Часть 4

А если бы вдруг губами, сведенными злобой,

сын сказал мне то, что родителям я сказала:

«Вы живете в печали, — так зачем же вы оба

родили меня, чтоб такой же, как вы, я стала?»

Сделанный через полторы недели тест показывает — я беременна. Подтянув лёгкое одеяло до самого носа, лежу в кровати, не желая вставать, даже чтобы справить естественные нужды. Пробовала читать, но слова расплываются, размазываются по страницам, не складываясь в связный текст. Я перебираю рукописи, излагающие мои сокровенные замыслы, и больше не вижу в них изящества, красоты мысли — лишь отражение увечной личности, слепки моей болезни на исписанных корявым почерком листах. Последнее и единственное свидетельство того, что я была — какой бы то ни было — личностью, а не именем-матчеством-фамилией в генеалогическом древе рода Даррайн. Мой кузен прибывает на четвёртый день и с тех пор старательно избегает меня, что меня более чем устраивает. Я последовательно отказываюсь от завтрака и от обеда. Зервельд стучится о деревянный косяк, не получает разрешения, но всё же входит и присаживается на стул у изголовья моей постели. — Госпожа Даррайн, простите за беспокойство. Вы не спите? Я отворачиваюсь от неё. — Расскажите, как вы себя чувствуете? — произносит Зервельд всё тем же приторно-вежливым тоном. — Беременность не должна вызывать каких-либо ощущений, поэтому, если вы испытываете сильное недомогание, головную боль, тошноту, боли в животе или другие симптомы, — немедленно сообщите мне. Трясу головой и глубже зарываюсь лицом в подушки. — Я также хотела бы уведомить вас. Мы с сестрой Наньерэ посовещались по поводу вашего состояния и пришли к выводу, что воспрещать вам принимать противосудорожные было поспешным и необдуманным решением. Я чуть поворачиваю голову и кошусь на неё, вопросительно сощурившись. — Мы хотим предложить вам другой препарат. Он обладает более мягким действием и не окажет существенного влияния на ваших детей. Что скажете? — Что за препарат? С каждым эпилептическим припадком число клеток моего головного мозга сокращается, мой мозг испещрен рубцами — но мне хватает ума понять, что эффективного противосудорожного средства, которое бы не имело тератогенного действия, попросту не существует. — Новая разработка Общества Босоногой Тильдэ. Сестра Наньерэ расскажет вам более подробно, как-никак, это детище её коллег. Так что... может быть, пообедаете? — Не хочу. Дайте мне лекарство. Запах принесённой мне таблетки кажется на удивление знакомым, и когда я раскусываю её, мне всё становится ясно. Валерьянка. — Благодарю вас, сударыня, — отвечаю я, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Я очень ценю вашу заботу. Меня не изумляет и не возмущает её гнусный обман, я только разочарована, что Наньерэ согласилась принять в нём участие. От ужина я тоже отказываюсь. Вечером Наньерэ приходит ко мне, садится на край кровати, ласково шепчет: «Кайдэ Ингераник», — а когда я не отвечаю, отворачивает одеяло и проводит рукой по моим волосам. — Вам не кажется, что объявлять голодовку, будучи беременной, весьма инфантильно? — Мои дети и так отнимут и выжрут всё, что им надо, из моего тела — кальций из костей, железо из крови, белки из мышц, витамины из печени. Я превращусь — уже превращаюсь — в пустую, выеденную изнутри оболочку, но кого и когда это вообще волновало? Здоровье внуков Ингерэ Даррайн во много крат важнее моей жизни, так ведь, милая Нэнэ? — Поверьте, коконы отнимут у вас совсем незначительное количество питательных веществ и минералов, и ваше тело с лёгкостью восстановится после родов, — примирительно произносит Наньерэ, точно разговаривая с несмышлёным ребёнком. — А потом всё будет как раньше. Вам осталось ждать свободы чуть более недели, дорогая. — О нет, вы ошибаетесь. Этот кошмар никогда не закончится. Я больше никогда не буду свободна. — Что вы имеете в виду? Я сажусь в постели и смотрю прямо ей в лицо. — Я больше не человек, Нэнэ. Взгляните на меня. Кого вы видите? Я — больной орган, сломанный остов живого механизма, бесполезный кусок мяса. Деталь с брачком — и ничего больше. И, как и всякий брак, меня надо отсеять и ликвидировать. А на смену мне из моего же чрева выйдут мои отродья — новые добротные детальки для механизма под названием Морхенская империя. Когда я перестала быть человеком? Тогда, когда забеременела? Тогда, когда у меня диагностировали эпилепсию? Или я уже была просто безликой и бесчувственной частью механизма с самого рождения? — Дитя моё, — Наньерэ берёт мои ладони в свои, узкие и немного морщинистые под шёлком перчаток, но тёплые, — ваши дети не приказывали и не просили рожать их, и до самого конца вашей и их жизни они останутся раболепно покорны вам как своей родительнице. Вы сможете стребовать с них за каждую молекулу железа и кальция, которая пошла на формирование их тел. Но это не они отобрали у вас всё, и не на них вам следует направлять свой гнев. От её слов мне становится ещё горше; злость не утихает, а разгорается сильнее, увеличивается, пускает метастазы во все слои и подслои сознания. Руки Наньерэ затянуты в перчатки, как и подобает служительнице Богини, но она снимает одну перчатку и дотрагивается сухими обнажёнными пальцами до моей щеки. — Владычица Ингерэ велела выпороть прислугу, в особенности Тейреше Рекарт, ведь она отвечает головой за ваше здоровье. Кайдэ Ингераник... Кай, дорогая, прошу вас, поешьте. Я коротким движением глажу её запястье, а после перехватываю его и отвожу, не позволяя больше прикасаться к себе. Выпороть Тейреше — одну из самых дорогих мне людей... Я знаю, на кого направлю свой гнев. — Я ненавижу её, — глухо роняю. — Однажды я забью её насмерть. Сломаю каждую косточку, отобью каждый орган, так что её туша вся набухнет и будет сочиться кровью. Сломаю позвоночник, растопчу лицо. А потом… потом, Нэнэ, я дам ей надежду на жизнь, на спасение, на прощение — и брошу умирать в луже крови и дерьма. Нэнэ, я буду слушать её крики и смеяться... — Вы не должны так говорить, — Наньерэ предупреждающе качает головой. — Нет греха страшнее, чем матереубийство. Женщина, дарующая жизнь, уподобляется Богине, породившей мир. Ненавидеть своих детей грешно, но ненависть дочери к матери попирает саму основу нашего общества — основу кардианской веры. Пренебрегая дочерней почтительностью, вы бросаете вызов Богине, Святой Матери. — А разве Святая Мать не пренебрегала мною множество раз? Я часы напролёт молилась ей, я молила о прощении, об исцелении... Я молила её о том, чтобы моя мамочка полюбила меня! — я вскакиваю с постели, отталкиваю вскинувшуюся Наньерэ и подхожу к окну. Прислоняюсь лбом к тёплой прозрачной полимерной пластине, чтобы Наньерэ не увидела моих слёз. Впрочем, она и так догадывается, что я плачу. — Говорят, что убогие угодны Богине, почему же тогда в моей жизни не было ничего, кроме безответной мольбы, стыда и побоев? Слышу тихие шаги — вкрадчиво и мягко, почти беззвучно ступая, Наньерэ встаёт за моей спиной; я вижу её отражение в оконной пластине. — О Кайдэ, — произносит она, и её лицо болезненно искажается. — Богиня, благослови и направь вас... — Если вы собираетесь предложить помолиться вместе... — Я собираюсь предложить вам поесть. Под строгим надзором Наньерэ я механически съедаю всё, что подают мне слуги, не чувствуя никакого вкуса. — Кстати, дорогая, как вам новое лекарство? — спрашивает она перед тем, как удалиться. — Пока рано говорить, такого рода препараты не действуют быстро, — произношу я с едва уловимой иронией. — Но сердечно благодарю вас, милая Нэнэ, что вы заботитесь не только о моих распроклятых чёртовых выблядках, забери их нечистая, а и обо мне. Когда двери за Наньерэ и слугами плотно смыкаются, я проскальзываю в личную ванную комнату, склоняюсь над унитазом, вставляю два пальца в рот и блюю до тех пор, пока моя голова не начинает раскалываться от боли. Дотащившись до постели, я падаю ничком, и меня накрывает очередной эпилептический припадок. ***

<div align="right"><i>У нее все повадки хозяйки: поддавшись минуте,

Разбивает цветочные вазы и льды, как старье,

Не пытайся разжалобить иль отказать ей в приюте, –

Нет, придется впустить ее!</div></i>

Я долго прихожу в себя после ночного припадка. С утра меня осматривает Наньерэ, а Тейреше что ни час заходит ко мне и осторожно тормошит, проверяя моё состояние. Я ловлю её за руки и умоляю принести мне хотя бы аспирин от головной боли, но она лишь вздыхает и с сожалением качает головой. Я беременна. Мне нельзя. Отразится на детках. Ближе к обеду в меня снова насильно впихивают еду — кормят меня теперь за троих, и, естественно, бóльшая часть еды снова оказывается в унитазе. Оставшись одна, я подхожу к зеркалу и оглядываю себя: какая же я жирная, какая уродливая: с оплывшим, свиным, похожим на маску лицом, с конвульсивно подёргивающейся головой... Выпяченный живот почти не заметен, если не знать, куда смотреть. Господин Лартанин был прав — я просто отвратительна. Внезапно моё отражение странным образом меняется — худеет, благородно выпрямляет спину, с аристократически-бледной сиреневой кожи сходят прыщи, в пустых рыбьих глазах загорается искра ума, и взгляд становится пронзительным и притягательным. Отражение с невероятной харизмой ухмыляется и развязно подмигивает мне, а после снимает с шеи пречистое лоно и отбрасывает; священный кардианский символ ударяется о стену и падает рядом с письменным столом. Я в ужасе кричу, отшатываюсь, путаюсь в собственных конечностях и валюсь на пол, пребольно стукнувшись копчиком и ободрав локти; пытаюсь отползти спиной вперёд, а моё ожившее отражение пристально наблюдает за мной, чуть склонив голову, губы его шевелятся, точно оно хочет что-то сказать, но зеркальная гладь не пропускает ни звука. Я раскрываю рот, чтобы воззвать к Богине и прочесть защитную молитву, складываю непослушные, точно ватные пальцы в пречистое лоно, но… я по-прежнему нема, безъязыка и безголоса. «Во имя Святой Матери, Всеблагой и Всемилостивой!» — отчаянным усилием я подымаюсь, хватаю первое, что попадается под руку — изысканную деревянную подставку для чашек, и швыряю её в зеркало. По зеркальной поверхности во все стороны протягиваются трещины, и блистательную аристократку в нём снова замещает жалкая уродливая эпилептичка. Что это было? Галлюцинация? Очередной припадок, абсанс? Без лечения количество малых припадков может достигать десятка в сутки... Но почему я не потеряла сознание? Оно даже не помутнело… Почему я сознаю себя со всей чёткостью? Бессознательно я нащупываю пречистое лоно под одеждой и понимаю, что символа на мне нет. Золотая подвеска на тонкой цепочке лежит там, куда её бросило отражение, — рядом с письменным столом. Я делаю несколько судорожных вдохов-выдохов, растираю лицо и вешаю пречистое лоно обратно на шею. «...часто происходит так, что скрыто протекающие психические болезни манифестируют вскоре после родов, а имеющиеся болезни обостряются...» Я чувствую, как корёжатся и гибнут нейроны моего мозга, порция за порцией выпуская коктейль из нейротрансмиттеров в синаптические щели, чтобы заставить меня против воли полюбить ненавистных выродков. Чувствую, как моё слабое, жалкое сознание, сконструированное противосудорожными препаратами и отполированное атарактиками и ноотропами, распадается, превращаясь в зловонную кашицу из тугих, поверхностных мыслей. Я схожу с ума. Мне больше некому довериться, не на кого надеяться. Все, кого я любила и кем дорожила, оказались заодно с моей мучительницей. Моя Богиня, вместо того чтобы дать мне надежду и провести меня сквозь мрак и отчаянье, отвергла меня. Моя жизнь не стоит и ломаного гроша, моя душа — дешевле грязи, я — лёд, хрустящий под чужими ногами... Я зову слугу и приказываю набрать мне горячую ванну. Отпускаю его и велю не беспокоить. Взяв с собой ленту и остро заточенный перочинный ножик с инкрустированной самоцветами рукояткой, я запираю двери ванной — и с помощью ключ-карты, и с помощью засовов. Обычно я никогда не закрывалась на засов: этого нельзя делать на случай, если в ванной комнате у меня случится приступ, — раньше Тейреше или мой горничный даже заходили вместе со мной и помогали мне мыться. Сбросив одежду, я забираюсь в приятно горячую воду, пахнущую моей любимой солью для ванн, затягиваю на нижней трети плеча ленту и слежу за тем, как на бледно-сиреневом предплечье набухают чёрные жгуты вен. Сделать первый порез тяжелее всего. Боль пронзает руку, так что я едва не выпускаю из пальцев нож. На коже проступают несколько капель крови, но, увы, этого недостаточно, чтобы умереть. И я снова режу себя, и снова, и снова — до тех пор, пока тёмно-вишнёвая кровь не начинает струйкой стекать по руке и окрашивать ароматную воду в красный. Меня мутит, и голова кружится то ли от вида вспоротого мяса, то ли от того, что в ванной комнате слишком жарко. Всё, что останется от меня, — жирная туша, которая скоро сгниёт, и мои стихи и рассказы, мой опус магнум, бесполезная трата бумаги и чернил. Вся моя жизнь — бесполезная трата... Кайдэ из рода Даррайн, несчастное дитя. Собственное тело предало тебя, и твой разум отныне туп, глух и затуманен. Собственная Мать вместо безоговорочной любви возненавидела и презрела тебя. То, что принадлежало тебе по праву рождения, у тебя отобрано. Жизнь во всей её полноте у тебя отобрана. Кто... вы? Голос в моей голове? Мороки... Я что, окончательно сошла с ума? Или я умерла? Я ныне — лишь тихий голос, пробивающийся сквозь пелену забвения к отчаянной, мятущейся душе. Внемли мне, Кайдэ из рода Даррайн! Я — та, кто раскрывает объятия для всех сирых и обездоленных, больных и убогих. Я — та, к кому обращаются те несчастные, кого отвергла Иблитэ. Жестокая Иблитэ, которую вы зовёте своей Матерью и Богиней. Я — справедливость для мстительницы, я — хлеб для голодной, я — вино для жаждущей, я — исцеление для страждущей. Чрево Иблитэ полнится чадами, но Её сердце холодно, как зимняя ночь. Моё лоно бесплодно, но моя грудь разрывается от любви. Моё имя давно забыто, потеряно и засыпано пылью времён, как и имя Богини. Мои верные последовательницы, чьи лона я наполнила своим дыханием, зовут меня Любящей Мачехой. Служительницы Жестокой Богини именуют меня Матерью Уродов, Греховной Утробой. Мать Уродов... Сама Нечистая, покровительница тьмы и греха. Ангелица Зуррэ, которая некогда бросила вызов самой Богине — и пала... Ты знаешь, как меня зовут? Древний трактат... старинный, мало кем читанный апокрифический текст в нашей семейной библиотеке... Я читала... Ты, верно, хочешь дождаться, пока жизнь по капле не выйдет из меня, и забрать мою душу? Что ж, милости прошу — я больше не ищу утешения в лживых обещаниях о рае, пусть холод и пламя ада станут моим последним пристанищем. Нет, заблудшее чадо. Твоё время ещё не настало. Я хочу предложить тебе исцеление. В моих силах избавить тебя от чёрной болезни — если ты позволишь Любящей Мачехе принять тебя в свои объятия. Исцеление? И какова цена? Я не прошу платы, но Жестокая Иблитэ заперла меня на Теневых Тропах, изнанке мира, лишив возможности наполнять своим дыханием земную юдоль. Освободи своё сердце, отрекись от Богини и прими моё благословение — тогда я смогу исцелить тебя. Отречься от Богини... Ритуальное матереубийство. Такова цена свободы. Громкий стук вырывает меня из густого, душного забытья. — Юная госпожа! Юная госпожа! Моя рука онемела, и, несмотря на то, что близится середина лета, а ванна наполнена горячей водой, мне отчего-то холодно. Я опускаю взгляд — вода приобрела глубокий красный оттенок. — Тэш, она не открывает, заперлась изнутри... — Твою налево, зовите магов! — А если у госпожи случился приступ, и она ударилась головой или захлебнулась... — Тогда, блядь, зови врачей! За дверью слышится шум — это, должно быть, подоспели маги-монахини монастыря Скорбной Шейле, элитная охрана нашей семьи. Шаги, возгласы… Мне уже трудно двигаться, но я, собравшись с силами, всё-таки перекидываю тело через бортик ванной и вываливаюсь на пол, потом ползу к двери, оставляя мокрую дорожку из воды и крови, и изо всех сил пытаюсь блокировать раздвигающиеся створки. Безуспешно! Деревянные засовы трещат, гниют на глазах и лопаются пополам, и я беспомощно выпадаю в открывающийся проём. Ко мне кидаются сразу несколько человек, отталкивая друг друга. — Юная госпожа! Проклятье... — Пропустите! Дайте же пройти! Я окончательно теряю всякое представление о том, что творится вокруг меня. Чувствую, как чьи-то руки переворачивают меня на спину, кто-то зачем-то повязывает тонкую ниточку на правом запястье. Скосив взгляд, понимаю — это не ниточка, это крепко затянутый медицинский жгут, которого я почему-то почти не чувствую. — Готовьте операционную! — Что с ней? — глухо, как будто из-под земли, до меня доносится голос Зервельд. — Ей поплохело в ванной? — Вскрылась, — констатирует кто-то, склонившаяся надо мной. — Попытка суицида. Рана неглубокая, но надо зашивать. Давайте её поскорее на носилки. Голос вроде знакомый… Ах да, конечно. Докторша Ордест, хирургиня из штата врачей, постоянно обслуживающих нашу семью. — Везём в Чёску, или справитесь здесь? — Попробую здесь, по крайней мере ПХО и противошоковую терапию, а там посмотрим. Готовьте эпинефрин. Я не сразу осознаю, что поверхность, на которой я лежу, двигается вместе со мной, — как я могла упустить момент, когда меня переложили на носилки? — Ордест, ей нельзя! — вопит где-то рядом Зервельд. —Эпинефрин повысит тонус матки, госпожа потеряет детей! Если из-за вас это случится… — Если я его не введу, то потеряю пациентку! Я закрываю глаза и отмежёвываюсь от действительности. Когда я раскрываю их снова, то обнаруживаю, что уже лежу на операционном столе в специально оборудованном помещении — пристройке к усадьбе Солнечная Поляна. Моя рука отведена от тела под прямым углом и обложена салфетками, но мне видно несколько порезов — очищенные от крови, они вовсе не выглядят угрожающими. Подошедшая хирургиня и медбратья закрывают обзор, и я опять погружаюсь в беспамятство. Я прихожу в сознание и пробую сесть, однако чья-то рука мягко, но настойчиво заставляет меня снова лечь, опуская мою голову на подушку. Вокруг непривычно темно — я не сразу узнаю свою спальню и чёрный силуэт рядом с кроватью, потом один из светильников-гнилушек сам по себе разгорается ярче, и тогда мне удаётся разглядеть Наньерэ, дежурящую у моей постели. От моей левой — здоровой — руки тянется гибкая трубка и присоединяется к перевёрнутому флакону на высокой подставке. Капельница. — Осторожно, — вполголоса говорит Наньерэ, — не выдерните случайно иглу. — Нэнэ, вы здесь... — я перевожу взгляд на правую руку. Предплечье туго перетягивает бинтовая повязка. — Что, уже ночь? — Половина одиннадцатого вечера. Потерпите немного, раствор в капельнице скоро закончится. — Дайте воды... Наньерэ берёт с тумбочки стакан с водой, подносит к моим губам и подкладывает ладонь мне под затылок, приподнимая голову, чтобы я не поперхнулась. — Нэнэ... Милая Нэнэ, скажите мне... — Да? — Мои дети... — С ними всё в порядке, — отвечает Наньерэ. — Они могли погибнуть из-за гипоксии в результате шока или из-за врачебных мероприятий, но Зервельд считает, что всё обошлось. Мы вовремя успели вас вытащить. Я вновь становлюсь безучастной ко всему. Наньерэ прикладывает ладонь к моему лбу. Ладонь у неё прохладная и обманчиво приятная. — Кайдэ, дитя моё, как вы? — Надо было лезть в петлю. — Неужели вы считаете, что ваши беды стоят того, чтобы умереть? — Да. — Эпилепсия поддаётся контролю, а наука продолжает развиваться. Со временем вы, скорее всего, сможете вылечиться — если будете жить. — До сих пор никто не смогла меня вылечить. Даже вы. — Я и не смогу, если вы не будете доверять мне как врачу. — И как же я теперь могу вам доверять — после всего? Вы вошли в сговор с Зервельд и давали мне валерьянку под видом противосудорожного! Наньерэ покаянно вздыхает. Может, она и правда раскаивается. — Простите меня, Кайдэ. Я... Мы обе не знали, как вас успокоить. Я очень хочу вам помочь, и, видит Богиня, делаю всё, что в моих силах... Я облизываю сухие губы. — Дайте мне ещё воды, пожалуйста. Допиваю то, что осталось в стакане. — Нэнэ, будьте со мной честны. Неужели в мире нет такого лекарства, такого заклятия, которое бы смогло избавить меня от эпилепсии раз и навсегда? — Раз и навсегда, Кайдэ... в этом мире — нет. — Богиня не смогла — или не захотела исцелить меня, — шепчу, подаваясь вперёд. — А Мать Уродов, Нэнэ? Она — сможет? Я знаю, Общество Босоногой Тильдэ стало приютом для раскаявшихся ведьм и расстриженных монахинь. Пожалуйста, Нэнэ, ответьте мне, только честно — как на духу. Если я совершу ритуал отречения и убью свою мать, если я стану ведьмой-зуррепоклонницей — я стану здоровой, Нэнэ? — Да, — тихо говорит Наньерэ. — Матери Уродов это под силу. Она может дать вам не только здоровье, но и великую магическую силу, писательский талант, может заставить мужчин страстно желать вас. Но взамен вам придётся отдать ей больше, чем кровь святой родительницы, — вы должны будете вверить Тёмной Матери свою душу. С того момента, как нечестивый ритуал будет завершён, Богиня навсегда отвернётся от вас, путь в рай вам будет заказан, а инквизиторши из Конгрегации Доктрины Веры объявят на вас самую беспощадную охоту из возможных. И, если вы попадёте в их когти, участь ваша будет незавидной. — Богиня уже отвернулась от меня. Она отвернулась от меня сразу, как только я родилась, а может быть, и до моего рождения. Я не боюсь тьмы, я не боюсь пыток и преследований... — я осекаюсь, зачарованная её взглядом. — Нэнэ, скажите, вы... вы были ведьмой? Она коротко усмехается: — Не была. — Вы же не скажете моей матушке, что я... что я задумала? Наньерэ наклоняется ко мне совсем близко — так, что кончик её носа касается моего, и я кожей чувствую её тёплое дыхание. Когда она заговаривает, её голос раздваивается, растраивается, а потом усиливается многократно, словно её устами говорит кто-то другая. Некто… или нечто иное, нечеловеческое, вышедшее за грань человечности, воплотившееся в многоголосый хор — хор заблудших, потерянных душ, которым уже никогда не обрести искупления: — Нет, несчастное чадо. Если тебя действительно не страшит путь отречённых и неприкаянных — я стану твоей проводницей. Я исцелю твою болезнь и научу, как поклоняться мне. Покорись мне, Кайдэ из рода Даррайн. Восславь меня. Убей свою мать. И я дам тебе свободу. ***

А теперь, Господь, закрой мне глаза,

Губы заледени, —

Потому что сказаны все слова

И лишними стали все дни.

Окно гардеробной комнаты распахнуто настежь, и до меня доносится яростный свист — стрижи рассекают крыльями августовское небо, словно хотят вдоволь надышаться воздухом родины перед отлётом в тёплые края. Я верчусь перед зеркалом, напудренная, надушенная и разодетая в пух и прах. — Как я выгляжу? — игриво спрашиваю у подошедшей Тейреше. — Вы великолепны, как всегда, госпожа. — Полно мне льстить, я и сама знаю, что похожа на мерзкую жабу в парче. Я не буду пороть вас за правду, Тэш. Когда я стану хозяйкой Солнечной Поляны, я отменю любые физические наказания для прислуги. — Уверена, вы будете хорошей хозяйкой и достойной епископшей Талиды, — кланяется Тейреше. — И все мы будем рады служить именно вам, госпожа. С кухни просят передать, что всё готово. Мы ждём только вашей отмашки. — Славно, славно. Ждите сигнала к ужину. Сегодня род Даррайн празднует день второго, истинного, рождения моих детей. День торжества не вполне совпадает с непосредственным рождением — детей изымали из коконов неделю назад, а сегодня в присутствии священницы и родни дадут им имена. Из двенадцати коконов, которые я породила, выжили только два. Две моих дочери, из которых старшая — появившаяся на свет на два часа раньше — унаследует епископскую митру. Передний двор усадьбы превращён в парковку для автомобилей. На празднество собралась не только наша родня, но и некоторые знатные семьи Талиды, наиболее приближённые к матушке. В часовне для гостей поставлены скамьи — обычные богослужения принято слушать стоя, но сегодня делается исключение. Мы с дядюшкой стоим у входа, приветствуем гостей и принимаем поздравления; я, как мне и положено, молчалива, покорна и безупречно вежлива. Когда все заканчивают рассаживаться по своим местам, дядюшка устраивается на первом ряду рядом с митрополитисой Ригрувэ Даррайн, властительницей Мохровска, а я поднимаюсь по лестнице на возвышение к алтарю, вокруг которого уже выстроились целое сонмище диаконис и две священницы. Священница начинает таинство, церковный хор заводит песнопение, и диаконисы приходят в движение. Наконец, вступительная часть окончена, и юная священнослужительница выносит запелёнутого младенца. Ребёнка проносят через строй диаконис и подают моей матушке. — Нарекаю тебя Ингерэ и благословляю... — произносит матушка. — Постойте! — резко вскрикиваю я. — Остановитесь! Взгляды всех собравшихся прикованы ко мне. — В чём дело? — спрашивает матушка. — У тебя должно быть веское основание, чтобы прервать церемонию. — Испокон веков право давать имя чаду принадлежало его родной матери. Я прошу вас уважить традицию, Преосвященнейшая Владычица, и позволить мне выбрать моим дочерям имена. — И правда, сестрица, — подаёт голос митрополитиса Ригрувэ — старшая сестра матушки, моя тётка. — Почему бы твоей дочери самой не назвать детей? Матушка стискивает губы, всем видом выражая недовольство, однако не смеет перечить сестре. Я принимаю младенца у неё из рук, морщусь от отвращения — при ближайшем рассмотрении маленькие дети куда уродливее, чем издали и тем более на картинках. — Благословляю тебя, дитя, и нарекаю Тильдэ, — произношу нараспев, — в честь Босоногой Тильдэ, раскаявшейся ведьмы, что в поисках искупления исходила весь Морхен. Пусть она ведёт тебя по терниям и битому щебню к эфемерным, лживым и недосягаемым звёздам. — Да ты рехнулась! — не дав мне договорить, матушка шагает ко мне в попытке выхватить ребёнка. — У неё, видимо, очередной психоз. Уведите её с церемонии! — Сестрица, угомонись же, — митрополитиса Ригрувэ поднимается к алтарю и кладёт матушке руку на плечо. Матушка вынужденно замирает. — Это мрачное имя и скорбное напутствие, пожелание трудной доли... и тем не менее это её право как матери. Ты не должна вмешиваться. Я благодарно склоняюсь перед тётушкой, отдаю ребёнка служительнице и беру на руки второго. — Благословляю тебя и нарекаю Тувилисэ в честь инквизитрисы Тувилисэ, что обманом опоила еретичку Сейхен и хотела удавить её ночью, но впотьмах по ошибке удушила своего сына и с горя повесилась. Пусть в тёмные, опасные времена она станет твоей сокровенной советчицей и путеводной звездой. — Из всех святых покровительниц и ангелиц, — матушка заливается краской от плохо сдерживаемой злости, — ты избрала двух отпетых грешниц... По праву твоей матери я приказываю тебе убираться вон! И только попробуй явиться на сегодняшнее торжество. Я кланяюсь ей и гостям и в сопровождении Тейреше покидаю часовню. Спустя час двери в мою спальню распахиваются без стука, и я моментально вскакиваю с места, почтительно гну спину: — Благословите, Ваше Высокопреосвященство! — Во имя Святой Матери, Всеблагой и Всемилостивой, — митрополитиса Ригрувэ обнимает меня за плечи и целует в лоб. — Мне отрадно видеть, что сестрица хорошо тебя воспитала, но впредь, пожалуйста, говори со мной свободнее, Кай. Я терпеть не могу все эти формальности. — Как скажете, тётушка. Прошу, садитесь. Если желаете — фрукты, вино, — я ставлю перед ней бокал и подвигаю поднос, уставленный тарелками и вазочками со снедью. — Могу распорядиться, чтобы принесли... — Умоляю тебя, не суетись, — Ригрувэ поднимает бокал. — Выпьешь со мной? — Мне пока нельзя, — я опускаюсь на софу рядом с ней. — На полное восстановление после болезни уйдёт время, сами понимаете… — Ах, да. В таком случае — твоё здоровье, — Ригрувэ опустошает бокал. Своеобразный тост заставляет меня подобраться. — Что же, Кай, разреши поздравить тебя с рождением дочек. Теперь, будучи матерью, ты официально сможешь претендовать на духовный сан епископши. — Тётушка, я, м-м... из-за слабого здоровья я закончила духовную семинарию заочно и не была возведена в иерейский сан. Могут ли в дальнейшем возникнуть проблемы? — О, я бы не назвала это проблемами. Просто добавляется дополнительная церемония. Придётся сперва возвести тебя в иерейский сан, а только затем рукоположить в епископши. Я сосредоточенно киваю. — Не волнуйся, — Ригрувэ по-матерински треплет меня по плечу. — Ты очень юна для такой должности, тебе предстоит многому научиться. Первое время ты, конечно, не будешь самостоятельна в принятии решений. Но ты справишься, Кай. — Благодарю вас, тётушка. Я вас не подведу, — я подливаю ей вино. — Ты меня споить решила? — смеётся Ригрувэ, но не отказывается. В медицинской литературе пишут, что эпилептички фанатичны, услужливы, склонны к слащавости и трепету перед вышестоящими. Неприятно осознавать, что во мне проявляются такие черты, но я нахожу, что умение подмаслить где надо может быть весьма полезным, если я хочу вернуть себе власть. — По поводу митры, тётушка... — начинаю я. Ригрувэ, потягивая вино, кивком велит мне продолжать. — Я так понимаю, что с вашей стороны всё готово. — Да-да. — Сегодня вечером всё будет сделано, как и запланировано. — Чудно. — Я... Я жажду этого всем сердцем, всем своим естеством, но мне отчего-то... больно. Я не уверена, что смогу сделать всё как надо. — Ты уж постарайся, Кай, — говорит она таким тоном, словно ставит точку. — И незачем к этому больше возвращаться — сегодня ведь праздник, как-никак, ни к чему говорить о грустном. — Простите, тётушка. — Ай, — Ригрувэ досадливо цокает языком. — Ингерэ вместе со старой сукой Миррэ организовывали сложные коррупционные схемы и грабили Талиду, ущемляли интересы Даррайнов, обворовывали нашу семью. Мало того, она ужасно обращалась с тобой, Кай. Она недостойна быть Владычицей Талиды — и твоей матерью. Я надеюсь, Преосвященнейшая Владычица Кайдэ справится лучше? — Я буду стараться изо всех сил, тётушка. Приложу все усилия. Для меня народ Талиды и честь моей семьи всегда будут превыше всего. Мы обе используем друг друга и не скрываем этого. По моим губам против воли скользит усмешка. Преосвященнейшая Владычица Кайдэ — звучит! Проводив Ригрувэ, я подзываю Тейреше и даю условный сигнал, что все договорённости в силе, вскользь отмечая промелькнувшее на её лице мстительное удовлетворение. Не стоит и удивляться — спина Тейреше изрезана тонкими шрамами от батога, которым матушка подчас самолично любила наказывать провинившихся слуг. Этим вечером на празднике соберётся слишком много тех, кто желает моей драгоценной матушке смерти. Этим вечером я буду мстить за всех. Исполненная дочерней почтительности, я не смею появиться на торжестве и коротаю часы, читая газеты — в последние месяцы я заинтересовалась текущей политикой — и «Философию правителя» за авторством Юэ Женчжи. Около половины девятого вечера Тейреше пробирается ко мне в спальню и докладывает: — Ужин окончен, гости переместились в танцевальную залу. Владычица вдруг почувствовала себя нехорошо, так что она предпочла удалиться в свою спальню. Если вы желаете справиться о её самочувствии или позвать врачей... Врачебный штат тоже участвует в нашем сговоре, как, впрочем, и охрана усадьбы — не без помощи моей тёмной госпожи, которая всё ещё скрывается за личиной благочестивой психиатрисы-монахини. — Да... желаю лично её проведать. Никого к ней не впускайте. Говорите, что Владычица легла спать и просила её не беспокоить. Двери матушкиной спальни легко раскрываются передо мной — ещё немного, и мне больше не нужно будет бояться, что применение магии спровоцирует припадок. Матушка лежит в постели, одной рукой царапая простынь, а другой силясь дотянуться до кнопки вызова слуг. Она мертвенно-бледна, на коже проступают капельки пота, дыхание её неровно. — Кайдэ! — выдыхает матушка. — Слава Богине! Вызови врача, мне плохо. — Матушка! Вам плохо! — притворно ахаю я. — Как же это? Что с вами? — Издеваешься? Дышать... тяжело... Вдохнуть не могу... Зови врача! Скорее! Я подхожу к двери, чтобы удостовериться, что она заперта на засов. Возвратясь к матушке, ставлю рядом с её постелью стул спинкой вперёд и седлаю его, сложив руки на спинку и уперевшись в них подбородком. — Что ты делаешь? Ты совсем с ума сошла? Я сказала, врача зови... — свистяще произносит матушка сквозь зубы. — Я... мне кажется, я умираю... — Самое время исповедоваться, облегчить душу, вы не находите? — Что? Ах ты... Неужели... — она заходится судорожным кашлем, выблёвывает немного жёлчи, наконец бессильно откидывается на подушки. Лицо у неё опухает, под глазами темнеют густые круги. — И как тебе только ума хватило?.. — Я отниму у вас всё, — сообщаю я ей приторно-нежным тоном, — вашу жизнь, вашу митру, ваше богатство. Вашу честь. Я очерню ваше имя и буду публично извиняться за ваш позор. Я верну Даррайнам то, что вы у них украли. Я верну то, что вы забрали у меня. — Будь ты проклята... Ты... И Ригрувэ... Сговорились, бляди... Лучше б ты не рождалась... Надо было удавить тебя, когда ты ещё под себя гадила... Пригрела на груди змею... Будьте вы все прокляты! — она совершает нечеловеческое усилие и приподнимается, тянется рукой к кнопке. — Ай-яй-яй! — пригрозив ей пальцем, я закрываю кнопку специальной крышечкой. — Лежите спокойно, матушка, а то мне придётся сделать вот так... Замахнувшись, я ударяю её в лицо. Несколько ударов — и она перестаёт даже скулить, а только хрипит и булькает, пуская носом кровь. — Кайдэ... Прошу... Умоляю... — Ну, раз вы так просите... Жестом фокусницы я достаю из кармана флакончик из биополимера, закрытый толстой пробкой. — Яд, которым вас отравили, — колдовское зелье. У меня с собой противоядие. Оно станет вашим, если вы выполните небольшую просьбу. — Какую... ещё… просьбу? Подаюсь вперёд: — Скажите мне, что любите меня. Что вы сожалеете о том, как обращались со мной. Что вы хотели бы, чтобы всё было по-другому. Я с кривой ухмылкой ожидаю новой порции проклятий и ругани, но выражение лица матушки внезапно меняется. — Кайдэ... — всхлипывает она, и в уголках её глаз выступают слёзы. — Богиня моя, Кай... Доченька... Я люблю тебя, я всегда любила, просто... Не знаю почему, я стыдилась тебя. Твоя болезнь... Скрюченной рукой она утирает слёзы — на ладони остаются следы соплей и крови. — Наследница-эпилептичка, а больше детей родить не смогла... Значит, Богиня наказывает меня за что-то... Я хотела спасти тебя, вылечить, искала способ. Потом отчаялась... Прости меня, Кай, прости... Она тихо воет, не в состоянии сдержать рыдания, а я молчу. Наконец я передаю ей флакон, потом достаю из другого кармана пачку сигарет элитной марки «Адварес», щёлкаю зажигалкой и закуриваю. Матушка трясущимися руками откупоривает флакон и в два глотка выпивает содержимое. Флакон с противным стуком падает на пол. — И... что мы теперь будем делать? — спрашивает матушка надломленно. Голос у неё дрожит. — М-м-м? — Ты хочешь, чтобы я передала тебе власть? Сейчас? — Да, вы верно поняли. — Ты пыталась меня убить... Ты думаешь, это сойдёт тебе с рук? Осмысленный разговор даётся ей всё тяжелее. — Ну, я на это рассчитываю, — хмыкаю я, с наслаждением выпуская облачко дыма. — Когда ты успела... начать курить? — матушка снова заходится плачем, а потом вдруг спрашивает: — Ты меня прощаешь? Я прикрываю глаза, вдыхаю дым, на секунду сама становлюсь дымом. — Да, мама, — говорю я совершенно искренне. — Я вас прощаю. — Спа... Спасибо... Открой... Открой окно... Я делаю, как она просит. — Кай... Кай, родная... Мне... Мне б-больно, мне не становится лучше... — она всматривается в моё лицо, глаза её теряют всякий цвет, и она произносит с тихим ужасом: — Это же не противоядие, да? — Да, — киваю я, — просто подслащённая вода. Она кричит, вопит, скулит от боли, мучительно умирая, — толстые стены, оснащённые особой звукоизоляцией, не позволяют ни единому звуку помешать веселью гостей в танцевальной зале. Гости шумят, переговариваются, кто-то танцует, кто-то завязывает новые знакомства или поддерживает старые. В зале шумит жизнь, из которой уходит моя матушка. А я смеюсь и курю.