потому что я вижу свою жизнь так. И она должна быть… я почти уверена, она должна быть именно такой. И знаешь, мне не повезло гораздо больше, чем тебе, и всё же я не вываливаю признания в любви человеку, который стал моим ночным кошмаром, — сказала я, слишком громко, слишком искренне, и сразу же пожалела, что произнесла это вслух. Абраксас дёрнулся, будто его ударили. — Вы спите? — спросил он, голос его дрогнул, стал хриплым. Я вскинула брови, едва не рассмеявшись от абсурдности этого вопроса: — Это всё, что тебя волнует? — иронично бросила я, хотя внутри всё дрожало. — Том… он поощряет это? — Абраксас смотрел будто сквозь меня, цепляясь за чужую тень. — Причём тут, Мерлинова борода, Том?! Это про тебя и меня, ты сам назвал меня несносной! — отрезала я, едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос и не выдать себя. Он замолчал на мгновение, взгляд его затуманился, и вдруг он произнёс, глухо, как будто признавался в самом страшном: — Я не считаю тебя своим ночным кошмаром. Я считаю, что ты стала моим светом, за который я держусь все эти месяцы. И я «вываливаю» свои чувства не чтобы получить что-то в ответ. Я делаю это, потому что знаю, если не сделаю, я сойду с ума. В его словах было столько невыраженной боли, что мне стало по-настоящему его жаль. Я сжала пальцы вокруг чашки. Малфой сверлил меня взглядом, весь сжался, словно собирался не только кричать, но и броситься через этот стол, чтобы вырвать у меня ответы, которые никогда не имели смысла. — Я поищу информацию о магической беременности, — проговорила я наконец, слишком тихо, чтобы услышал кто-то кроме него. — Может быть, есть способ сделать так, чтобы выкидышей не было… Ребекка ведь молода, вероятно, дело в чем-то другом. В эту секунду его глаза вспыхнули ледяным огнем. — Дело в том, что я её не переношу, меня тошнит от неё. Я бы всё отдал, чтобы она так и не родила, — прошипел он, будто выплёвывая годы сдерживаемых обид. Я поежилась, ловя себя на странной мысли: вот тебе и последствия твоих попыток изменить ход истории, Софи, вот он, чистокровный наследник Малфоев, в котором нет ни любви, ни даже тени желания продолжать род. Хотела, чтобы не было Пожирателей — вот результат. Но почему-то не радовало. — Это ведь ваш с Реддлом общий план, и в нём вряд ли есть неосуществимые задачи, — ответила я устало. — Том точен, и я начинаю думать, что это всё, что у нас есть. Абраксас резко встал, резким движением достал кошелёк, бросил несколько монет на стол, будто разрезая наш разговор напополам. Он стоял над столом, тень от его фигуры падала на мои руки и записи, глаза не отпускали меня, сверлили, как будто искали улики, которые можно предъявить всему прошлому, всей той весне, где мы оба остались чужими. — Смотри, чтобы его план, касательно тебя, не стал твоим концом, — проговорил он хрипло, без всякой иронии. — Он допускает, что от тебя можно избавиться. Я лично предлагал ему, — добавил Абраксас, сжав губы. Я медленно сузила глаза и, несмотря на всю тяжесть, улыбнулась. — Вот тебе и твои признания в любви, Малфой. Соберись уже, перестань быть мальчишкой, который страдает и жалуется, — сказала я, поднимаясь, поправляя рубашку, чтобы не выглядеть перед ним маленькой и побеждённой. — А то, что он может убить меня, для меня не новость. Я уже видела его злость. Но всё же я здесь, стою перед тобой. Я не ждала ответа. Выпрямилась, взяла свои записи и быстро зашага прочь. Я почти бежала по тротуару, не оглядываясь, чувствуя, как горячий воздух Каира подкидывает пыль прямо в лицо. Слёзы жгли глаза, но не из жалости к себе, а от злости на этот чёртов город, на мужчин с их вечными претензиями, на собственную неспособность раз и навсегда разобраться в себе и своих эмоциях. Я ощущала, как пот выступает на висках, волосы липнут к шее — вся сцена за столом прилипла ко мне, словно плесневый след: его ледяной взгляд, слова о том, что он предлагал Реддлу избавиться от меня, его нелюбовь к жене, тоска по тому времени, когда всё было проще… Как будто я должна за него отвечать. В голове метались обрывки мыслей, чужие голоса, пережитые кошмары — всё в одну кашу: Ты защищаешь Тома Реддла? Волдеморта? С чего, спрашивается, вдруг я, София Сентвен, должна кого-то защищать, особенно того, кто за все эти месяцы вытравил из меня любые иллюзии о доброте? Может быть, потому что иначе просто не выжить. Потому что если не принимать правила игры, не пытаться быть частью его плана, то ты сразу превращаешься в ненужный материал. Потому что однажды ты научилась выбирать между плохим и худшим. Святая Изольда, вот уж действительно, кого-кого, а меня в этом звании не заподозришь. Я захлопнула за собой двери библиотеки, почувствовав, как тяжёлый прохладный воздух поглощает шум улицы. Сердце колотилось, ноги дрожали, пальцы вцепились в папку с записями. Чёрт, Софи, когда ты сама для себя стала вопросом без ответа? Сколько ещё раз ты позволишь этим мужчинам крушить свою жизнь, оправдывая это великими целями и чужими планами?

Винодельня семьи аль-Халиль, Каир, Египет

30 марта 1951 года

От лица Тома Реддла

Роза аль-Халиль, как и многие женщины Востока, была не просто любопытна, но наделена почти болезненной жаждой быть полезной и одновременно нужной. Она стояла рядом со мной, аккуратно держа в руках очередную коробку с документами, словно надеялась, что вот-вот из этой пыли появится не только истина для меня, но и долгожданное признание для неё. Я не поощрял этот порыв, но не пресекал — слишком полезно иметь на крючке того, кто знает местную бюрократию и готов ради внимания делать чёрную работу. — Я всегда думала, что палочка выбирает волшебника потому, что связана с землёй, с воздухом его страны, с историей семьи, — проговорила она с каким-то благоговением, будто в этом была заключена тайна, которая позволит ей понять, как устроен этот мир. — Но когда Арман вернулся с палочкой из тиса, и ещё и сердцевиной из волоса вейлы… — она развела руками, пытаясь спрятать своё восхищение. Я не поднимал глаз от бумаг. Ревизия архивов, особенно когда работаешь с восточными записями, превращается в борьбу с хаосом: порядок у арабов понятие условное, год к году, дата к дате, всё перепутано, всё прячется под многослойными аллегориями, из которых нужно выуживать суть. Я видел, как Роза ждёт, что я скажу хоть что-то, что признаю её участие, но у меня не было ни малейшего желания играть в светскую игру ради её тщеславия. — Ваш брат умеет делать вид, что следует чужой воле, — сказал я наконец, откладывая в сторону исписанные листы. — Но по сути своей всегда идёт наперекор. Именно это нас и свело. Она улыбнулась, на её лице промелькнула тень облегчения, будто я подарил ей маленькую победу. Но я прекрасно понимал, что восточные женщины умеют скрывать свои замыслы за ласковыми словами и осторожными жестами, и ни на секунду не стоит забывать, что в каждой — не только желание быть нужной, но и воля к победе. Пол скрипел под тяжестью коробок и памяти. Я методично перебирал документы, отбрасывая бесполезное, сосредотачиваясь на годах, когда происходили исчезновения — ища хоть один намёк на совпадение между записями арабских летописцев и тем, что я видел в пирамиде. — Если вы закончите с этим коробками к обеду, — сказала Роза, голос её стал мягче, — я бы хотела пригласить Вас составить мне компанию за столом. Я не ответил сразу. Слишком хорошо знал этот тон — почти уважительный, но внутри него всегда скрывается попытка получить больше, чем предлагается на поверхности. — Хорошо, — бросил я, не поднимая взгляда, и вернулся к записям. Мир вокруг сужался до цифр, дат, имён. Я не отвлекался на сладкое, не реагировал на комплименты и попытки завязать беседу. Всё, что имело значение, архив и та логика, которую мне предстояло вскрыть, чтобы понять, как именно в этом месте и в это время могла возникнуть аномалия. Всё остальное — шум, человеческая драма, пустая суета, в которой я давно научился не терять ни сил, ни контроля.

***

Мы сидели за круглым дубовым столом в винодельне, воздух был пропитан запахом сушёного винограда, старых бумаг и лёгкой горечью восточных пряностей. Роза аккуратно разливала суп аккуратным, почти сценическим движением, будто выступала не на кухне, а на подмостках театра. Всё делалось с помощью магии, ложка зависала в воздухе, наполняла тарелки сама, но в этом присутствовало то редкое ощущение заботы, которое не спутаешь ни с чем, когда кто-то действительно старается сделать твой быт проще, не выставляя это напоказ. Я машинально кивнул ей, взял ложку, но мысли мои были далеко. В голове вспыли воспоминания из гробницы и тонкий голос заботы Софи, который сопровождал каждый мой шаг в той иллюзии. От этих мыслей захотелось отмахнуться, но судя по всему, от них никуда не деться. Я выдохнул, отметив про себя, как легко женщины вплетают своё участие в любую, даже самую рутинную ситуацию. Слабость, из которой они делают свою силу. Роза села напротив, поправила локон, который выбился из платка, и ровно в этот момент раздался глухой стук двери. Винодельня редко принимала гостей без предупреждения, но я уже заранее знал, кто это мог быть, шаги были слишком размеренными, а напряжённость в воздухе почти осязаемой. Дверная арка вдруг окрасилась отблеском солнца, и в ней появился Абраксас Малфой, как и положено, вовремя, с тем видом, будто явился не в провинциальную винодельню, а на частный приём к министру. Я бросил взгляд на его руки. В левой — аккуратно связанная стопка бумаг, отчёты круга за последние семь месяцев. Наконец-то, подумал я. Отчёты были важнее сотни разговоров, по ним можно было понять, кто в моё отсутствие держал оборону, а кто искал повод для манёвра. Хотя, буду честен, я и так давно знал все их слабости. — Добрый день, — произнёс он, и голос его прозвучал тише, чем обычно. Роза тут же отреагировала, вскочила, улыбнулась своей фирменной улыбкой. Она знала Абраксаса, он бывал здесь не раз, хотя и старался никогда не задерживаться. — Мистер Малфой! С днём рождения! — торжественно поздравила она и сразу, не теряя времени, поставила перед ним тарелку супа. Абраксас благодарно кивнул, но взгляд его был прикован ко мне. В его глазах скользнуло что-то слишком живое для аристократа, почти щенячья радость, но тут же потухшее. Он сел напротив меня, положил на стол бумаги. — С твоим днём, Абраксас, — произнёс я с лёгкой иронией, не поднимая глаз от тарелки. — Уверен, ты становишься не только старше, но и мудрее с каждым днём. Блондин не тронул суп. Я отметил это — отсутствие аппетита в моменты волнения было для него типичным. Впрочем, причины для этого у него были. Роза, уловив паузу, попыталась оживить беседу: — Мистер Реддл всё время работает! Такая трудоспособность вызывает зависть, — выдала она с восторженным акцентом, явно не желая отпускать инициативу. Я хмыкнул, но не стал поддерживать разговор, женское внимание никогда не было для меня стимулом или наградой. Абраксас же лишь коротко взглянул на неё, снова посмотрел на меня, взгляд стал тяжелее, чем обычно. В воздухе повисло напряжение, но я ждал, кто заговорит первым. — Ты надолго здесь? — спросил он наконец, старательно держась в рамках вежливости. — Пока не закончу с документами, — отозвался я спокойно, зачерпнув ложку супа. Роза рассыпалась в улыбках, переводя взгляд с меня на блондина и обратно, но Абраксас не поддался её очарованию. — Вы не любите суп, милорд? — с осторожностью поинтересовалась она, словно заботясь не только о госте, но и о статусе хозяйки. Абраксас медленно перевёл взгляд с меня на неё, затем покачал головой. — Аппетита нет, но благодарю за внимание, — произнёс он тихо. Наступила тишина, которая бывает только между людьми, которые знают друг о друге слишком много и слишком мало одновременно. Я позволил себе задержать на нём взгляд чуть дольше обычного. Его руки были напряжены, пальцы сжаты, подбородок выдвинут чуть вперёд. Я видел в этом жесте и гордость, и неуверенность, и старую уязвимость. Вино в бокалах заиграло на свету, запахи обеда смешались с ароматом пыли, и где-то в глубине этого пространства возникло чувство, что всё сказанное и несказанное сейчас важнее любых документов и любых магических ритуалов. Так начинался новый этап — с ритуального обеда, с горькой тоской по утраченному, с нервным ожиданием перемен.

***

Мы вышли на улицу и вязкий, густой, с примесью солнца и городских запахов воздух Каира обрушился на нас волной, как всегда, когда покидаешь прохладу заколдованных стен. Абраксас закурил, и я молча наблюдал за тем, как он держит сигарету, пальцы его были напряжены, привычно элегантны, но движения выдавали усталость, внутреннее раздражение, будто он не мог найти себе места в этом мире, как и внутри самого себя. Семь месяцев моего отсутствия. Для меня время сжалось в семь часов под песком и глиной, но для них — здесь, на поверхности, — жизнь текла иначе, медленнее, мучительнее, и, похоже, эти месяцы легли на плечи Малфоя невыносимым грузом. Я чувствовал в его взгляде перемену: прежняя лёгкая ирония исчезла, осталась только усталость и тот самый знакомый хаос, который я привык видеть разве что в глазах Софи. Я не стал говорить первым, дал ему время собраться, мне всегда нравилось, когда мой круг начинал разговор не из страха, а потому что им было важно быть услышанными. Иногда хаос нужно довести до крайности, прежде чем ты сможешь придать ему форму и смысл. Абраксас первым не выдержал молчание, затянулся и, не глядя на меня, спросил с едва заметной дрожью в голосе: — Что произошло? Я не стал скрывать, отвечал кратко, почти без эмоций — как в отчёте: — Мы пробыли там семь часов, я нашёл сведения по инферналам, забрал то, что мне нужно и пережил иллюзию смерти. Он вздрогнул, пальцы сжались ещё сильнее, сигарета дрогнула между его губами. Он смотрел в сторону, будто боялся встретиться со мной взглядом. — Семь часов? Но тебя не было семь месяцев, Том, — повторил он, и в этом было отчаяние человека, который не может примириться с собственными ощущениями времени. — Это даже хорошо, — сказал я, оценивая ситуацию не с точки зрения чувств, а с точки зрения пользы, — значит, те мертвецы, что лежат в той воде, могут пролежать гораздо дольше, чем я рассчитывал. Для моего замысла это только плюс. Я смотрел, как он вдыхает дым, и видел, что разговор для него не о магии, не о ритуалах и даже не о работе. Впервые за долгие месяцы передо мной стоял не министерский чиновник, а мужчина, выбитый из привычного ритма личной бедой. Абраксас выдохнул, голос его стал глухим: — Том, у Беки было два выкидыша. Я уже несколько месяцев на зельях, я больше не могу. Я едва заметно нахмурился. Выкидыши в чистокровных семьях всегда были, и не только у Малфоев — я знал об этом слишком хорошо. Помнил истории Вальбурги, теперь к этому списку добавилась и Ребекка. Магия крови слишком часто делает невозможным зачатие, ценой жизни женщин, детей, даже мужей. Но у меня не было права проявлять сочувствие, я мог лишь констатировать: — Я сожалею, — произнёс я ровно, как умею, без излишней жалости, но и без холода, который, возможно, он ожидал. — А я — нет, — выдохнул он, и тут же стряхнул пепел, бросая бычок на мостовую и прикуривая новую сигарету. Он выглядел так, будто был готов выкурить всю пачку за пять минут. Я чуть наклонил голову, прислушиваясь к тому, что скажет дальше. — Бракс, ты ведь знаешь, что ты и Морд сейчас в самой уязвимой ситуации, — начал я, напоминая о том, что за личными бедами всегда стоит стратегия и расчёт, но он резко перебил меня, голос стал почти острым: — Дело не в Софи! — бросил он, как будто защищался не только от меня, но и от самого себя. Это было неожиданно. В этом глухом, упрямом тоне было что-то, что не имеет отношения ко мне. Я приподнял бровь, оценивая его реакцию. Было ли это проявлением взрослого человека или всего лишь усталостью, доведённой до отчаяния? — Не в Софи? — уточнил я, внимательно следя за каждым его движением. Его лицо было спокойно, но во взгляде плескались волны, о которых он никогда не говорил вслух. Я попытался напомнить себе, что этот человек вырос рядом со мной, и, как бы я ни хотел видеть в нём прежде всего полезный инструмент, всё же за годы я привык к его преданности, к его умению быть рядом. Может быть, даже больше, чем к его способностям. Абраксас опустил взгляд на землю, словно ища там ответы, которые я бы мог ему дать, если бы был менее жесток. — Бека… она сходит с ума, — сказал он после долгой паузы, — она каждый день начинает с эликсиров, и Салазар свидетель, Либитина уже не знает, что ещё может помочь, чтобы остановить этот поезд. Он не произносил слова «конец», но оно висело между нами — угроза, предчувствие, разочарование. Я видел: его чувства к жене истощились до предела, он не знал, как вырваться из этого замкнутого круга. Но больше всего меня волновало не это. — Причём тут Софи, Бракс? — спросил я ещё раз, на этот раз мягче. Он отвернулся, вглядываясь в горизонт, где город тонул в солнечной дымке. Каир шумел своей привычной жизнью, машины и повозки гудели вдоль улиц, но на этом тротуаре стояли двое людей, которые больше не могли быть прежними — ни союзниками, ни врагами по воле случая, ни просто учениками своей молодости. И я понимал, что впереди только ещё больше хаоса, который рано или поздно придётся подчинить своей воле, или погибнуть в нём. Он говорил, почти не дыша, слова срывались, будто каждая фраза резала горло изнутри. — Я все больше возвращаюсь в прошлый год, Том. Тогда было легче, хотя в тот момент мне казалось, что это самое тяжелое, что вообще можно пережить. Но потом ты исчез… и всё стало по-настоящему трудно. Всё это, вся жизнь, каждое утро, когда я не знаю, что делать. А Софи… — он замолчал, и я видел, как он с трудом подбирает слова, чтобы не выдать слабость, которая давно уже прорывалась наружу. — Она… стала для меня символом спокойной жизни, той, где не было этой постоянной, давящей тяжести, которая теперь не даёт дышать. Я не знаю, когда это произошло, но теперь я ассоциирую с ней всё, что когда-то казалось простым. А сейчас простого больше нет, Том. Совсем. Он замолчал, и я ощутил знакомое раздражение — удивительно, насколько глубоко эта его слабость проросла в самые важные участки его личности. Девчонка, которой я поначалу не придавал особого значения, теперь, спустя годы, оказалась тем грузом, что давил на Абраксаса сильнее всех политических решений и войн. Величайшая ирония: чистокровный наследник Малфоев сломался из-за уязвимости, которую обычно приписывают простолюдинам и маггам. Моя бровь дернулась, но я заставил себя не отводить взгляда. Я посмотрел на него внимательно, без суеты, с той формальной теплотой, которую использовал всегда, когда речь заходила о судьбах моих людей — и о наследии, которое не прощает слабости. — Мордекай и ты — последние из ваших великих домов, Абраксас. Ты и он — последние дети великих родов, которые всё ещё держатся на плаву после войны, после потерь, после того, как магический мир изменился до неузнаваемости. Наследие — это не только твоя обязанность перед фамилией и покойными родителями. Это то, что не даёт права на ошибку. Это твой единственный настоящий долг, и ты должен его выполнить. Если тебе сложно — соберись. Если тяжело — отдохни, но не смей терять голову. Я говорил ровно, но в голосе нарочно добавил нотку того самого холода, который всегда возвращал его в состояние дисциплины, даже когда ему казалось, что он вот-вот сломается окончательно. О Софи я сознательно не стал говорить. Её нет в его будущем. Никогда не было и не будет. Он поднял глаза, и я, впервые за долгие годы, увидел в них слёзы. Перед глазами промелькнуло воспоминание — ноябрь 1939 года, Хогвартс, коридор за библиотекой. Абраксас в слезах, когда я сломал его первую палочку за то, что он назвал меня полукровкой. Тогда я разбил ему губу в первый раз. Сколько лет прошло, а он всё ещё тянет за собой ту самую дисциплину, тот страх ошибиться. — Я знаю! Том, я всё это знаю, — в голосе срывалась истерика, но за ней была правда. — Но что я, мать твою, могу сделать? — выдохнул он и в порыве схватил меня за грудки, руки его дрожали, а в глазах стояла безнадёжность. Это было удивительно — вот он, наследник всего того, что мы строили и разрушали последние годы, теперь зависел не от собственной силы, а от чужой поддержки. Я сдержал раздражение, не стал его отталкивать, просто положил свои руки поверх его, чтобы остановить этот порыв. Смотрел в глаза и говорил тихо, но твёрдо, с тем оттенком сочувствия, который был мне позволителен. — Мы найдём способ помочь Ребекке, Абраксас. Я не дам тебе потерять всё, что у тебя есть. Мы сделаем так, чтобы это не стало погибелью Малфоев, — сказал я, не обещая невозможного, но и не давая ему сломаться. В этот момент важно было не дать трещину системе — ни ему, ни себе. Он смотрел на меня в упор, взгляд был лихорадочным, почти отчаянным. Серые глаза светились, в них стояла вода, но он уже не плакал. — Ты уедешь во Францию, отдохнёшь, — продолжил я. — Пережди это время, возьми перерыв. А потом — соберёшься и вернёшься к делу. Ты обязан дать своему роду наследника. И если тебе сейчас нужна дистанция, ты её получишь. Отдохни, а потом сделай то, что должен. Он будто не сразу понял, о чём я говорю, зацепился за слова, словно хватался за спасательный круг. — Уеду? — спросил он, голос дрожал, в глазах уже не было прежней уверенности. — Да, — кивнул я спокойно, ровно. — Отдохни от всего этого. От семьи, от Лондона, от давления и от себя самого. Посмотри на всё со стороны. И когда будешь готов — вернись в круг. Не для меня, не для Ребекки, не для родни, а для себя самого. Пойми, что ты нужен не только мне или этой стране, ты нужен себе. Только собрав себя заново, ты сможешь быть тем, кем должен стать. В его глазах промелькнула паника, он отпустил мой плащ и отступил на шаг, словно боялся услышать то, что я ещё могу сказать. Я не отводил взгляда — это был один из тех моментов, когда не было ни места для эмоций, ни права на ошибку. Если он сейчас не уйдёт, не возьмёт себя в руки, он потеряет всё, что у него осталось. Между нами повисла густая, вязкая тишина. Каир, чужой, неизменный, как сама магия, был для нас всего лишь фоном. Я знал, сейчас всё зависит от того, сможет ли Абраксас отпустить прошлое и собрать себя заново. Сможет ли стать сильнее, чем был до всех этих потерь и разочарований. Потому что иначе — он исчезнет. А мне нельзя терять людей, которые умеют быть верными даже тогда, когда всё вокруг разваливается на части, и тех единственных, кто по-настоящему помнил, каким я был до войны, до власти, до всего этого хаоса. Я видел, как он собирает волю в кулак, как прокручивает в голове все возможные сценарии. — Ты поедешь в Советы? — спросил он, голос чуть дрогнул, но был сдержан, как полагается наследнику древнего дома. Я не стал ломать паузу, не пытался его утешать — не тот стиль, не моя роль. Я кивнул. — Мы поедем. София всё ещё в этом плане, — добавил я спокойно, но нарочно жёстко, чтобы видеть, как изменится его выражение лица после этого разговора. Абраксас напрягся, подбородок чуть дёрнулся. В этих серых глазах отразилось то, что всегда было его слабостью: невозможность принять чужой контроль над тем, кого он втайне считал своим. Для Малфоев чувство собственности — не порок, а образ жизни. — Что между вами? — спросил он наконец, уже тише, выдохнув, будто боялся не получить ответа вовсе. — Между мной и Софи сейчас ровно столько, сколько и должно быть, — произнёс я, чуть склонив голову, чтобы он прочитал в моём лице не только уверенность, но и усталость от этого вопроса. — Она остаётся под моим контролем. Она должна закончить то, что начала, иначе всё обернётся хаосом и риском. Пока не выполнит задачу — будет рядом со мной. Такова цена её положения. Он напрягся ещё сильнее, взгляд метнулся к воротам, как у животного, загнанного в угол. Я видел, как в нём борются все эти чувства — горечь, ревность, предательство, усталость, но больше всего — страх потерять не только меня, но и возможность управлять собственным будущим. Я продолжил, понизив голос, сделав его чуть глуше, чтобы каждая фраза была точной и не допускала двусмысленности: — Для меня она — инструмент. Она часть схемы, которую я выстраиваю уже не первый год. Да, она раздражает меня. Да, я контролирую каждое её движение, каждое слово. Но именно поэтому она мне и ценна. Потому что, когда приходит момент, она действует правильно, а не только поддаётся эмоциям, я увидел это. Она учится, она адаптируется, и это куда важнее любых чувств или прежних ошибок. И ты знаешь, Бракс, если бы она представляла опасность — её уже не было бы рядом. Но она всё ещё здесь, с моей магией внутри, и так будет до тех пор, пока я в этом уверен. — Она не была такой в начале, — сказал он глухо. — Ты ведь помнишь… то адское пламя, и как она дралась… с нами. Я кивнул, не улыбаясь. — Люди взрослеют, Бракс. Кто-то быстрее, кто-то нет. Каждый проходит через свой ад, чтобы стать кем-то. Тебя это тоже касается. Ты ведь изменился за эти месяцы, не так ли? Он вздохнул, опустил голову, уронил окурок на камни. — Значит, она не твоя любовница? — спросил он почти с облегчением, но в голосе всё ещё дрожала надежда услышать отрицание. Я посмотрел ему прямо в глаза, давая понять, что в этом вопросе не будет ни намёков, ни двусмысленности. — Ты должен понять, — сказал я жёстко, — если бы между мной и Софи было нечто большее, ты бы это почувствовал. Я не из тех, кто скрывает свои привязанности или играет с ожиданиями других. В моей жизни всё либо инструмент, либо враг. Всё, что не вписывается в эту систему, исчезает из неё. Так всегда было и всегда будет. И если бы что-то изменилось — тебе бы не пришлось спрашивать, ты бы знал. Абраксас выдохнул, плечи опустились, словно только сейчас он позволил себе перестать держать позу. Я видел, как напряжение уходит из него, как уходит страх быть лишним, ненужным, второстепенным. Я не отпустил его сразу, дал ему время, чтобы переварить услышанное, чтобы снова почувствовать, что он не утратил опору. Для него структура, чёткие рамки, отсутствие тумана в отношениях и обязанностях — единственный способ выжить. Он не может существовать в хаосе, где нет ответа, где всё расплывается, где люди не говорят прямо.

***

Абраксас на секунду задержался у двери, потом словно принял решение — склонил голову, поиграл кольцом на пальце и, не скрывая усталости, пошёл внутрь. В нём ещё теплился тот мальчишка, которого я приручил в первом классе Хогвартса: лояльный, остро нуждающийся в структуре, но уже изрядно потрёпанный собственным выбором и чужими ожиданиями. Я знал, что ему проще идти за мной, чем делать выбор самому — даже если этот выбор теперь касается судьбы его жены и будущего семьи. — Пойдём, поможешь с архивом, — повторил я, намеренно возвращая разговор к деловому тону, чтобы закрыть тему чувств и Софи, и будущего, и всех возможных вариантов слабости, которые он мог бы позволить себе наедине с собой. — Заодно потерпишь общество Розы, если, конечно, твоя выдержка ещё не истощилась. Поверь, я уже порядком устал за эти три дня от её попыток впечатлить меня. Хуже только лекции Слизнорта про его семейные вина. Абраксас невольно усмехнулся, чуть склонив голову — в этом жесте было всё: и старая благодарность за спасённую ситуацию, и облегчение, и привычка прятать эмоции за маской приличий. Я жестом пригласил его следовать за мной по коридору, где стены были увешаны портретами основателей семьи аль-Халиль, а воздух пах запылённой бумагой и лёгким восточным ладаном. — После архива можем выбраться в ресторан, — добавил я, намеренно напоминая ему о его собственном дне рождения. — Тебе всё-таки сегодня двадцать четыре, Бракс. Не забывай, возраст — твой единственный капитал, который ещё может приносить доход, пока ты не начал его растрачивать на сигареты и сожаления. Он кивнул, но в глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность. Было ясно, что после нашего разговора ему необходимо было почувствовать, что жизнь продолжается, что дружба и старые ритуалы всё ещё работают. — Ладно, — бросил он чуть хрипло. — Я знаю одно место. Надеюсь, ты не стал занудой и не пьёшь один только чай? Я коротко усмехнулся. — Не в этой стране, — сказал я. — Чай у них отвратительный, так что твой выбор, на удивление, может спасти этот вечер. И заодно — посмотреть, насколько ты действительно стал взрослым за этот год. Мы двинулись вглубь дома, я чувствовал, как напряжение между нами рассеивается ровно настолько, чтобы Абраксас снова стал самим собой, хотя бы на пару часов. Для меня этот жест означал больше, чем просто возвращение к привычным обязанностям: он был напоминанием, что даже самые сильные из нас остаются уязвимыми, и даже такие, как я, обязаны время от времени поддерживать тех, кто всё ещё смотрит на меня как на маяк в бескрайнем море хаоса. В коридоре уже мелькала тень Розы, её голос звучал где-то в соседней комнате с лёгким раздражением и напевом. Я знал, что ей будет достаточно одного комплимента, чтобы растопить лед недавних разговоров за столом, и она с удвоенным рвением примется готовить для нас архивные бумаги. Я задержался на миг прежде чем войти в архив. Внутри меня всё ещё звучал внутренний вопрос: почему все они — Нотт, Лестрейндж, Малфой — видели в Софи что-то? Почему эта девица, которую я сам считал опасной, глупой, дикаркой, так крепко въелась в их память? Может, дело не в ней? Может, моя магия в ней притягивает их? Но, как всегда, я отложил этот вопрос до лучших времён. Время работать. Время контролировать. Я шагнул внутрь за Абраксасом, к свету ламп и запаху восточных специй. Кнут и пряник, Том, иначе нельзя. Иначе потеряешь не только союзников — потеряешь саму структуру своей империи.