Часть 2

Глава 2 — Горький вкус живых Ночь опустилась над столицей, как саван. Дворец, где ещё утром звучала музыка и тосты, теперь казался гробницей. Ни одного звука, кроме тихого шороха шагов слуг и скрежета замков — всё было закрыто. Заблокировано. Даже воздух. Калисто шёл по коридору, неся её на руках. Пенелопа была лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто жизнь уже покинула её тело, но осталась в коже. Глаза закрыты, губы бледны. Веки дрожат. Она не говорила ни слова с тех пор, как он вырвал у неё кубок. — Ты жива, — повторял он про себя. — Ты не умерла. Ты не умерла. Но внутри всё кричало: «А если… уже поздно?» Он не знал, что именно было в яде. Он не знал, коснулись ли капли её губ. Но он знал, что страх — живой. Он жил в нём, сжимая сердце, как кандалы. Он был принцем, обученным сражаться. Но с этим — с тем, что сейчас лежало у него на руках — он не умел обращаться. Это была не битва. Это было прощение. Пенелопа пришла в себя в тишине. Комната — чужая. Занавеси из чёрного бархата. Огромная кровать. Пламя в камине. Запах мяты и лекарств. Она лежала на подушках, как кукла, брошенная после игры. Лёгкая тяжесть на груди, будто мир всё ещё давит на неё. Губы — сухие. Руки — не слушаются. Но она жива. — Почему? Она не чувствовала паники. Только пустоту. Как после попытки броситься в бездну — и понять, что кто‑то схватил тебя за руку в самый последний миг. Но ты уже попрощалась. Ты уже умерла — хоть и дышишь. — Ты очнулась, — голос — рядом. Калисто. Он сидел в кресле у кровати. Спина прямая, лицо — невыносимо уставшее. Он держал в руке её браслет — тонкий, серебряный, с выщербленной гравировкой. Она не ответила. — Я испугался, — сказал он тихо. — Я… впервые испугался по‑настоящему. Не за страну. Не за корону. За тебя. Она повернула голову, встретилась с его взглядом. И в нём — ничего королевского. Только боль. Человеческая. Настоящая. — Почему ты спас меня? — спросила она. Он встал. Подошёл ближе. Опустился на колени у кровати — как будто искупал вину. — Потому что ты не вещь. Не пешка. Не маршрут из игры. — Потому что ты — Пенелопа. Живая. Сильная. Сломанная. И настоящая. Тишина между ними была громче крика. — Я не знаю, как жить, — прошептала она. — Я не знаю, как… быть. Все эти взгляды, все слова, все… петли. В каждой — я умираю. И ты… всегда молчал. Он вздрогнул. Как будто её слова били по нему, как удары. — Я молчал, — кивнул он. — Потому что не знал, как говорить. Потому что ты была огнём, в который нельзя входить. А я… боялся обжечься. — А теперь? Он поднял глаза. — Теперь я готов сгореть. Она впервые улыбнулась. Слабо. Почти невидимо. Но это была не улыбка выжившей — это была улыбка человека, который ещё не сдался. — Тогда останься, — сказала она. И он остался. Он не тронул её. Не обнял. Только сел рядом и положил руку на край одеяла — не прикасаясь, просто чтобы она знала: он здесь. Он рядом. И ночь прошла — не в словах. А в тишине, где два сердца пытались вновь научиться биться в ритме жизни.