Часть 3. Стыд

***

Яркие солнечные лучи, словно лезвия, вонзились мне в веки. Я открыл один глаз, тут же сморщившись от ослепительной атаки. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчиво-веселым щебетом птиц за окном — каждый звук отдавался грохотом в висках. Я лежал в своей кровати, без рубашки, со спущенными штанами, чувствуя липкий холодный пот на спине и тяжесть во всем теле, как будто меня переехал каток. Приподнявшись, я сел на край кровати, и мир поплыл. В следующую секунду острая, пульсирующая боль, будто кто-то колотил кувалдой по наковальне изнутри, разнесла мою черепную коробку. Тошнота подкатила волной, горло сжал спазм. Я судорожно сглотнул — язык прилип к пересохшему нёбу, вкус медной монеты и вчерашнего дешевого виски стоял во рту. Поднеся дрожащие руки ко лбу, я ощутил влажную прохладу кожи. И тут, сквозь туман, в голову начали пробиваться обрывки вчерашнего: бесконечные стопки, грохочущий бас, клубы сигаретного дыма, дурацкий смех. Точно… Туса у Майка. Вот корень всего этого ада. Мой взгляд, неохотно фокусируясь, устремился к прикроватной тумбочке. На ней, как маленький маяк спасения, лежали две таблетки аспирина и стакан воды, на котором уже выступили капли конденсата. Похоже, мама заходила ночью. Блять, хоть бы сегодня обошлось без допроса с пристрастием. Одним движением я выпил аспирин. Резкий стук в дверь грохнул у меня в голове с силой взрыва. Я аж подпрыгнул, и новая волна боли и тошноты прокатилась по телу. «Ричи, ты встал?» — голос матери, казавшийся невероятно громким, пробился сквозь дверь и эхом раскатился по моим извилинам. Каждое слово било по мозгам. «Завтрак на столе. И если ты еще раз опоздаешь в школу, то будешь под домашним арестом до лета. Ясно?» Одним шагом, больше похожим на шатание пьяного медведя, я пересёк пространство между кроватью и дверью. Опираясь на стену для равновесия, я щелкнул замком и облокотился на дверной косяк, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты. Мама перевела взгляд выше, чтобы посмотреть на моё лицо — бледное, с темными кругами под глазами и выражением мученика. «Так значит ты уже встал,» — констатировала она, пристально вглядываясь. Ее нос чуть заметно сморщился. — «У тебя полтора часа до школы. Поешь что-нибудь легкого. И помойся, а то от тебя несет перегаром и отчаянием. Серьезно, Ричи, вентиляцию в комнате потом проветривать придется.» Я зажмурился от новой пульсации в висках и, собрав остатки сарказма в комок где-то в районе сжатого желудка, хрипло выдавил: «…Круто. А машину можно взять? А то, знаешь, голова трещит, ноги ватные… пешком идти — жестоко.» Мама просто подняла бровь. Этот взгляд говорил яснее любых слов: «Ты серьезно, сынок?» Она развернулась и ушла вниз по лестнице, оставив меня стоять в дверном проеме. Закрыв дверь, я направился в ванну, прихватив полотенце. Я прислонился к холодному кафелю, пытаясь смыть с себя пот и запах вчерашнего. Полотенце шлепнулось на раковину. Я щелкнул краном, и ледяные иглы душа впились в кожу, заставив вздрогнуть. Холод притупил головную боль, но не смог прогнать назойливый образ, пробивавшийся сквозь алкогольный туман: черные волосы, спадающие на острые скулы, тень ресниц, полуприкрытых зеленых глаз… «Кара…» — имя сорвалось с губ шепотом, почти молитвой. Вода стекала по лицу, но внутри разгорался жар, никак не связанный с температурой струй. Воспоминания накатывали волнами, яркие, обжигающие. Ее смех, хрипловатый и искренний, когда я говорил что-то особенно тупое. Как она щурилась от сигаретного дыма, отгоняя его изящным движением пальцев. Как тонкая шея изгибалась под тяжестью мокрых прядей после плавания в карьере. «Блядь…» — прошипел я, чувствуя, как кровь устремляется вниз, наполняя член, который моментально стал твердым, чувствительным до боли. Он подрагивал в такт учащенному сердцебиению, будто живое, отдельное существо, жаждущее прикосновения. Ее фигура в тех обтягивающих джинсах — не просто тонкая, а хрупкая, как стебелек, который хотелось обвить, защитить… и одновременно сломать. Я не удержался, обхватил себя ладонью. Тепло, электрический разряд удовольствия пронзил живот. Глаза сами собой закрылись. Передо мной, четче любой реальности, встала она. Я чувствовал — не просто представлял, а ощущал кожей — как мои руки скользят под ее слишком большой черный свитер, находят теплый, гладкий бок. Как пальцы впиваются в неожиданно узкую талию, притягивая ее к себе. Запах… Он заполнил ноздри — не просто цветочные духи, а сложная смесь: дешевый яблочный шампунь, горьковатый табак ее любимых «Мальборо», и что-то еще… неуловимое, только ее, сладковато-горькое, как темный шоколад. Это сводило с ума. Я ускорил движения руки, ритм стал навязчивым, неумолимым. Ее кожа под пальцами… горячая, шелковистая. Губы… такие близкие. Я целую основание ее шеи, чувствую пульс под тонкой кожей, слышу ее прерывистый вздох. В голове крутилось только одно: «Хочу ее. Сейчас. Здесь. До потери пульса, до темноты в глазах.» Я представлял, как ее губы шевелятся, как она, задыхаясь, выдыхает мое имя. «Ричи…» — эхом отозвалось в моем сознании, сладким, манящим, обещающим. Не ее обычный саркастичный тон, а низкий, хрипловатый от желания, только для меня. «Кэр…» — вырвалось у меня стоном, я прислонился лбом к ледяной плитке, тело выгнулось дугой. Напряжение достигло пика, белый свет взорвался за веками. «Ричи!» — ее голос в голове слился с волной экстаза, смывающей все мысли, всю вину, всю тяжесть мира. Я кончил, судорожно, с тихим стоном, ощущая, как пульсации сотрясают все тело, оставляя после себя сладкую, расслабленную пустоту. Я стоял, тяжело дыша, лоб прижат к кафелю, рука все еще обхватывала влажный, чувствительный член. Вода лилась по спине, но внутренний жар медленно спадал, уступая место приятной истоме. Образ Кары еще витал перед глазами — прекрасный, восхитительный. Улыбка блуждала по моим губам. Вот бы… И тогда, как гром среди ясного неба, сквозь остатки эйфории прорвался другой голос. Не сладкий и не манящий. Плоский. Безжизненный. Ледяной. Бритвой по нервам. Всего два слова, произнесенные с убийственной четкостью: «Сдохни, Тозиер.» Как щелчок выключателя. Сладость мгновенно превратилась в прах. Расслабленность — в камень в желудке. Улыбка замерла, искривилась в гримасу. Что? Откуда? — промелькнуло в еще затуманенном сознании. И тогда, как прорвавшая плотину грязная вода, хлынули настоящие воспоминания. Не фантазии, а кошмар вчерашней ночи. Вечеринка. Гул музыки. Пьяный хохот — мой собственный, громкий, идиотский. Холодные глаза Беверли. Побледневшее лицо Эдди. И… она. Кара. Неподвижная. Сигарета тлеет у ног с красным пятном. Ее взгляд… Пустота. Глубокая, бездонная, как открытый гроб. А потом… ненависть. Чистая, незамутненная, прожигающая насквозь. И этот голос. Этот ровный, лишенный всяких эмоций голос, бросивший приговор: «Сдохни, Тозиер.» Стыд. Он обрушился не волной, а лавиной. Горячий, удушающий, сжигающий изнутри. Он заполнил каждую клетку, вытесняя остатки удовольствия с такой силой, что меня чуть не вырвало прямо здесь, под ледяным душем. Я почувствовал себя грязным. Оскверненным. Не только потому, что кончил, фантазируя о ней — о той, чье доверие я растоптал, чью боль выставил на посмешище. А потому, что мое наслаждение было построено на лжи, на вымышленном образе, в то время как реальная Кара… реальная Кара презирала меня. Желала мне смерти. Я посмотрел вниз. Капли воды смешивались с липкой белизной на кафеле и на моей руке. Это было не семя. Это выглядело как доказательство. Доказательство моего ничтожества. Моего эгоизма. Моего предательства, которое продолжалось даже здесь, в одиночестве. Я только что наслаждался образом девушки, которая, вероятно, ненавидела меня сейчас всеми фибрами души. Которая сказала мне умереть. Холод воды вдруг стал пронизывающим до костей. Я выключил душ. Тишина ванной оглушила. Только стук сердца — гулкий, быстрый, как набат — и этот голос, снова и снова звучащий в голове: «Сдохни, Тозиер.» Я стоял, дрожа, не от холода, а от всепоглощающего, животного стыда. Стыда за вчерашнюю подлость. Стыда за сегодняшнее сладострастие. Стыда за то, что я осмелился думать о ней с желанием после того, что натворил. Мир сузился до ледяного кафеля под ногами и жгучего ощущения собственной мерзости. Никакие фантазии не могли заткнуть эту дыру. Только ледяная, тошнотворная правда: я был ублюдком. И это наслаждение было последним плевком в лицо тому, что когда-то было дружбой. А может, и чем-то большим, что я теперь похоронил навсегда.

***

Школа. Дерри Хай. Казалось, стены здесь пропитаны дерьмом и отчаянием даже сильнее, чем обычно. Я тащился по коридору, чувствуя, как каждая клетка тела ноет от похмелья и хуже того — от этой ебаной пустоты после вчерашнего. Голова гудела, будто в ней поселился рой злых шершней. Я искал их. Ну, ее. Но сначала нашел остальных. Они стояли у шкафчиков — Билл, Бев и Эдди. Сбились в кучку, как овцы перед грозой. Билл что-то бормотал, запинаясь, Эдди нервно теребил ремешок рюкзака, а Бев смотрела куда-то поверх голов с таким выражением, будто нюхала протухшую рыбу. Мои ноги сами понесли меня к ним. Надежда, тупая и навязчивая, колотилась в висках: Может, она с ними? «Эй, лузеры!» — я выдавил из себя что-то похожее на улыбку, стараясь звучать как обычно. Балабол же, ёпта. «Кто тут у нас сегодня помирает от скуки первым? Ставлю на Эдди!» Билл вздрогнул. Эдди побледнел. Бев медленно, очень медленно перевела на меня взгляд. Зеленые глаза — холодные, как лезвия в январе. И в них было столько предупреждения, что у меня внутри все сжалось. И тут я увидел ее. Кара стояла чуть поодаль, спиной ко мне, копалась в своем шкафчике. Черные волосы, тот самый рваный черный свитер… Она услышала мой голос. Я видел, как ее спина напряглась, как пальцы резко сжали край металлической дверцы. Она закрыла шкафчик. Резко. Звонко. Звук гулко отозвался в моей пустой башке. Она обернулась. Не ко мне. К ним. К Биллу, Бев, Эдди. Лицо — маска. Ничего. Ни злости, ни боли. Просто… пустота. Как вчера вечером. «Пойду на химию,» — сказала она ровным, безжизненным тоном. «Увидимся позже, ребята.» Ребята. Она посмотрела на Билла, кивнула Бев, тронула Эдди за плечо. Мимо меня она прошла, словно я был столбом, прозрачным призраком, куском дерьма на полу. Не оглянулась. Не моргнула. «Кэр, подожди!» — сорвалось у меня, прежде чем я успел подумать. Я сделал шаг, рука сама потянулась, чтобы схватить ее за локоть. Она остановилась. Резко. Как по команде. Повернула голову ровно настолько, чтобы я увидел профиль. Скулу, линию сжатых губ. Она даже не посмотрела на меня. Просто бросила через плечо, тихо, но так, что каждое слово впилось в мозг, как гвоздь: «Не трогай меня, Тозиер.» И пошла. Быстро. Четко. Убегая. От меня. Я стоял, с рукой, замершей в воздухе, чувствуя, как жар стыда заливает лицо и шею. За спиной — тяжелый, осуждающий взгляд Беверли. Сдавленный вздох Эдди. Билл смотрел на пол. «Блядь…» — прошептал я. Не знаю, услышали они или нет. Неважно.

***

Дни слились в одну сплошную пиздецовую канитель. Неделя? Может, две? Хуй его знает. Время текло, как патока с блевотой. Школа стала полем боя, где я проигрывал каждую секунду. Я пытался. Блядь, как я пытался! Поймать ее у шкафчика — она видела меня за версту и сворачивала в другой коридор. В столовой — садилась с кем-то, с кем никогда раньше не общалась, спиной ко мне. После уроков — исчезала раньше всех. Звонил — трубку не брали. Однажды попробовал подойти, когда она разговаривала с Бев у фонтана. Беверли просто встала между нами, скрестила руки и посмотрела так, что я отступил, как последний пиздюк. Даже Эдди не встречался со мной взглядом дольше секунды. Я чувствовал себя прокаженным. Призраком. Каждое ее холодное игнорирование, каждый взгляд сквозь меня — это был нож. И я сам его в себя вонзал снова и снова, пытаясь до неё достучаться. Надежда гасла, как окурок под дождем, оставляя только едкий дым отчаяния и злости. Злости на себя. В основном на себя. И вот, сегодня. Я знал, где она может быть. Наше место. За школой, у старого дуплистого дуба, за котельной. Там всегда пахло мазутом, пылью и свободой. Там мы курили первую сигарету. Там болтали часами. Там… она иногда пряталась, когда мир становился слишком ебаным. Я подошел тихо, крадучись, как вор. Сердце колотилось, как сумасшедшее. И вот она. Прислонилась к шершавой коре дуба. Курит. Глаза полуприкрыты, дым струйкой уходит в серое небо Дерри. Выглядела… хрупкой. Как всегда. Но теперь эта хрупкость казалась броней. Колючей и неприступной. Она услышала мои шаги. Не повернулась, но я видел, как напряглись ее плечи под свитером. Как пальцы сжали сигарету. Она сделала последнюю глубокую затяжку и резко оттолкнулась от дерева, собираясь уйти. Тихо. Быстро. Как всегда. «Кара!» — вырвалось у меня. Голос хриплый, надтреснутый. Я шагнул вперед, перегородив ей путь к узкой тропинке, ведущей обратно к школе. «Подожди. Пожалуйста. Хотя бы минуту.» Она остановилась. Взгляд, наконец, упал на меня. Не пустой. Нет. Теперь там горел лед. Острый, режущий. Она не сказала ни слова. Просто смотрела. Ждала. Вызывающе. «Я… блядь, Кэр…» — я запустил руку в волосы, чувствуя, как они жирные и вонючие. «Я знаю, что я… что я проебал все. Полностью. Я — конченый мудак. Пидорас последний. Я это знаю.» Молчание. Только шум ветра в голых ветках и далекий гул машин. «Я не оправдываюсь, ёбана…» — продолжил я, слова путались, как пьяные. «Просто… я хотел сказать… Я сожалею. Очень. Искренне, блядь. Каждую секунду. Я…» Она наконец пошевелилась. Поднесла сигарету ко рту, медленно затянулась. Выпустила дым мне почти в лицо. Потом усмехнулась. Коротко. Беззвучно. Уголок губ дернулся вверх, но в глазах не было ни капли тепла. Только презрение. И усталость. «Что ты хочешь мне сказать, Ричард?» — ее голос был тихим, спокойным. Слишком спокойным. Как поверхность озера перед бурей. «Что ты сожалеешь?» Она сделала шаг ближе. Я почувствовал запах ее сигарет, смешанный с чем-то еще — ее шампунем? Горьковатым и знакомым. «Мне не нужно твое сожаление,» — она продолжила, каждое слово — как удар тупым ножом. «Оно грязное. Фальшивое. Как и все, что вылетает из твоей ебаной пасти. Ты сожалеешь, что тебя поймали? Что теперь некому смеяться с твоих уебанских шуток? Или что твоя любимая игрушка сломалась?» «Кара, это не…» — попытался я вставить, но она резко подняла руку. Ладонь открыта. Стоп. «Заткнись, Тозиер. Я устала. Устала от тебя, от твоего пиздежа, от твоей наглой рожи. Мы больше не друзья. Понял?» — она посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд был стальным. «Блять. Просто отвали от меня. Оставь меня, блять, в покое.» Она бросила окурок на землю и резко придавила его носком кеда. Красное пятно на белой резинке. Знакомое. Потом посмотрела на меня в последний раз. И ушла. Не оборачиваясь. Прямая спина, резкие шаги. Уносила с собой последние обломки того, что было. Я стоял. Как идиот. На том самом месте, где когда-то смеялись. Где она смеялась над моими тупыми шутками. Где ее смех был для меня всем. Теперь здесь был только запах мазута, ее потухшего окурка и моей собственной пиздецовой жалкости. Рука сама полезла в карман куртки. Нашла смятый почти пустой блок «Мальборо». Вытряхнул одну. Последнюю. Зажигалку нашел с трудом — пальцы дрожали. Чиркнул. Пламя еле поймал. Сделал глубокую затяжку. Дым обжег горло, полез в легкие. Но облегчения не было. Ни капли. Только горечь. И тишина. Громкая, как ее последние слова. Я остался один. С сигаретой. С дерьмом внутри. С осознанием, что «Отвали» — это, наверное, самое доброе, что она могла мне сказать. И хуже всего было то, что она была права. На все сто. На все ебаные сто. «Дерьмо...» – вырвалось из меня.