Часть 1

Смолокуров открыл дверцу шкафа и вдруг уткнулся взглядом в небольшой старенький чемоданчик, лежащий на верхней полке. Он лежал там очень давно. Смолокуров видел его едва ли не каждый день. Но почему-то именно сегодня захотелось непременно его оттуда достать. Тарас Петрович аккуратно стащил чемоданчик с полки, водрузил его на стол, стоящий возле окна и уселся рядом, с трепетом открывая крышку. Здесь хранились разные вещички, которые были дороги ему как память. Сверху торжественно лежал старый мундир пристава Василеостровского участка полиции Санкт-Петербурга. Смолокуров осторожно погладил галуны на погонах и воротнике. Да, много воды утекло с тех пор, много седины появилось в его волосах. Тарас Петрович вздохнул, отворачиваясь к окну. На исходе был 1922-й год. За окном их квартиры, расположенной на третьем этаже, сейчас порхали снежинки. За окном была самая обычная парижская улица. Кто бы мог подумать, что судьба когда-нибудь занесет пристава Тараса Смолокурова в Париж. А вот, однако… Кто бы мог знать тогда, еще в веке 19-м… - Мне… видимо, все-таки придется съездить в Париж… - потупив глаза сказала Анастасия. Это было еще до их официальной помолвки. Получив после суда все бумаги Шмелёва, Анастасия с отцом обнаружили, что в Париже имеется небольшая квартирка, записанная на ее имя. Что с ней делать – было как-то не очень понятно. То ли оставить, пусть будет. То ли продать, потому что деньги нужнее. И почему-то показалось, что непременно надо съездить в Париж, посмотреть на эту самую квартирку и там уже решить. - Зачем? – тут же помрачнел Смолокуров. - Ну, та квартира… мы не можем решить… - Анастасия прекрасно понимала, какие чувства вызовет это известие у Смолокурова, а потому говорила немного сбивчиво, стараясь как-то смягчить свои слова. – Надо на месте посмотреть… это ненадолго… - Настя, не надо туда ездить. – Смолокуров умоляюще взял ее за руку. – Не надо… - Да что в этом такого? – попыталась успокоить его Анастасия. На самом деле ей тогда больше всего хотелось вспылить, сказать, что не надо ей указывать, настоять на своем, но что-то останавливало. – Это же на месяц всего. Ну, может – на два. Не больше. Мы с отцом… - С отцом… - покачал головой пристав. Ему тогда еще казалось, что Андрей Константинович несколько не одобряет их отношения. – Ты оттуда не вернешься. – Смолокуров отпустил ее ладошку, потер лицо руками, словно пытаясь согнать подступивший морок. - Да что за глупости? – Анастасия всплеснула руками. И в мыслях у нее теперь не было оставаться в Париже. – Как я могу не вернуться? Я же только из-за квартиры… - Далась тебе эта квартира! – неожиданно зло бросил Смолокуров. Злее, чем хотелось. Вспомнился тот проклятый сон, в котором Анастасия уезжала в Париж навсегда. - Дался тебе этот Париж! – в тон ему ответила Настя. - Ты оттуда не вернешься! Ко мне не вернешься! – отчаянье захлестнуло Тараса. Не отпускать любой ценой. Настоять, уговорить, упросить. - Глупости какие… - ошарашенно ответила Анастасия. Она знала, что его такой поворот дел однозначно расстроит, но такой реакции никак не ожидала. – Как я могу не вернуться? К тебе… я же… я люблю тебя… Почему ты так говоришь? - Потому, что я так чувствую. – заключил Смолокуров, опуская голову. Он ничего не мог с собой поделать. Даже если сейчас ему, так сказать, свыше дали бы клятвенные обещания, что она вернется, даже тогда он не захотел бы отпускать ее в этот проклятый Париж. – Пусть она хоть сквозь землю провалится, квартира эта. Не уезжай! Если любишь, не уезжай… Надо ли говорить, что Анастасия никуда не поехала? Решение с квартирой оставили до, так сказать, лучших времен. И кто бы мог тогда подумать, что спустя несколько лет эта квартира едва ли не спасет их, став пристанищем для семьи Смолокуровых. После восстания 1905 года, когда начались постоянные стачки и выступления рабочих, вдруг оказалось, что надо принимать чью-то сторону. Либо ты на стороне монархии, а значит являешься врагом рабочему люду. Либо ты на стороне рабочего люда, а значит являешься врагом… монархии? самому себе? Даже убежденный монархист Михаил Львович Семагин метался в своих взглядах, не в силах встать на сторону одних, но не находя оправдания для других. Андрей Константинович Ардашников, который вполне мог сойти за пострадавшего от власти царского режима (как же – невинно осужденный на каторгу), однако тоже не спешил принимать какую бы то ни было позицию. Ну, а служивший в полиции Тарас Петрович Смолокуров вообще оказался пособником власть имущих и врагом рабочего движения, хотя таковыми вроде бы считалась в первую очередь жандармерия, но и полиция тоже была в тех же рядах. Прометавшись так пару лет, семья Смолокуровых (Тарас Петрович, Анастасия Андреевна и их маленькая дочка Лиза) приняли непростое для себя решение уехать в Париж. С ними, как само собой разумеющееся, поехал и Ардашников. И старшие Семагины – Михаил Львович и Вера Павловна. Володенька с Кларой, работавшие на тот момент в какой-то прогрессивной газете, решительно отказались уезжать, выказывая всецелую поддержку зарождающимся изменениям. Родители Смолокурова вообще причислили себя к рабочему люду и решили, что их волнения не затронут. На первых порах, семейство Смолокуровых нашло пристанище, как раз в той квартире, которую Анастасия не стала продавать, уступив просьбе Смолокурова не уезжать в Париж. Семагины вкупе с Ардашниковым сняли недалеко от них еще одну отдельную квартирку. Все думали, что это ненадолго. Что все вот-вот успокоится. И можно будет вернуться домой, в Россию. И жить как прежде. Кто же мог знать, что «как прежде» уже никогда не случится. У Семагиных было кое-какое состояние. Ардашников получал уже некоторую прибыль от завода, унаследованного от Шмелёва. На это сначала и хотели жить. Но Анастасия, как ни странно, оказалась прозорливее и практичнее всех. Нет-нет, в полицию ее работать, конечно же, не взяли. Не помогли ни диплом Сорбонны, ни описанный ею опыт работы в Петербурге. Зато ее взяли преподавать. Как же – лучшая ученица курса. В университете, заглянув в ее диплом, тактично закрыли глаза на ее пол и дали ей вести небольшой курс по криминалистике. Ардашников, глядя на дочь, также попытал счастья в поиске работы. По началу брался за любую, что находил, потом через каких-то знакомых Семагиных нашел нечто напоминающее управляющего на каком-то складе. «Не сложнее, чем заводом управлять. Или имением.» - усмехнулся Андрей Константинович. И, так сказать, не у дел остался один Смолокуров, который и рад был бы взяться за какую-нибудь работу, но по-французски на тот момент мог составить лишь пару простеньких фраз. Дверь в комнату, где сидел Смолокуров со своими воспоминаниями, тихонько приоткрылась. - Papa, tu n'es pas encore habillé?* – на пороге появилась хитрая мордашка. Младшая дочь, Сонечка одиннадцати лет отроду, родившаяся уже в Париже. - Иди сюда. – тепло улыбнулся дочери Тарас. – И говори по-русски. Мы же дома. - Но сегодня приедут Лиз и Жюстьен. И Пьер. – попыталась возразить шалунья, заглядывая через его плечо в раскрытый чемоданчик. Лизонька, старшая дочь Смолокуровых, рожденная еще в России, была уже не только замужней женщиной, но и матерью. Во внуке Пьере Смолокуров души не чаял (впрочем, называл его упрямо Петенькой). - Так не приехали еще. – Смолокуров подхватил дочурку и усадил к себе на колени. Она уже, конечно, строила из себя очень взрослую, но в такие минуты, когда оставалась наедине с отцом, превращалась снова в маленькую девочку. – Да и в пору уж Жюстьену начать говорить по-русски. - Зачем ему это? – рассмеялась Соня. – Он же – француз. И живет во Франции. - А Лиза – русская. – возразил Тарас. – И мы русские. Зачем тогда нам говорить по-французски? - Потому что мы живем во Франции. – словно младенцу объяснила ему дочь. – Во Франции говорят по-французски. К слову сказать, Смолокуров давно уже прекрасно говорил по-французски. И уже давно работал в полиции Парижа. Анастасия стала настойчиво учить его языку сразу по их приезду во Францию. И к тому моменту, когда стало понятно, что «как прежде» точно не будет, и что скоро домой вернуться не получится, Тарас уже смог вполне сносно объясняться по-французски. В полицию его, конечно, взяли не сразу. И – да, кое-кому из коллег Анастасии по университету пришлось оказать ему в этом, скажем так, некоторое содействие. Но Смолокуров был полон решимости. Сидеть на шее у жены было для него худшим из возможного. - Пап, давай посмотрим, что там. Смолокуров задумался, и дочь заёрзала у него на коленях, напоминая о себе. Она, конечно же, уже не один раз перебирала с отцом содержимое этого чемоданчика, но каждый раз ей казалось, что там может обнаружиться что-то новое и ужасно интересное. - Ну, давай. – усмехнулся Тарас и аккуратно выложил мундир на стол. Под ним лежали фотографии и письма. Соня протянула руку и взяла одну из них. Это был портрет мальчика лет пяти. - Я помню, это Миша. – словно выученный урок сказала дочка. Да, Миша… сынок… Смолокуров вздохнул. В доме были другие фотографии их сына, но на всех ему было не более пяти лет. Мишу в 1918-м унесла эпидемия «испанки», свирепствовавшая по всему миру. Не обошла болезнь стороной и их дом. Вместе, друг за другом ушли два Миши – их с Анастасией сын и Семагин-старший. Анастасия и Вера Павловна тоже болели очень тяжело и выжили буквально чудом. Как не заболели другие – осталось загадкой, в том числе маленькая Соня, с Мишей они были погодками. - Это я тоже знаю. – Сонечка тем временем ухватилась уже за другую фотографию. – Здесь вы с мамой и… Дверь в комнату снова открылась. - Вот вы где. – Анастасия с укором покачала головой, глядя на мужа. – И ты еще не одет. Что вы тут…? – она подошла к столу и увидела раскрытый чемоданчик. – О, это я вовремя зашла, а то еще три дня вас бы ждали. – усмехнулась она. – Соня, беги-ка, папе одеться надо. - Но, мааам… - попыталась возразить дочь. – Мы же только посмотрим. - В другой раз посмотрите. Он никуда от вас не денется. – Настя сняла дочку с колен мужа и подтолкнула к двери. – Нашли время… Тарас, пряча лукавую улыбку, посмотрел на жену. Господи, как ему нравилось смотреть на неё такими вот вечерами, когда она вылезала из скучных костюмов, в которых ездила в Сорбонну, и надевала нарядные платья. Ей ужасно шли это совершенно непонятные Смолокурову модные прямые платья, не смотря на свою странную форму подчеркивавшие фигуру, которая у Насти с годами и рождением троих детей почти не изменилась. Ей ужасно шла эта короткая стрижка. Может быть, через чур смелая и короткая, по мнению Тараса, но с ней она смотрелась моложе и как-то более дерзко. - Значит, вспоминаешь? – Анастасия взяла в руки фотографию, которую перед этим держала ее дочь. Четыре человека застыли перед камерой. Это были, конечно же, они с Тарасом и два урядника Василеостровского участка, Ухов и Перетрухин. Настя вздохнула, ничего не сказав. После своего отъезда они долго переписывались с урядниками. Больше писал, конечно Василий Ухов, рассказывая все новости. Перетрухин в основном присылал поздравительные карточки к праздникам. Со временем письма стали реже, а потом перестали приходить даже поздравительные открытки. Тарас упорно писал, дожидаясь ответа, пытался их разыскать. Но вот уже несколько лет они ничего не знали о судьбе этих двоих. Настины глаза погрустнели: - Хорошее тогда было время. - Хорошее. – согласился Тарас, покосившись на фотографию. Анастасия пробежалась пальцами по другим снимкам и старым письмам. В глаза бросилось письмо от Петра Афанасьевича. Вести от родителей Смолокурова они получали очень редко. Ни отец, ни мать не любили писать писем, утверждая, что всё какая-то ерунда получается. И оба они уже умерли. Анастасия спешно перенесла внимание на прочее содержимое чемоданчика, надеясь, что Тарас не заметит. Гоня тяжёлые мысли, Анастасия отложила письма и подхватила старую газету. Она наткнулась взглядом на заметку Володеньки и улыбнулась, вспомнив, как они все вместе ее сочиняли, чтобы изобличить журналиста Уточкина. Володя с Кларой тоже несколько лет назад перебрались всё-таки в Париж. Сначала они решительно собирались оставаться жить в новой, бурлящей России. Они радовались происходящим переменам, считали, что страну однозначно ждет лучшее будущее. Чем радикальнее были газеты, тем охотнее младшие Семагины там работали, тем пламеннее были их статьи. Они гордились своими прогрессивными взглядами на жизнь. Однако, в какой-то момент они обнаружили, что мало быть солидарным с пролетариатом. Обстановка была такова, что надо было быть пролетариатом. А они, увы, носили дворянский титул. И это стало большой проблемой. Однажды издатель газеты, в которой они тогда работали, без намёков, совершенно прямо сказал, что им стоит тщательнее скрывать свой дворянский титул, если хотят продолжать работать в этой газете. А еще лучше – поменять фамилию. Взять вот хотя бы девичью фамилию Клары. Она хоть не из пролетариата, но и не дворянка всё-таки. Это стало переломным моментом в их жизни. Промаявшись еще какое-то время, Володя с Кларой тоже перебрались во Францию на радость Вере Павловне, которая после смерти Михаила Львовича коротала дни в компании Ардашникова и присматривала за детьми Смолокуровых. Он считала сына Володеньки и Клары своим внуком и ужасно скучала по нему. Теперь Семагины-младшие издавали в Париже небольшую газету на русском языке, пользующуюся спросом, учитывая количество эмигрантов, покинувших Россию и обосновавшихся во Франции. Пальцы Анастасии пробежались по другим письмам, но она тряхнула головой и убрала руку от чемоданчика. - Собирайся. – с коротким смешком велела она мужу. – А то мы и впрямь опоздаем к ужину. Уже скоро Лизонька с семьей приедет. Настя хотела выйти, но Смолокуров остановил ее, взяв за руку и притянув к себе. - Ну, что ты… - Настя попыталась убрать руки мужа, обвившиеся вокруг нее. - Знаешь, я только сейчас подумал… - Тарас замялся, потеряв мысль, но рук от жены не убрал. – Точнее я раньше никогда не думал о том, что я смогу счастливо жить в Париже. А сейчас вот понял. Я с тобой счастлив. И мне без разницы, где жить. Хоть у чёрта на рогах. Лишь бы вместе с тобой. - То есть, если я позову тебя в Нью-Йорк… - Анастасия положила ладони ему на плечи и лукаво прищурилась. - Ты хочешь уехать в Америку? – оторопел Смолокуров, заглядывая в глаза жены. Та в ответ разразилась звонким смехом: - Нет, учить английский я тебя уже не заставлю! - Чертовка, веревки из меня вьёшь… - буркнул Тарас, покачав головой. - А ты бы согласился? – сквозь смех изумленно спросила Настя. - Да ну тебя… Смолокуров не стал отвечать, прижавшись к ней лицом, вдыхая ее аромат. Сейчас он не думал ни о какой Америке. Он думал о том, каким счастливым он был рядом с этой женщиной. Был счастливым все эти прошедшие годы. Был счастливым сейчас. И собирался быть счастливым с ней еще много лет. И если бы Тарас смог заглянуть в будущее, то он узнал бы, что им с Анастасией было отведено прожить вместе еще около двадцати лет. Он узнал бы, что Лиза подарит им еще замечательную красавицу-внучку, а Соня двоих внуков. Что они увидят Вторую мировую войну и оккупацию Парижа. Он узнал бы, что его ненаглядный внук Петенька станет военным летчиком, одним из знаменитого французского истребительного авиаполка «Нормандия-Неман»**. И, конечно, он узнал бы, что во время оккупации Парижа они с Анастасией в весьма преклонном возрасте, спасая неизвестную еврейскую девочку, будут застрелены прямо на улице немецким солдатом. И последней радостью в их жизни станет то, что, умирая в один день и час, они смогут смотреть в глаза друг другу. Но сейчас Смолокуров всего этого, конечно же, не знал. Он выпустил жену из объятий, тепло улыбнулся ей и послушно пошел одеваться к ужину. Их ждал чудесный рождественский ужин в круг семьи. В кругу его дружной, счастливой семьи.