Глава XXXI «Розы и маки» (Софи Сентвен/Том Реддл) ❤️‍🩹

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

8 августа 1952 года

От лица Софи Сенвтен

Я сидела за столом, подперев щеку рукой, следя, как утренний свет ползёт по белой скатерти. Тишина в доме была почти торжественной, нарушаемая лишь редким звоном ложек о фарфор и тихим шорохом шагов домовиковх. Кнат двигался бесшумно, в его жестах чувствовалась выученная точность старого слуги. Он подал чай, тосты и овсянку на свои места, идеально симметрично. Только одно в этом утреннем ритуале раздражало меня. Его место всё ещё пустовало. Я глянула на кресло рядом. Пустой фарфоровый сервиз, аккуратно сложенная салфетка. Пустота будто бы смотрела на меня в ответ, и я почувствовала, как раздражение снова вспыхивает внутри. Значит, не придёт. Сукин сын. Я взяла сложенную газетку, что лежала на столе, и развёрнула страницу просто чтобы занять руки. «Министерство Магии подтвердило слухи о закрытии проекта по восстановлению древних имён, усопших со времён Мерлина. Источники из Отдела Тайн утверждают, что некоторые находки оказались опаснее, чем предполагалось, и все источники были помещены в хранилища, доступ к которым имеет лишь Совет. Среди участников проекта упоминается Миллисент Бэгнолд, известная своими исследованиями в упомянутой области. Однако сама мисс Бэгнолд отказалась комментировать ситуацию, сославшись на «вопросы внутренней безопасности».» Я машинально перевернула страницу. Имя Миллисент тут же обожгло взгляд. Пошла бы она к чёртовой матери. «Англия готовится к осеннему потопу — синоптики Министерства магической погоды предупреждают о продолжительных дождях и ураганных ветрах. Причиной считают колебания в слоях атмосферы. Последний подобный всплеск наблюдался в 1945 году. Специалисты предполагают, что причиной могут быть остаточные энергетические выбросы времён войны.» Я читала дальше, не особо вникая. Слова текли перед глазами, сливались в одно длинное, бесконечное предложение, в котором звучали привычные ноты власти, контроля, страхов и архивов. Всё его поле. Всё, что я когда-то презирала и к чему теперь была привязана не меньше, чем он сам. — Что пишут? — услышала я голос за спиной и дёрнулась, резко опустив газету. Он появился так, как умел только он, без звука, без предупреждения, будто материализовался из воздуха. Высокий, собранный, в идеально сидящем костюме, подошёл к столу, и, пока я пыталась скрыть растерянность, настроение против воли начало подниматься. — Про твою подружку, — сказала я, делая вид, что всё так и задумано. — Пишут, что она закрыла чей-то проект по захоронениям. Он не отреагировал, только коротко кинул на меня взгляд, в котором было ровно столько тепла, сколько в зимней воде. — Вероятно, сегодня вновь пойдёт дождь, — произнёс он спокойно. — Раз ты взялась за газету и интересуешься новостями. Он сел рядом на своё место, его рука скользнула к моей чашке. Он взял её, вдохнул аромат чая, затем поставил обратно. — У меня день рождения через неделю, — сказала я, стараясь говорить легко, словно между нами не стояло ни вчера, ни десятков ссор до этого. — Знаю, — ответил он коротко, не поднимая глаз. Он поднял свою чашку кофе, отпил и взял газету, скрывшись за ней. — Мне будет двадцать девять, — сказала я, хотя сама не понимала, зачем. Может, просто хотела, чтобы он услышал мой голос. Он молчал. Долгое, тягучее молчание, которое я знала слишком хорошо. Оно всегда означало: «Я слушаю, но не считаю нужным отвечать». — Я бы хотела подарок, — сказала я наконец, и в этот момент он медленно оторвал глаза от газеты. Его взгляд был направлен на меня не сразу, Сначала на чашку, потом на моё кольцо, только потом на лицо. — Уверена? — произнёс он наконец, тихо, но так, что воздух в комнате стал плотнее. — Потому что у меня есть привычка исполнять желания так, что после них уже ничего не хочется. — У тебя есть привычка исполнять желания? — спросила я, приподняв бровь. — Правда? Он не ответил. Только смотрел, не моргая. — Не нужно исполнять ничего, — продолжила я уже мягче. — Мне нужны деньги. Подарок я куплю сама. Его пальцы всё ещё касались газеты, но взгляд не отрывался от меня. И я поняла, что он взвешивал. Как всегда. Всё, что я говорила, каждое слово, каждый тон, было частью уравнения, которое он решал в своей голове. Он снова поднял газету, но прежде чем скрыться за ней, сказал: — Скажи Кнату, что тебе нужно, — тем самым закрывая тему так, будто в этом разговоре и не было никакого продолжения. Я усмехнулась, отпив чай. Он пришёл. И значит утро всё-таки удалось. — Кнат такое не достанет, — ответила я тихо. — Да и я сама бы хотела его достать. Это часть подарка. — Ты озвучишь или мне сразу запретить? — спросил он, не повышая голоса. — Не нужно ничего запрещать, — сказала я, сохраняя ровный тон. — Просто не всё домовики могу достать. — Не всё? — переспросил он, будто заранее знал, к чему идёт разговор. — Например? — Например… джинсы, — сказала я и внимательно следила за ним. В ту же секунду газета опустилась на стол. Он замер на миг, не глядя ни на меня, ни на еду. Потом неспешно откинулся на спинку стула. — Нет необходимости в бытовой утвари, — произнёс он спустя короткое молчание. — Домовики чистят дом магией. — Вообще-то это не тряпки, — ответила я мгновенно, почти машинально. — Это одежда. В которой люди ходят, живут, работают. — Это не одежда, — произнёс он очень тихо. — Это грязь. — Значит, пусть будет грязь, — сказала я, не выдержав, — но я всё равно хочу это себе на день рождения. Он взял ложку, набрал немного овсянки, медленно прожевал, не сводя с меня взгляда. Казалось, он обдумывает не мои слова, а саму их возможность. Когда проглотил, отложил ложку в сторону. — Ты хочешь надеть это здесь? — спросил он наконец. — В моём доме? — Я хочу ходить то, в чём мне удобно, — ответила я спокойно, хотя голос дрогнул на последнем слове. — Удобство, — произнёс он холодно, — это оправдание слабости. Люди всегда стремятся спрятать тело, когда им стыдно за него. Волшебник не должен прятаться. Я отодвинула тарелку и выпрямилась, встретив его взгляд. — Или если людям просто хочется быть собой, — сказала я. — Не очередной копией кого-то, кто умер пятьсот лет назад. Он чуть приподнял подбородок, губы сжались в прямую линию. — Ты для этого вытащила меня на завтрак? Чтобы показать, что ты вновь плевала на все мои правила? — Мерлинова борода, Том, я просто рассказала, что хочу купить себе на день рождения! — воскликнула я, глядя прямо в него. — Это называется диалог. Люди так общаются. Он смотрел на меня долго, и казалось, что он видел меня не здесь, не в этой комнате, а где-то гораздо дальше, как элемент какой-то своей схемы, уже просчитанный и вписанный в уравнение. — Диалог, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Ты действительно веришь, что у нас возможен диалог? — Я пытаюсь, — ответила я. — Каждый день. Он не ответил. Только слегка кивнул, словно признавая моё право говорить, но не обещая слушать. Потом опять взял газету, развернул, отпил кофе и добавил: — Тогда, возможно, на твой день рождения я позволю тебе надеть джинсы. Один раз. — Благослови Мерлин, — пробормотала я. — Мы всё ближе к демократии. Он даже не улыбнулся. Только перевернул страницу, а я, глядя на него, поняла, что утро снова кончилось ничем но, по крайней мере, оно было нашим.

***

Спустя неделю, полную беспорядка, мелких чудес и нервного напряжения, я стояла перед зеркалом в своей комнате, с трудом веря собственным глазам. Настоящие, плотные, пахнущие фабрикой джинсы сидели на мне идеально. Ткань была плотной, с глубоким синим оттенком, таким насыщенным, что казалось, будто в него впиталось всё небо над Англией. Я провела ладонью по ткани, ощущая, как под пальцами мягко шуршит свежий деним, и невольно улыбнулась.

***

Достались они мне, можно сказать, кровью и потом. Чтобы их получить, пришлось провернуть целую операцию: сговориться с парнем из деревни, пообещав, что помогу его бабушке в саду, дождаться, пока его брат из Лондона найдёт подходящую пару и переправит их через несколько проверенных рук. Почти четыре дня я жила в ожидании, проверяя каждое утро почту, прислушиваясь к каждому шороху в саду, где домовик обычно принимал доставку. И вот они здесь. Мой первый настоящий подарок себе в этом мире. За эту неделю я вела себя почти образцово. Каждый день я завтракала в его компании, сидела рядом, пока он пил кофе и молча листал газету, а я, чтобы не раздражать его вопросами, делала вид, что читаю записи по окклюменции. Почти всю неделю он приходил поздно, иногда я слышала, как он поднимался на чердак в лабораторию, варить зелья. А иногда возвращался под утро, тихий, безэмоциональный, будто выжженный изнутри. Я не спрашивала, где он был. У нас был договор. Вместо этого я уходила в деревню. Иногда на несколько часов, иногда почти на весь день. За это время местные привыкли ко мне, хотя всё ещё косились настороженно. Я помогала бабке того парня. Она жаловалась, что у неё гибнут цветы, и я, спрятав руку в карман, аккуратно направляла поток воды прямо в землю. Сначала это требовало усилий, потом стало легко, естественно, будто я и не пользовалась магией, а просто дышала ею. Я чувствовала, как во мне растёт сила, тихая, уверенная, почти певучая. Без палочки, без ритуалов. Моя собственная магия. Я не говорила о своих выходках Тому. Для него это было бы нарушением дисциплины. Но я впервые за долгое время чувствовала, что живу свободно.

***

Теперь, стоя у зеркала, я крутилась на месте, поднимая ногу, рассматривая себя сбоку и из-за плеча. Джинсы сидели плотно, подчёркивали бедра и талию, и, несмотря на всё раздражение, я знала, если он увидит, он заметит. А значит, я выиграла. Сегодня был мой день. День рождения. После завтрака я планировала отправиться в деревенскую лавку, где мне было обещано приготовить сладости к празднику и поболтать о местных слухах. Ещё я хотела помочь кому-нибудь с цветами или купить ленту для волос. Мир всё ещё оправлялся после войны, но мне хотелось верить, что где-то между пеплом и руинами ещё есть место для смеха, для запаха выпечки, для ткани, пахнущей летом и улицей. Я бросила взгляд на окно, туман поднимался над садом, солнце пробивалось сквозь листья, золотя пол и стены. Дом казался почти мирным, но я знала, что где-то там, за этой тишиной, снова начнётся буря.

***

Я спрыгнула с последней ступеньки, легко, как всегда, и, по привычке, что выработалась за три недели после возвращения из Советов, почти вбежала в столовую. Воздух здесь всегда был одинаково прохладным и пах чистотой, бумагой и кофе. Запах его утреннего ритуала. Но сегодня что-то было иначе. Я остановилась так резко, что туфли скользнули по полу. Том уже сидел за столом. Хотя в это время его никогда не бывало, обычно он спускался позже. Но не только это заставило меня замереть. На столе стоял огромный букет белых роз. Настоящих, свежих, будто только что срезанных. Слишком правильных, слишком торжественных для этого дома, где всё было выверено до миллиметра, а цветы считались излишеством. Он кривился, когда я расставляла их в вазы по дому. Я распахнула глаза, в горле пересохло. Ахренеть. Том не поднял головы, просто перевернул страницу газеты, будто ничего особенного не происходило. Я знала, что он не переносит запах срезанных цветов. Он считал их напоминанием о смерти, мёртвым символом. И всё же они стояли, занимая пол-стола, слишком живые для этой комнаты. Не может быть, что это он. После Москвы я точно знала: Том Реддл не делает подарков. — Доброе утро, милорд, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, и сделала шаг к своему месту. Он не ответил. Но когда я подошла ближе, его рука внезапно легла на мой локоть и я вздрогнула. Он всё ещё не смотрел мне в глаза. Его взгляд был направлен вниз, где начинались мои джинсы. Он не говорил ничего, просто рассматривал, как ткань облегает ноги, будто пытался осмыслить сам факт их существования. — Домовики решили поздравить меня? — попыталась я перевести дыхание, кивнув на цветы и изображая лёгкость. Он наконец поднял глаза. — Домовики не решают ничего без приказа. — Произнёс он ровно. Я почувствовала, как сердце ухнуло вниз. В горле пересохло, но я заставила себя улыбнуться, будто это просто шутка. — Понятно, — сказала я тихо. — Хотя я не люблю розы. А уж тем более белые. Он отпустил мою руку. Пальцы оставили на коже лёгкий след. Я села, стараясь не смотреть на него, и взяла чашку чая. Руки дрожали. Пар поднимался от чашки, запах зеленого чая бил в нос, и я сосредоточилась на этом, лишь бы не поднимать глаза. — Мерзость, — произнёс он наконец. Голос был тихим, но каждое слово резало воздух. — Просто грязь. Я захлебнулась чаем, закашлялась и с трудом восстановила дыхание. Потом медленно подняла голову, натянуто улыбнувшись. Его реакция была почти такой, как я и рассчитывала. — Мы договорились, — напомнила я спокойно, — один раз могу побыть и в грязи. Он сложил газету пополам, аккуратно, как всегда, и откинулся на спинку стула. Некоторое время просто смотрел, потом произнёс тихо, почти без эмоций: — Выглядишь как магловская шлюха. Я сделала глоток чая, не отводя взгляда, и закрыла чашкой губы, чтобы скрыть улыбку. Мерлин мне свидетель, его раздражение стоило того. — Я не знала, что мой отец тоже за столом, — не удержалась я. Фраза о «магловской шлюхе» звучала настолько в духе моего отца, что я даже не сразу смогла перестроиться на серьёзный лад. — Завтракай, София. Потом мы посетим Лондон, — проговорил Том. — Лондон? — переспросила я, вскинув брови. И даже Кнат, протирая стол, на миг задержал взгляд. — Да, — коротко ответил он. Его пальцы неторопливо скользнули по кромке газеты. Я попыталась поймать его взгляд, склонив голову и чуть наклонившись вперёд, чтобы заглянуть ему в глаза. Он облизнул уголок губ, и в этом жесте ощущалась нехватка терпения, но он сохранял внешнее спокойствие: — Перед Румынией нужно окончательно вывести любое упоминание твоего имени из страны. Ты уедешь официально. — Проговорил он ровно. Я не сразу сообразила, о чём речь, и в голосе прозвучала неуверенность: — И больше не вернусь? Он взглянул на меня пристально, взгляд был тёмным, как графит, в нём отражалось отточенное понимание структуры происходящего: — Посмотрим, как ты переживёшь следующие годы. Легенда с Мунго уже не так хороша спустя два года. Для мира ты уедешь в Америку. Ты страница, которую нужно закрыть аккуратно. — Рабастан в порядке? — спросила я больше из вежливости, чем из реального интереса. В глубине души мне было наплевать на этого ребёнка. — Он в хороших руках. Вероятнее всего, именно эта новая мадам Лестрейндж станет той, кто будет вести дела семьи. Я закатила глаза, едва не рассмеявшись: — Значит, с глаз долой — из сердца вон? — поддела я его, но на этот раз голос прозвучал более устало, чем иронично. — Ты надела их один раз, как и договаривались, — не стал он отвечать на мою провокацию, вновь опускаясь в тон отточенного регламента. — К Лондону переоденься в платье. — Куда мы пойдём? — В Гринготтс. Снимешь деньги со своего счёта, что недавно пополнил Мордекай. Это всё, что от тебя требуется. Завтра в Пророке напишут, что ты отбыла из страны. Я не удержалась и изобразила припадок, дёрнув плечами и высунув язык: — Мне играть сумасшедшую? Всё же я два года в Мунго была, — спросила я с наигранным весельем. — Не переигрывай, София. Безумие тонкое искусство, а ты пока владеешь только имитацией. Я склонила голову и, сжимая чашку обеими руками, смотрела на него исподлобья: — Тогда, может, ты покажешь, как правильно? Он не ответил, только вновь взял газету, развернул её и с видимым спокойствием углубился в чтение. Я вытянула ноги под столом и не рассчитывав расстояние неожиданно коснулась его туфель. В ту же секунду рефлекторно отдёрнула ноги назад, будто обожглась, почувствовав, как между нами на миг будто бы перескочила искра. Чёрт. Сердце ухнуло куда-то вниз, лицо залилось краской. Он никак не отреагировал ни словом, ни взглядом. Только тонкая, почти неуловимая тень усмешки промелькнула по губам, когда я украдкой наблюдала за ним. Я вновь взглянула на белые розы, словно выброшенные сюда случайно, символ чего-то, чего я до конца не могла понять. Домовики не делают ничего без приказа…Значит, это был он. Не Кнат, не кто-то ещё, а он. Я не смогла не улыбнуться, пусть и очень-очень осторожно. — После Лондона я смогу пойти в деревню? Он не сразу ответил. Только хмыкнул за газетой, поигрывая страницами, как будто этот разговор развлекал его больше, чем статья: — У тебя ведь сегодня день рождения? Вот значит, как ты хочешь его отпраздновать? — спросил он. В голосе мелькнул лёгкий намёк на усмешку, почти невидимую для посторонних, но я-то слышала каждую нотку. Я подняла брови, делая вид, что вопрос действительно застал меня врасплох, хотя, конечно, я заранее прикидывала все возможные варианты и сценарии этого дня. — А есть варианты? — спросила я, в голосе специально больше живости, чем уместно для формальной беседы. Он перелистнул страницу газеты, и пауза повисла в воздухе на добрую секунду. — Сними джинсы, сожги их в саду, и я придумаю, куда можно будет сходить после банка, — произнёс он наконец, будто предлагая обычную, скучную сделку. Я сжалась, почувствовав, как внутри поднимается злость и упрямство. Я вскинула на него взгляд, удерживая в голосе вызов: — Здесь снять? — спросила я, намеренно медленно, чтобы не было простора для сомнений в моей решимости. — Этот дом видел и куда худшие ритуалы, — спокойно ответил он, не поддаваясь на провокацию, — и всё же у тебя есть своя комната. Он говорил с бесстрастным спокойствием, но я видела, как его взгляд на миг скользнул по моим ногам под столом, по линии джинс, по бедрам, которые я нарочно чуть подала вперёд. Затем он медленно встал, его движения были такими же чёткими и сдержанными, как всегда, и в этот момент он казался почти неуязвимым, словно никакая истерика не может его задеть. Блядский мой рот, зачем я только кричала ему о любви, когда ни одно слово не могло его изменить! Он стоял у двери, холодный и собранный, словно ничего не происходило. В руке была газета. — Даю тебе двадцать минут, — сказал он и, не дожидаясь ответа, направился в холл. Я вскочила почти одновременно, двинувшись за ним. Домовик возник из воздуха, преграждая путь, но я перепрыгнула через него, не раздумывая. Сердце стучало в висках, всё тело горело от злости и унижения. Когда я догнала его, он уже стоял у распахнутой двери. Его взгляд был устремлён вниз — на пол. Там, у порога, стояла корзина: огромная, перевитая зелёной лентой, в ней белели и краснели цветы, а сбоку блестело горлышко бутылки, обёрнутое бумагой. Я замерла. Ах вот оно что. — Что это? — спросил он, голосом тихим, почти без интонаций, но от которого по спине пробежал холод. — Мои любимые цветы, — ответила я, пытаясь сделать голос лёгким. Подошла ближе, протянула руку к корзине и едва не вскрикнула, когда он резко перехватил моё запястье. — Уверена, что можешь хватать вещи без проверки? — его пальцы сжали мою руку до боли, взгляд стал ещё холоднее. — Это подарок от местных, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я помогала одной старушке в саду, возможно, она решила отблагодарить. Он не отпустил. — Ты собиралась в деревню после Лондона. Зачем? — в голосе зазвучал металл. — Меня ждут. Я заказала пастилу у лавочницы и хотела… — начала я, но он резко дёрнул меня к себе, заставив замолчать. — На записке написано, что тебя ожидают на танцах в субботу. Некий Майк, — прошипел он, почти касаясь моих губ дыханием. Я опустила глаза и увидела тонкую бумажку, вложенную между стеблями цветов. Сердце замерло. Он её уже прочёл. — Ты специально это делаешь, — прошипел он. — Неделя без скандалов, и вновь всё по кругу. Ты обещала, что завтраки тебя успокоят. А сама спланировала всё от начала до конца, чтобы вновь вызвать меня на это. — Ты параноик! — выпалила я. — Мерлинова борода, это называется жизнь, Том! Она состоит из людей, слов, встреч, ошибок, а не из твоих проклятых планов и схем! Он вытянул вперёд руку, указывая на корзину. — Значит, магические розы тебе не нравятся, а вонючие маки, что не простоят и двух часов, вместе с засохшими ромашками, по душе? — спросил он внезапно, и в его голосе зазвучала не ярость, а нечто гораздо хуже: оскорблённое презрение. — Какая теперь к чёрту разница, какие цветы мне нравятся! — закричала я, вырывая руку из его хватки с такой яростью, что ногти оставили красные полосы на его коже. В этот момент в доме повисла ледяная тишина. Он стоял напротив, губы сжаты в тонкую линию, кулаки белели. Его взгляд был темнее ночи, в нём отражались все грозы, что когда-либо проходили над этим домом. Он медленно поднял палец, и этим жестом напомнил мне всё, что было между нами: власть, запреты, ту границу, которую я снова пересекла. — Всё, кончено. Снимай эту грязь. В деревню больше ни ногой. Ты заигралась, — прошипел он с такой холодной яростью, что мне стало не по себе. Я знала, что его ревность опаснее любой магии. Стоило ему увидеть меня с корзиной цветов и запиской, как все привычные стены рухнули и не важно, были это белые розы из его рук или простые ромашки из деревни. Я потянулась к ремню джинсов и медленно расстегнула пуговицу, зная, что он следит за каждым моим движением неотрывно, будто хочет оставить в памяти этот момент. Я стянула джинсы до щиколоток и осталась стоять напротив него, полуобнажённая, в простых белых трусиках, которые казались смешными сейчас. Он шагнул ко мне, его пальцы легли на моё бедро, неожиданно крепко, и он опустился на одно колено, чтобы снять джинсы полностью. Я не отвела взгляд, не отступила ни на шаг, наоборот, ловила его глаза. Он задержался у моих ног, наклонился вплотную, дыхание было горячим и ровным, но внутри у него будто всё дрожало, я чувствовала этот разлад через тонкую кожу его рук, что скользнули по линии моего бедра, чуть коснувшись резинки трусиков. Он не смотрел в глаза, но я знала, что в этот момент в нём борется не только ревность, но и желание доказать, что я всё ещё принадлежу ему, несмотря на любые корзины с записками, несмотря на прошлое и будущее. Он взял мои джинсы, сжал их в руке так, что побелели костяшки пальцев и поднялся. Его голос прозвучал низко, глухо: — Надеюсь, ты не хочешь повторения прошлого года, Сентвен? Те маглы… — Возьми меня, Том, — перебила я его шёпотом, но голос прозвучал в этом большом доме особенно отчётливо. — Прямо сейчас. Он смотрел на меня долго, как будто взвешивает, что в этом больше: уязвимости или вызова, слабости или силы. Его лицо было замкнуто, холодно спокойно, но я знала, что сейчас он так же близок к краю, как и я. Он отбросил джинсы, шагнул ближе, и между нами не осталось ни воздуха, ни времени. Он схватил меня за запястья, протащил к стене, прижал к холодной стене, и я почувствовала, что вся его ярость, вся нерастраченная злость и ревность наконец нашли выход не в словах, не в упрёках, а в силе, в требовательной страсти, в том самом контроле, который он мог потерять только со мной. Я ощущала его дыхание на своей шее, когда он резко поднял меня за бёдра, и я, не задумываясь, обвила его торс ногами. Его рука крепко держала меня, вторая сомкнулась на моём затылке, пальцы зарылись в волосы, заставляя смотреть ему в глаза, близко, почти в упор, так, что его зрачки заполняли всё поле зрения. Он не дал мне даже вдохнуть, его губы накрыли мои, его дыхание было горячим, сбивчивым, будто он сдерживал себя слишком долго, и вот сейчас больше не может и не хочет держать дистанцию. Мне показалось, что между нами проскочила настоящая искра, не метафорическая, а почти физическая, как наэлектризованный воздух из-за каждого его движения. — Скажи, — прошипел он мне прямо в рот, голос обжигал, требовал, не допускал ни малейшего сомнения, — скажи, Софи. Его взгляд был беспощаден, как будто от этих слов зависит не только наш сегодняшний день, но всё, что было между нами с самого начала, со всеми ссорами, унижениями, ночами, ритуалами контроля, ревностью, страхом. Я слышала, как дрожит его голос от внутреннего напряжения, от необходимости получить не физическую победу, а последнее, самое уязвимое, самое человеческое признание. Я не сразу смогла ответить. Меня трясло, сердце билось так, что грудная клетка буквально сжималась от ярости, желания и чего-то похожего на отчаяние. Я попыталась отвернуться, но он крепче сжал мою шею, заставив смотреть ему в лицо. Его губы снова прижались к моим, жадно, так, что почти больно, и я, задыхаясь, выдохнула сквозь поцелуй: — Я люблю тебя, Волдеморт. Эти слова вырвались из меня почти с ненавистью, как вызов его же контролю. Его лицо на мгновение стало чужим, в глазах мелькнул ужас и что-то похожее на облегчение. В этот момент он действительно потерял часть своего равновесия, я почувствовала это по дрожи рук, по тому, как его тело словно смялось, прижимая меня к себе так, что не осталось границ между нами. На какое-то мгновение всё вокруг замерло. — Повтори, — потребовал он глухо, и я повторила, уже не с ненавистью, а с усталой, злой нежностью: — Я люблю тебя. Только тебя. Он зажал мне рот поцелуем, лишая возможности сказать ещё хоть слово. В этот момент он стал неуправляемым, и в его движениях не осталось ни следа прежнего ледяного контроля. Он держал меня своей грудью, прижав к стене, пока срывал с себя брюки на грани резкой нетерпимости, как будто в этот момент любое промедление было бы личной слабостью. Его пальцы нашли край моих трусиков, и он отодвинул ткань в сторону, задержавшись на мгновение. — Ещё, — потребовал он, впившись взглядом в мои глаза, не давая мне ни шанса отвернуться или ускользнуть. В его голосе звучало и желание, и ярость, и отчаяние, как будто за простым признанием стояло нечто куда более глубокое, чем магия. Я почувствовала, как у меня пересохло во рту, но он не ждал, его рука легла на мои плечи, вжимая в своё тело, не оставляя ни миллиметра свободы. — Я люблю тебя, — выдохнула я, и в тот же миг он вошёл в меня одним резким движением, ставя окончательную точку во всех наших прежних спорах. Воздух в груди застрял, я захрипела от ощущения, что растворяюсь в его теле, что его руки держат меня на грани боли и наслаждения, и от этого хотелось только сильнее сжать его талию ногами, чтобы не дать ему ни малейшей возможности вырваться и вернуть ту дистанцию, которую он всегда хранил. — Ещё, — снова сказал он, голос стал ещё ниже, требовательнее, в нем уже не осталось ни намёка на самообладание. — Я твоя, — выдохнула я почти сквозь рыдание, потому что не было больше сил бороться. Он задыхался мне в шею, его движения стали резче, будто в этом ритме, в этом тесном объятии он пытался доказать и мне, и себе, что эта связь сильнее, чем любой страх, чем память о прошлых ранах. — Ещё, — прошипел он, почти теряя голос, вжимая меня спиной в холодную стену так, что штукатурка едва не посыпалась под моими лопатками. Его движения стали безжалостными, каждое проникновение будто подчеркивало власть, ревность и ту ярость, которая копилась в нём долгими днями молчания и внутренней борьбы. Он держал меня за талию, не давая ни упасть, ни уклониться, словно вся суть происходящего сводилась к этому узкому зазору между стеной и его телом. Я уткнулась лицом ему в плечо, ловя воздух рваным дыханием, и всё, что было во мне, поднималось на поверхность. Его рука скользнула по моей шее, сжав чуть сильнее, заставляя меня вновь поднять голову и встретить его взгляд. — Ещё, — повторил он сдавленно, на этот раз почти выдыхая слова мне в губы, будто сам нуждался в этих признаниях больше, чем в любом заклинании или клятве. — Говори. Я пыталась говорить, но голос срывался от напряжения и от того, насколько он был близко не только телом, но и всем тем, что обычно так тщательно скрывал. — Я люблю тебя, мой лорд, — выдохнула я снова, чувствуя, как его руки становятся жестче, а движения отчаяннее, будто он хотел раствориться во мне до последнего вздоха. В этот момент он поцеловал меня резко, впиваясь губами, забирая остатки воздуха, словно хотел вырвать с корнем всё, что ещё принадлежало только мне. В его поцелуе была только жадность и требование и он застонал мне в рот, заглушая всё вокруг этим новым, непривычно живым звуком, в котором было и облегчение, и досада, и тот самый контроль, который наконец дал трещину. Его губы прижались к моим крепко, требовательно, дыхание стало горячим и прерывистым, и я почувствовала, что этот последний толчок был его кульминацией, которая снесла все стены между нами. Я сжалась крепче, обвивая ногами его торс, пока его лоб уткнулся мне в плечо. Он всё ещё тяжело дышал, не отпуская хватку. Его пальцы впивались в бёдра, а грудь вздымалась. Я чувствовала, как по его спине дрожит остаточная волна, и не знала кто сейчас слабее: он или я.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

16 августа 1952 года

От лица Тома Реддла

Слова ещё звенели в воздухе, когда я держал её, чувствуя, как её дыхание сбивается, а моё тело всё ещё содрогается от остаточных волн. Голос у неё был хриплый, натянутый, но в нём не было покорности. Только упрямство и намерение заставить меня услышать, вырвать из меня хоть отклик, хоть малейший треск на гладкой поверхности моего безразличия. Я смотрел на неё, растрёпанную, с мокрыми прядями волос, прилипшими к щеке, с красными следами на коже, от которых хотелось отвернуться из-за раздражения. Она была как вызов, как доказательство моей ошибки. Не её, моей. Я позволил моменту зайти слишком далеко, позволил себе действовать, а не анализировать. И вот теперь воздух был насыщен её запахом и тишиной. Я отпустил её, и она чуть покачнулась. Я потянулся к брюкам, поднял их, медленно натягивая, будто застёжка могла вернуть мне прежний порядок, вернуть структуру, в которой всё разложено по полкам, в которой нет ни случайностей, ни слабостей. — Если тебе от этого проще, называй это так, — произнёс я спокойно, не глядя на неё. — Слова всегда были твоим оружием, Сентвен. Она молчала несколько секунд, потом хрипло выдохнула: — Ты только что просил, чтобы я сказала это. Ты кончил с этим на моих губах. Я поднял взгляд и в её лице было что-то упрямое, гордое, из тех выражений, что всегда провоцировали во мне раздражение. Слишком уверенная для побеждённой, слишком прямая, чтобы играть по моим правилам. — Ты думаешь, это любовь, — ответил я тихо. — Но это зависимость, привычка к боли и вниманию. Тебе кажется, что я центр, потому что ты слишком долго жила без оси. Она усмехнулась и резко отряхнула рубашку. Потянулась за джинсами, но я поднял их магией прежде, чем она успела коснуться. Материя дёрнулась в воздухе, скользнула ко мне в руку. Я стоял, сжимая их пальцами. Она замерла, глядя на меня с выражением, в котором смешались злость и непонимание, будто пыталась угадать, что я сделаю дальше. — Я буду на улице. Десять минут, — сказал я наконец, медленно выпрямляясь. Я обошёл её, не касаясь, но расстояние между нами словно стало ощутимым, плотным. Она не ответила, только провела ладонью по стене, как будто искала опору. Всё стало на свои места. Почти. Я схватил корзину, джинсы и молча вылетел из этого проклятого дома.

Угодья Дома Реддлов

16 августа 1952 года

От лица Тома Реддла

Августовский воздух ударил в лицо тяжёлой, насыщенной влагой и прелостью земли волной, будто природа сама хотела выбить остатки этой сцены из памяти. Я шёл по склону быстро, не оглядываясь, позволяя злости вести меня вперёд вниз, к старой хижине, на которую я смотрел с нескрываемым презрением ещё со времён первого визита сюда. Остановившись у гнилой двери я не церемонился. Корзину с цветами бросил прямо к порогу, джинсы туда же, с лёгким отвращением, словно сбрасывал с себя чью‑то вторую кожу. Мелькнула мысль, что вся эта сцена вновь пародия на прошлое: опять грязь, опять чужие попытки обозначить границу, где её давно не осталось. Я закрыл глаза, позволяя себе секунду стоять в полной тишине. Сердце билось с ленивой злостью, в висках пульсировала магия, едва сдерживаемая оболочкой разума. Потом я выдохнул, достал из внутреннего кармана пачку «Silver Wands», закурил, вглядываясь в обшарпанную стену дома. Дым забил рот и горло, возвращая ту самую искусственную ясность, которую не даёт ни разговор, ни кровь, ни секс. Я смотрел на хижину Гонтов, как на остатки чужого позора и своего наследия. Секунду всё было неподвижно. Потом я вынул палочку, ощущая под пальцами привычную гладкость дерева, и произнёс: — Инферно. Огонь вырвался наружу почти лениво, охватывая сначала проклятую корзину с цветами, затем джинсы, ту самую ткань, из-за которой развернулся весь этот фарс, потом жадно вползая в сухую крапиву, что обнимала дом с северной стороны, и наконец, по разбитой оконной раме, заходя внутрь, туда, где всё когда‑то начиналось. Я стоял и наблюдал, как пламя пожирает остатки, не моргая, не двигаясь. Всё было правильно и чисто. Мы уйдем отсюда, когда деревенские маглы сюда доберутся.

***

Я поднялся по склону обратно к дому, чувствуя, как жара костра постепенно сходит с кожи, оставляя после себя лишь сухой зуд и ощущение выжженной земли за спиной. У крыльца стояла Софи в тёмном платье, что спадало до самой земли, тщательно скрывая всё, что ещё недавно было столь вызывающе открыто. Волосы убраны назад, ни единой пряди на ветру. Поверх всего этого была мантия. Она смотрела не на меня, а в сторону тропы, туда, где дымился дом Гонтов. Оттуда тянуло пеплом и чем-то старым, уже не принадлежащим этому времени. Я не сразу подошёл ближе, задержался на мгновение в тени столетнего бука, чтобы взглянуть на неё, не выдав лишнего движения. Свет ударил в глаза с этим августовским солнцем нельзя было тягаться, оно резало взгляд, заставляя щуриться даже на самые знакомые детали. Я подошёл ближе, и она только тогда повернула голову, чуть опустив подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом. Между нами промелькнуло что-то неуловимое. Лицо её было чуть бледнее обычного, губы плотно сжаты, на щеках едва заметный румянец. — Ты придумал, куда мы пойдём после банка? — спросила она, не понижая голоса, как будто и не было ни сцены, ни дыма за спиной, ни того, что только что случилось между нами. Я вновь поймал себя на том, что не сразу могу смотреть на неё прямо, солнце било в глаза, и я щурился, стараясь сохранить маску спокойствия. — Это зависит от того, как ты будешь себя вести в банке, — ответил я, нарочито жёстко. Она чуть дернула уголком губ, и в этом жесте было что-то от прежней упрямой девчонки, что жила по своим законам и всегда знала, как выйти из-под удара, ухмылка была почти издевательской. — Знаю я, как надо себя вести, — сказала она, — Лучше думай, куда пойдём. Я молчал с минуту, слушая, как где-то далеко трещат остатки костра и как легкий ветер касается рукава её мантии.

Косая аллея, Лондон

16 августа 1952 года

От лица Тома Реддла

Из камина у начала Косой аллеи мы вышли почти одновременно, я первым, она следом, чуть задержавшись. Пахло пеплом, сыростью и чем-то приторно-домашним, как всегда в этом закоулке. Я скользнул взглядом по улице, отметил уже привычную суету: гоблины у входа в Гринготтс, пара авроров у газетного киоска, подростки, спорящие о мётлах. Софи остановилась рядом, не дотрагиваясь. Я повернулся на секунду в сторону лавки Розье, она знала, что мне туда. Паспорт, который я сунул ей ещё дома, она держала в руке, сжимая крепче, чем требовалось, она волновалась. Наш короткий обмен взглядами был почти хищным, она словно спрашивала, отпущу ли я поводья, а я давал понять, что всё под контролем. — Не задерживайся, — бросил я и пошёл к лавке.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

16 августа 1952 года

От лица Тома Реддла

Лавка Розье была одной из немногих точек, где сохранялся порядок и смысл. Старый фасад, тёмное стекло, латунная ручка, над дверью колокольчик, который за эти три недели уже узнавал меня по походке. Войдя, я услышал его серебряный перезвон. Розье поднял глаза на долю секунды, но тут же переключился на клиентку. Он стоял у прилавка, с той особенной, вежливо-расчётливой улыбкой, которая больше всего раздражает глупых покупателей. На этот раз он отпускал рыжей ведьме лет двадцати бутылёк «Просто блеск», к которому она относилась с почти суеверным трепетом. — Я пыталась справиться, но лосьон будто бы испорчен! — выпалила девушка, сжимая флакон обеими руками. Розье, не теряя самообладания, мельком глянул на меня и вновь на ведьму. Было ясно, что эта сцена — его будни, а не трагедия века. — Дело не в лосьоне, мисс Аббот, — произнёс он с мягкой усталостью, опускаясь на одну ноту ниже. — Ваши волосы и так достаточно гладкие и шелковистые, эффект «Просто блеска» проявляется хорошо на очень сложных, пористых волосах. Он не повысил голос, не изменил интонацию. Но в его «комплименте» звучала усталость, за которой проступала лёгкая ирония только для тех, кто умел её слышать. Официальная вежливость, натянутая на холодную расчетливость торговца, которому, откровенно говоря, было глубоко плевать на причёску мисс Аббот. — Правда? — переспросила рыжая, густо покраснев. В её глазах смешались надежда, стыд и простое женское упрямство не выглядеть глупо. Я между тем прошёл к витрине, где стояло кресло, и опустился в него, сцепив пальцы на колене. Я наблюдал за сценой, не вмешиваясь, но и не теряя нити происходящего. Опустил глаза, чтобы посмотреть на ногти, они были идеальны, рука привычно скользнула к пуговицам на манжете. Я поймал себя на мысли, что я просил Софи говорить, что любит меня. Требовал, выжимал эти слова, словно это должно было что-то изменить, оправдать, укрепить то, что уже нельзя было повернуть вспять. Я вытянул ноги, закрыл глаза, отпуская всё, что не имело значения, и провалился на пару мгновений в эту пустоту, где даже воспоминания звучали иначе. Когда дверь захлопнулась и колокольчик стих, Розье повернулся ко мне с вежливой полуулыбкой. — Том? — выдернул меня из раздумий голос Северина, когда рыжая уже скрылась на улице. Он не стал церемониться, сразу сел рядом, чуть ближе, чем обычно. — Ты изучил воду? — спросил я, не тратя время на вступления. Северин посмотрел на мои руки, затем задержался на лице. — Да, и такого я не видел никогда. Там смесь формалина и ещё довольно сложный состав. Я даже записки Фламеля разбирал и всё больше склоняюсь, что это некое ответвление от эликсира жизни, — сказал он, чуть склоняя голову. — Состав очень старый, но и очень изобретательный. Я кивнул. Египетская вода, что я добыл в пирамиде, действительно была сложной и противоречивой по составу, больше похожей на результат долгих опытов мага, который знал цену времени и цене ошибки. Мнение Розье для меня имело вес и именно поэтому я не перебивал, не спешил с выводами. — Я выяснил, что при уменьшении концентрации формула теряет свойства продления жизни, работая больше как сохранение тела в том виде, в котором оно попало в среду. Но тело всё равно будет распадаться, не сразу, но постепенно, — закончил Северин. Его голос стал чуть тише, он словно сам проверял логику сказанного на прочность. — Ты разбавлял водой? — уточнил я, чуть подаваясь вперёд. — Да, солёной и пресной. Солёная лучше держит эффект, возможно из-за катионов или из-за остаточного ритуального следа. Повторить схожий состав, я думаю, нереально. Слишком много переменных, — заключил он, и я отметил про себя, что это было не оправдание, а чистый научный факт. Я кивнул ещё раз. Мне этого было достаточно. Всё, что касалось инферналов в воде, теперь стало куда более предсказуемым. Облизал губу, скрестил руки на груди. — По поводу чернил я поговорил с одним французом. Мы сошлись на том, что всё, что сейчас создано по зачарованному письму — это верх творения. Лучше не найти. Нужно заколдовывать бумагу, а не тушь. Защита работает на материале, а не на инструменте, — спокойно сказал он. Я улыбнулся одними глазами, дневник, который едва не подвёл меня, теперь стоило запереть так, чтобы даже самые упорные не смогли повторить чужую ошибку. Софи показала мне, как легко можно перехитрить даже самые продуманные регламенты, если вовремя не учесть человеческий фактор. Северин закурил и выдохнул дым в сторону окна, словно напоминая, что всё самое важное в этой лавке происходит на границе молчания, а не в самом разговоре. Он медленно придвинулся ко мне ближе. За сигаретой в его пальцах скрывалась усталость, обида и нечто, что я сегодня бы уже не переварил. — Ты не представляешь, как я рад Мальсиберу, — произнёс он с коротким смешком, затушив сигарету о пепельницу на столе. — После всех этих месяцев с Малфоем я уже думал, что окончательно свихнусь. Он хорош в светской игре, но работы много, а вовлеченности нет. Я не стал сразу отвечать, за всё время, что я знал его, подобные откровения можно было пересчитать по пальцам одной руки, но каждый из них я помнил слишком хорошо. Я остался на месте, не двигаясь, и только взгляд скользнул по окну, где за мутным стеклом мерцал шумный поток волшебников между лавками. — У Бракса действительно много работы, — произнёс я, коротко кивнув. — А Мальсибер уже отошёл от семейных драм. — Всё потому что ты в Лондоне, Том, — внезапно бросил Северин, не пытаясь скрыть, насколько для него это важно, насколько сама эта мысль греет его больше, чем любая перспектива новых контрактов или выгодных связей. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной ток. Вся эта сцена, его слова, тяжелый воздух, запах зелий, тени на стенах, и в голове вспыхнули воспоминания о голосе Софи, её упрямом «я люблю тебя». Теперь эти слова, которые я слышал утром и с которыми боролся всю дорогу до лавки, откликнулись во мне иначе, словно кто-то чужой произнёс их с оттенком долгой и выстраданной тоски. Словно сама комната теперь на мгновение стала теснее. Я выдохнул, позволив себе секундную паузу, и поднялся, дав понять, что разговор для меня не столь интимен, чтобы его продолжать в этом ключе. Взялся за спинку кресла, перевёл взгляд на Северина, чтобы не осталось ни малейшего сомнения в моих намерениях. — Я не панацея, Северин, — сказал я сдержанно, почти без интонации. — Никогда не был для вас ни лекарством, ни знаменем. Каждый из нас отдельная система. Если кто-то хочет выбраться из болота, он должен искать выход сам. Я могу дать направление, могу намекнуть, но дорога, Северин, всегда твоя. Я просто вижу дальше, чем другие, потому что не отвлекаюсь на жалость. Я позволил себе секунду посмотреть на Северина чуть пристальнее. — Иногда, — добавил я тише, — выход — это умение остаться собой, даже когда вокруг одни тени. Ты умел это раньше. Значит, сможешь и теперь. Я вышел вон из лавки, не оборачиваясь, оставляя за собой холод, с которым неизбежно начали ассоциировать моё имя в этом городе.

Косая аллея, Лондон

16 августа 1952 года

От лица Тома Реддла

Я стоял под тенью вывески «Флориш и Блоттс», словно часть стены, сливающаяся с улицей. Косая в это время дня была полна гулких звуков, запаха пыли и чернил, вперемешку с жареными каштанами от ларьков напротив. Поток людей струился мимо, меня никто не замечал и это было удобно. Я откинул голову на холодный камень, чувствуя, как прохлада медленно стекает по затылку, и выдохнул. Три недели в Лондоне. Казалось, я наконец снова дышу воздухом, в котором есть структура, смысл, память. После двух лет, проведённых между странами, библиотеками и руинами, город вернул мне саму идею центра. Здесь я чувствовал себя не просто наблюдателем, а движущей силой. Воздух Лондона, с его сыростью и тревогой, возвращал ясность и напоминал, зачем всё это. К витрине лавки подбежали дети, тычущие пальцами в новенькие учебники по Заклинаниям. Вслед за ними спешила молодая семья: мать, старающаяся не потерять их в толпе, и мужчина с тяжёлым лицом. Я машинально отошёл в сторону, уступая дорогу. И как раз в этот момент дверь магазина распахнулась. На пороге появилась высокая девушка с тонким, слегка напряжённым лицом. Юфимия Прюэтт, теперь Поттер, с курса Северина, что в своё время отличалась упрямством и тем самым аристократическим самолюбием, которым Прюэтты кормили своих детей с пелёнок. Её шаг был быстрым, почти нервным, она, как и всегда, избегала толпы, предпочитая собственные мысли чужим словам. Следом за ней появился Флимонт Поттер, сутулый, нескладный, но уверенный в себе, с неловкой улыбкой на губах и огромной стопкой книг в руках. Он, кажется, даже не замечал, как чуть не уронил верхние тома «Магических свойств зелий» и «Истории английского магического права». Его нищета была почти как пословица, но теперь, после истории с лосьоном и его патентами, он был богаче, чем многие из тех, кто ещё вчера его презирал. Я задержал взгляд на паре, отметил детали, взгляды, жесты, ту невидимую границу между старыми обычаями и новой, почти наглой уверенностью, с которой они шли вперёд. Я смотрел им вслед, вспоминая, как легко меняются судьбы в этом городе, стоит только схватить удачу за хвост, забыв про гордость. Поттеры, конечно, не знали про настоящую цену перемен. Для них всё было игрой, случайностью, подарком. Для меня расчётом и войной. И тут, внезапно, как будто из воздуха, прямо передо мной возникли её глаза. Зелёные, открытые, почти свечение на фоне тусклого августовского дня. Софи стояла в той же мантии, что и утром, капюшон скрывал часть лица. Она держала под мышкой кожаный кошелёк, а в руке сжимала паспорт. — Готово, — тихо, но отчётливо произнесла она, выдохнув сквозь зубы, будто скидывала тяжесть с плеч. Она остановилась рядом, не дотрагиваясь до меня, но и не отходя на безопасное расстояние. Плечи напряжены, пальцы белеют на паспорте. Я изучал её несколько секунд, отмечая по миллиметру каждую перемену. В её движениях не осталось растерянности, которой было так много три года назад. Теперь это взрослый, дисциплинированный человек, что-то выстоявший и научившийся делать шаги в одиночку. Но упрямство не ушло, я вижу его даже в том, как она сжимает губы. — Всё прошло гладко? — спросил я, не убирая руки из кармана. — Да, — коротко, сдержанно. — Счёт закрыт. Деньги у меня. Я кивнул. Из лавки вышли двое мальчишек, рассмеялись, не заметив ни меня, ни её, и затерялись в толпе. Мы остались стоять в тени, почти наедине среди этого постоянного движения, и Лондон в эти секунды свёлся к точке между нами. — Тогда не будем здесь задерживаться, — сказал я, не понижая голоса. — Идём, — коротко бросил я и шагнул в поток людей, зная, что она уже никогда не потеряется за моей спиной.