Часть 1

Этот сидит рядом. Недавно сидел рядом. Скоро — тоже. Каждый раз, когда он едва раздирает веки — этот сидит рядом. Ледяная ладонь такой же раз каждый охлаждает голову; он мало различает и практически ничего не осознаёт — и гораздо позже понимает, почему остался в живых. — Нужно как-то тебя называть. Нужно дать тебе имя, — хрипит он, поднимаясь, полностью опираясь на ледяную ладонь этого единственной рукою; этот еле, чуть различимо ведёт его единственной своей, когда наконец могут они плестись дальше, огибая обильные громадные развалины. — И мне тоже. Он проснулся от затяжной, ноющей боли. Место недалеко пустовало — братец ожидаемо встал сильно раньше. Если вообще спал. Колотило. Он бесцельно всматривался в пустой пол две-три минуты, прежде чем обнаружить это. — Какая дрянная репликация, — перекосило её лицо. Рука жгла холодным металлом. Он намеренно надавил частью, являющейся ладонью, на лоб. Братец сидел у радиоприёмника — безрезультатно мучил его — от необходимости выжать что-то. Даже купленную передачу. Даже уменьшившее количество жертв втрое официальное объявление. Что-то. — Никаких изменений, — криво усмехнулся он, и братец только вскользь глянул на его вошедший силуэт. — Этому следует выжечь глаза, — доносилось отчего-то заглушённо при маленьком совсем расстоянии. Висок дробило уже ржавой, паршивой болью. Он старался распрямить витые волосы — братец неплохо его подстриг. К его — а, может, и их общему, — удивлению, у братца нормально выходило стричь. Как и в целом обращаться со всем, что отсекает. И колет, взрывает, распарывает или крошит. Отвратительно. Страшно. Лучше бы меня затошнило. Карло помнил, что до катастрофы считался ими — кто бы они ни были и как с ним ни оказались, — крайне прямолинейным, поэтому про себя на этот счёт высказывался кратко: всё остальное у братца выходило просто из всяких ворот отвратно. На границе с «непереносимо». Для справедливости, братец подстриг его лучше, чем наоборот. Если развить эту мысль — можно попробовать научить его обращаться с ножницами в декоративных целях. Имелось бы ещё, кого и как, кроме Карло, стричь. Пока он научил его обращаться с радиоприёмником. Настолько слабо, как сам знал. Он почти ничего не знал; и с трудом вспоминал, со скрежетом, грохотом и треском, с судорожным лязгом — любые, самые минимальные подробности о том, что — и как — было до катастрофы. Нет — это не катастрофа. Это… Ряд катастроф? Триада? Целая череда? Было их больше, чем шесть-восемь?.. Карло скривился и резко потянул неаккуратно повисшую чёлку. В этот раз выходить — его очередь. Он знал, что снаружи был снег — а когда не шёл, температура не прекращала стремительно понижаться. Теперь радиоприёмник у братца прекратил шинковать мозги омерзительным шумом — Карло сдавленно зашипел, всматриваясь в мрачное своё тяжёлое выражение. То, что они сейчас услышат, не придётся новым — или хотя бы не предугаданным. Хоть что-нибудь знать приходилось. Это лупит по голове. Сильно. — Твою мать… Он поднимает руку и зажимает рот. В голове тарабанит — так же. Сирена визжит, визжит — истерично, надрывно и вымученно; скоро и замолкнет. И он не может рассудить, что хуже. Этот, с ним рядом — отличается от него немногим больше, чем практически ничем; после сходства заканчиваются. У этого под грудью и во лбу не лупасит. — Ты, — начинает он и тут же затыкает себя; если бы ещё стошнило. Авария? Крах в обеспечении герметичности? Не помнит, не помнит; красный, красный режет ему глаза, он различает только темень и красный блеск — и ему становится всё больше тошно, тошно, дурно, настолько… Он его вообще понимает? Этот — пальцы стискивает на его предплечье. Хватка алмазная. Пальцы неестественно — искусственно холодные. И сжимает обломок каркаса оставшегося позади покорёженного сооружения. — …активное распространение новых вариаций изначального заражения, поиск эффективных мер противодействия которому до сих пор не представляется осуществимым, охватило… число жертв приближается к… тысячам человек… Сжимает — он. — Сука, — и старается удержаться хоть сколько-нибудь прямо. Красный, красный — ему поперёк горла стоит красный; у этого, кажется, ладони — красные. Не знает. Не видно. Красный истерично мечется вокруг него — и он волочет этого и старается, по-настоящему старается самому не начать метаться в красном. Не видно. Глаза мокрые. Он открывает рот: изо рта — мокро. У этого — мокрая голова, и он ощущает, как пропитывается на плече ткань этой густой, вязкой дрянью, когда голова бредово стукается в него. Он плюётся. Тягучая, тёмная. Не красная. Густая, не красная — заливает ему глаза. — Блять, — тошнит его, и тягучая дрянь выливается изо рта и шлёпается на разворошённые арматурины; и омерзительно, паршиво остывает у этого ближе к боку — и он ощущает, какой холодной становится эта едва перетекающая сама по себе дрянь, от рассечений и ударов выплёскивающаяся крупными брызгами. И тело этого на себе сжимает сильней. — …предпосылок обострения пограничного конфликта, — в мутном, поплывшем отражении Карло видел, как непрерывно вглядывается братец в старющий уродливый динамик, — …заявили, что эти действия обязаны быть охарактеризовали как, цитирую: «Подавление источников потенциальной угрозы», конец цитаты… Пальцы стискивает — на своём предплечье. Влетал в поверхность — с размаха, до боли, пытаясь избавиться; даже сломать его; ему заволакивает глаза — лазурью, этой блядской лазурью; и блядская лазурь — лезет, лезет в… Мозг?.. — Отруби мне её. Этот смотрит бесцельно и пусто — кажется так; но — не делает, и он понимает, что хоть что-то говорить смысл есть. — У тебя имеются варианты получше? — этот не беспокоится — не боится; не поднимает брови; зачем ему брови? — У тебя имеются хоть какие-либо ещё варианты? А?! Не боится. Не реагирует — совсем. Он ощущает, как от пола в подошвы отдаёт. Стройной, выверенной, чёткой поступью. Очень тяжёлый шаг. Он понимает запоздало, и это прошивает ему затылок. Маршевый. — Хочешь, чтобы мы здесь загнулись?! — он ударяет заражённой и отравленной рукою и стягивает хомут; как может дёргающейся кистью — ходящей ходуном; не выходит унять дрожь. — После, мать твою, всего?! Так какого дьявола ты вытворяешь?! Ты умеешь их отсекать, ты сможешь мне её отсечь, какого чёрта ты просто стоишь и ждёшь, пока нас здесь сметёт и перемелет?! Руби её! РУБИ МНЕ РУКУ!!! Этот глядит прямо. И поднимает руку свою. Он жмурит веки. Бешеный, бешеный страх. — …официально и всеобще объявил, что наш город принимает в нарастающем конфликте сторону Коалиции и предпримет всё необходимое для того, чтобы дать отпор агрессору и обеспечить безопа… Маршевая грузная поступь сотрясает землю и трезвонит по вискам. А потом нервную систему ему дробит. Приёмник заревел и заглох. Братец отодвинул его с долгим звуком. — Уроды, — выплюнул Карло, и голос его пришёлся теперь единственным источником шума. — Всё никак не уймутся. Шестнадцать лет — не особо большой возраст. По крайней мере, говорил это мальчишка в ограниченном секторе, когда ему было столько. И самому Карло… Сколько? Лет… Девять?.. Не помнил. И мальчишку совсем не помнил. Кажется, он увлекался пьесами и хотел ставить трагедии. С одинаковым успехом он мог любить резьбу из дерева — когда и если дерево ещё было, — или сортировку карточек по оттенкам и полутонам. Карло не мог вспомнить. Шестнадцать лет — абсолютно никакой возраст. Это говорил их с братцем бывалый — побывалый — оппонент. А сколько… Ему самому было лет? Кто это? Это женщина, или они так и не выяснили — даже после того, сколько чёрной, маслянистой жижи хлестало через пробитую черепушку?.. Карло огрел себя по щеке вдоль рваного рубца. Братец неотрывно вглядывался в него — со своим рубцом через нос; не приходилось неожиданным тоже. В основном таким и занимались. Собрался быстро. Снаружи стужа брала в кольцо. Уже плохо, если представить, как теперь придётся торговаться. Карло не любил торговаться — терпеть не мог пересекаться с кем-либо там. С кем-либо из них. Отец часто говорил, что характер у Карло, как он выражался, «скверный». Карло всегда говорил, что отец — последняя сволочь, и по такому уже лет двадцать пять центральная площадь с эшафотом скучает. — Старая паскуда, — в никуда выговорил он перед тем, как ухватить заранее собираемые — не разбираемые обратно вещи. Режущие — особо. — Удачи, Карло, — тихо и медленно, с заметным разделением выговаривая оба слова, произнёс братец ему вслед. Висок дробило такой паршивой мазутной болью. Карло на несколько секунд остановился совсем у выхода с протянутой вперёд металлической рукой. — «Удачи» — это не наше, Пино, — ответил он и после третьей двери вышел в длинный тёмный коридор. Затворы за его спиной закрылись с такими же скрежетом и лязгом.