ЧАСТЬ II. Глава 31

День, когда я вернулась

      ДЖЕЙН: Я не сразу вышла из машины. Сидела неподвижно, прислушиваясь к тому, как стих двигатель, но его гул словно переселился внутрь меня. Где-то глубоко, под грудью, он продолжал вибрировать, напоминая, что покой бывает обманчивым.       Лондон встретил меня так, будто ничего не произошло. Влажный воздух, еще не просохший после недавнего ливня. Приглушенный шум улиц, в котором легко раствориться, если хочется стать невидимкой. Город жил своей привычной, равнодушной жизнью, не подозревая, что в чьей-то душе все уже успело рухнуть и сложиться заново.       Дэниел уехал почти сразу, едва мы приземлились в Хитроу. Все произошло стремительно – как и вся наша жизнь в последние дни. Пока я смотрела в иллюминатор на серое небо и мокрые полосы взлетной полосы, его день уже был расписан по минутам. Наказание за долгое отсутствие. Его ждали презентация нового фильма, вспышки камер, вопросы интервьюеров – чужие ожидания, которым нельзя долго перечить.       Прощаясь, он поцеловал меня с непривычной, почти робкой нежностью. Я давно не чувствовала от него такой осторожности. Теперь он обращался со мной как с хрупкой вещью, боясь сделать лишнее движение. Ладонь его незаметно скользнула по моему животу, так, чтобы никто, кроме меня, не заметил. А затем он, как заклинание, повторил: «Отныне все будет хорошо».       Я не стала спрашивать – что именно. Он не объяснил.       Любовь и расплата теперь казались двумя сторонами одной монеты. И если однажды протягиваешь руку за любовью, глупо надеяться, что платить никогда не придется.       Теперь я сидела в машине, глядя на твой дом. На окна. На дверь. На ступени, ведущие к порогу. Казалось, вся тяжесть этого утра сошлась именно здесь.       Патрик молчал. Он сидел впереди, все еще держа руку на руле, с той нарочитой ненавязчивостью, которая в его исполнении всегда означала участие. Его присутствие почти не ощущалось, но именно оно удерживало меня в реальности, где все уже было решено – за меня или мной. Только поздно было делать вид, что выбор еще оставался.       Блэкберри тихо завибрировал в сумке. Я достала его и прочитала короткое сообщение от Дэниела. Пара простых слов. Ничего особенного – если читать глазами. Но тело отреагировало, дернувшись как от спазма, напоминая о линии, которую я больше не имею права переступать. О жизни, ждущей меня по ту сторону предстоящего разговора. О выборе, который уже нельзя отыграть назад – ни слезами, ни сожалением, ни любовью.       Я не дала себе времени одуматься. Написала ответ и отправила, не перечитывая. Потом еще несколько секунд держала телефон в руке, глядя на потухший экран, на свое отражение в черном стекле, – ждала, что он подскажет, о чем я сама себе не договаривала. Не дождалась. Выключила аппарат и с такой злостью убрала в сумку, будто он обжигал пальцы.       – Джейн? – тихо позвал Патрик, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида. – Ты уверена, что он дома?       Я чуть качнула головой.       – Нет, – ответила честно. – Но другой возможности попрощаться у меня уже не будет.       Патрик молча кивнул. Не говорил лишних слов, не выказывал сочувствия, за что я была благодарна ему почти так же сильно, как за то, что он вообще привез меня сюда и обещал подождать.       Я открыла дверцу, но выходить не спешила – несколько секунд держалась за нее, оттягивая неизбежное. Затем все же шагнула наружу. Воздух, тяжелый от влаги и нагретого асфальта, коснулся кожи резче, чем я ожидала. Каблуки коротко цокнули о тротуар: первый шаг, второй. Я шла медленно, считая их почти машинально. Это помогало вернуть иллюзию контроля.       На шестом шаге стало трудно дышать: я поняла, что назад не вернусь уже прежней.       На восьмом я невольно замедлилась – сердце поднималось в самое горло.       На десятом я остановилась у двери.       Смешное расстояние. Несколько шагов, которые в любой другой день ничего бы не значили. И все же именно они оказались самым трудным из всего, что мне приходилось преодолевать.       Я поднялась по ступеням медленно, оттягивая даже не сам разговор, а первую секунду после того, как ты откроешь дверь и посмотришь на меня. Почему-то казалось, что тогда-то все и станет окончательно реальным.       Пока я шла к тебе, у меня оставалась иллюзия, что слова можно не произносить, а выбор – сдержать внутри. Не давать ему имени. Не закреплять решений. Но я знала точно: стоило тебе оказаться на пороге – и у этой внутренней паузы сразу появлялось лицо. Твое.       Остановившись, я сделала глубокий вдох. И только потом подняла руку и нажала на звонок.       И тотчас пожалела. Где-то внутри догорала слабая надежда: а вдруг тебя нет дома? Тогда все закончится просто. Без подбора нужных слов, без виноватых взглядов, без необходимости вслух разрушать то, что и так едва держится. Но между решением и его исполнением нет паузы в несколько лишних минут, чтобы собраться и стать тверже, чем ты есть на самом деле.       Щелкнул замок – и дверь открылась так резко, что я поняла с опозданием: ты ждал. Не просто был дома. Не просто не удивился. Ждал по-настоящему – в напряжении, в готовности сорваться к двери раньше, чем я успею позвонить дважды.       И ничего уже нельзя было изменить.       Ты замер на мгновение, глядя на меня, будто проверял: это действительно я, а не одна из тех картин, что ты прокрутил в голове за прошедшие недели. Телефон все еще был зажат у твоего плеча – я слышала обрывок женского голоса, прежде чем ты бросил в трубку:       – Mama, te llamo luego.[1]       Твое лицо изменилось. В нем вспыхнуло облегчение – почти мальчишеская радость, от которой внутри что-то треснуло. Мир сузился до твоих удивленных глаз, до той самой обезоруживающей улыбки, что появилась на губах – будто не было этих дней, этой тишины, всего, что так неотвратимо заполнило мою жизнь. Тот же взгляд – живой, цепкий, слишком пристальный, чтобы его выдержать. Простая темная футболка, джинсы, чуть растрепанные волосы. Именно таким я тебя и любила всегда.       Ты не дал мне сказать ни слова. Шагнул ко мне без привычной осторожности и сомнений, без паузы, в которой взрослые люди обычно оставляют себе возможность не ошибиться. Одна ладонь легла мне на щеку, вторая – на затылок, и, прежде чем я успела опомниться, ты уже целовал меня.       Сильно. Несдержанно. Словно между нами наконец закончилось ожидание. И страшно было смотреть на твое счастье – потому что понимала: ты читал во мне совсем не то, с чем я пришла.       Я на миг замерла в твоих руках. Достаточно долго, чтобы почувствовать, как внутри все болезненно надламывается. В этом поцелуе не было расчета, ни желания соблазнить, ни попытки склонить на свою сторону. Только счастье мужчины, который увидел в моем приезде то, чем жил все это время.       Для тебя это было началом. Для меня – последней отсрочкой.       Это оказалось невыносимо.       Часть меня все еще помнила тебя именно так: близко, сладко, горячо. Твои губы были теплыми, знакомыми до тяжести в груди, от которой невозможно ни вдохнуть, ни отступить.       Пальцы сжались в моих волосах, притягивая ближе, стирая расстояние, которого, казалось, не должно было существовать с самого начала. И на секунду – только на одну – я позволила себе не думать. Не помнить. Не выбирать. Тело инстинктивно подалось вперед, но предательское осознание правды резко встало между нами.       Это был последний раз.       Я отстранилась первой, опомнившись внезапно, пока слезы еще не успели догнать меня. Вдох рваный, глубже, чем нужно.       – Это не тот поцелуй, после которого говорят «привет», – неловко пошутил ты.       Надежда в твоих словах ранила сильнее.       Я промолчала. Просто стояла, пытаясь собрать дыхание, удержать его стабильным. От этого зависело, смогу ли я сказать хоть что-то дальше.       – Шон… – голос подвел. Я проглотила остаток фразы, покачала головой.       Ты почувствовал. Руки не убрал, только ослабил прикосновение. Все еще стоял почти вплотную, но во взгляде уже появилась тень тревожного недоумения. Улыбка дрогнула – и та внутренняя открытость, с которой ты встретил меня у двери, начала сходить с лица.       – Я пришла поговорить, – продолжила я, мягко высвобождаясь из объятий. Слова звучали неестественно, будто отрепетированные, но рассыпались в воздухе, не долетая. Аккуратные. Чужие. Запоздалые.       Ты на секунду отвел взгляд, провел рукой по волосам, задержал ладонь на затылке – собирался с мыслями. Потом кивнул, отступил и повел рукой в сторону гостиной. Я не двинулась. Осталась стоять в прихожей, почти физически чувствуя твое внимание. Уголок губ дрогнул в попытке удержать улыбку, но в этой сдержанности уже не было прежней легкости.       В квартире все еще пахло тобой. Знакомый парфюм, поверх него – легкий, не выветрившийся шлейф сигаретного дыма. Запах, который я узнала бы вслепую. И который невозможно забыть. Сигареты навсегда стали твоим отпечатком – горьковатым, терпким, въевшимся в память. Стоит мне уловить его в толпе, как перед глазами встаешь ты. Не кто-то другой. Только ты.       Я стояла, не зная, куда деть руки. Сумочку оставила в машине – там ждал Патрик. Без этой маленькой опоры я чувствовала себя беззащитной.       Ты обернулся, заметив, что я не сдвинулась с места. Недолгое недоумение на твоем лице сменилось настороженностью – мгновенно, как вспышка. Ты нахмурился, сцепил руки на груди. И я увидела тот миг, когда до тебя начало доходить: все идет совсем не так, как тебе хотелось.       А я молчала, разглядывая тебя. Пыталась запомнить каждую линию лица, каждое движение, даже то, как ты дышишь. Как вздымаются и опадают твои плечи. Как темнеет взгляд, наполняясь беспокойством. Я смотрела – и прощалась. Потому что знала: после того, что собираюсь сказать, назад пути не будет. Ни для меня, ни для тебя.       – Я ждал тебя раньше, – твой голос оказался ласковее, чем я заслуживала. Ни упрека. Одна только правда, как открытая рана.       Ты приближался медленно, словно боясь спугнуть. Ладонь легла на мою щеку бережно, будто ты все еще не верил, что я здесь. В этом прикосновении было все, о чем мы молчали: тоска, нежность, желание прижать к себе и не отпускать, не делиться мною ни с кем и ни с чем.       – Ты даже не представляешь, как я ждал.       Я зажмурилась и крепко сжала губы, сдерживая слезы – не могла позволить им выдать меня раньше времени.       – Калери… что случилось?       Мое имя прозвучало, как и прежде привычно. Мучительно ласково. Невыносимо чувственно.       – Я приехала поговорить, Шон, – сказала я шепотом, слегка отстраняясь, не позволяя тебе снова коснуться моих губ. Я бы не выдержала.       Ты замер. Взгляд на мгновение стал растерянным, открытым – и тут же в нем мелькнула живая, узнаваемая радость, которую ты, как всегда, попытался спрятать.       Я скользнула взглядом по комнате: по знакомым стенам, по вещам, в которых все еще отражалась твоя привычная жизнь, – ища опору, чтобы не сорваться. Но внутри уже не осталось места для сомнений или отсрочек. Скрытое от глаз знание возвращало меня обратно к тому, с чем я пришла.       Ждать больше нельзя.       Ты оперся плечом о стену, все еще удерживая мои пальцы в своей ладони, – пытался не дать мне исчезнуть снова. Я подняла на тебя взгляд. Нескольких секунд хватило, чтобы ты понял: я пришла не за тем, на что успел втайне надеяться.       Я заметила это по тому, как твои брови медленно сошлись, будто ты сам не хотел верить, но начинал понимать. По изменившемуся лицу. По напряженным плечам, неотвратимо готовым принять удар, который еще не был нанесен.       Ты медленно отпустил меня и отвернулся. Провел рукой по лицу, задержав ладони на глазах – попытка остановить все еще до того, как оно будет произнесено. Нежелание отпускать отчаянную надежду: если не смотреть на меня, происходящее не станет правдой.       – Так вот зачем ты вернулась, – произнес ты.       В тихих словах ощущался надлом. Я тяжело сглотнула, часто заморгала, стараясь удержать слезы.       – Я не хотела, чтобы ты уехал… не зная.       Ты резко обернулся.       – Не зная чего? – В голосе оголилась глухая, накопленная злость. Та, что рождается не в одну минуту – из ожидания, молчания, из всего, что так и не случилось. – Я думал, тебе нужно время, чтобы разобраться в себе. – Ты продолжил, не давая мне ответить. – Я дал тебе это время. – Шаг ко мне. – Все время, о котором ты просила. – Еще шаг. – Но не получил ни звонка, ни сообщения. Ни одного… – Ты осекся, будто проглотил что-то острое. Затем повторил уже тише, с нажимом, по слогам: – Ни одного чертового слова.       Я отвела взгляд. В груди болезненно сжалось. Я носила в себе не только правду, но и каждый несделанный звонок, каждое ненаписанное, не отправленное сообщение. Ты был прав – я выбирала молчание вместо тебя.       – Все это время я думала, ты напишешь, – заговорила я предательски дрожащим голосом. – Что ты… не отпустишь меня так.       Ты коротко выдохнул. Отвернулся, шагнул в сторону, потом сразу обратно, будто телу срочно нужно было движение, иначе оно не выдержит удара.       – И что, по-твоему, я должен был сделать? – спросил ты, снова глядя на меня. Долго. Пристально. Словно пытался добраться до самой сути, минуя слова. – Вломиться в твою жизнь и разрушить ее окончательно? Снова стать тем, кто приходит последним, когда уже поздно? Серьезно, Джейн?       Последнее прозвучало жестоко. Я вздрогнула, как от пощечины.       – Ты пришла, чтобы облегчить себе жизнь? Чтобы скинуть вину на меня?       – Нет… – выдохнула я, сдерживая слезы. – Нет, это не…       – И ты правда думала, что я просто приму это? Вот так?       – Я не думала, что ты примешь. Я только…       – Что это вообще такое? – Ты шагнул ближе, не угрожая, но и не оставляя расстояния. – Ты приезжаешь ко мне сама. Стоишь у моей двери.  Даешь мне…  – ты запнулся, будто само воспоминание о поцелуе обожгло, – даешь мне надежду. А потом говоришь, что выбрала его. Хотела сделать все правильно? Уйти красиво?       – Нет.       – А раньше ты не могла сказать? До того, как я решил, что ты приехала не ставить точку, а потому что… черт, потому что тоже не можешь без меня?       – Не говори так.       – А как мне говорить? – Ты сорвался. – Как мне, по-твоему, сейчас с тобой говорить? Спокойно? По-взрослому? С пониманием?       Ты качнул головой, глядя на меня так, будто сам не узнавал собственного голоса.       – Ты хоть понимаешь, что ты сделала?       Я опустила глаза.       – Да.       – Нет, – сказал ты сразу, и у меня внутри все стянуло этим холодом. – Нет, Калери, не понимаешь. Потому что, если бы понимала, ты не стояла бы сейчас здесь и не смотрела на меня так, будто мне станет легче от того, что тебе жаль.       – Думаешь, мне легко это говорить?       – Мне плевать, легко тебе или нет! – выпалил ты. И тут же замолчал, испугавшись собственной резкости. Но было поздно. Слова уже ударили. Я отшатнулась, прижав ладонь к губам.       – Вот и хорошо, – выдохнула я сквозь слезы. – Отлично. Злись. Ненавидь меня. Так будет проще.       – Проще? – Ты уставился на меня с недоверием. – Ты правда сейчас говоришь мне про «проще»?       – А что мне еще сказать, Шон? – голос дрожал так сильно, что слова едва цеплялись друг за друга. – Что я сама себя ненавижу за то, как все получилось? Что не собиралась делать тебе так больно? Что я вообще не понимаю, в какой момент моя жизнь стала чем-то, где любой мой шаг ломает чью-то жизнь?       Ты смотрел на меня тяжело, с той страшной прямотой, которая бывает только у очень раненых людей.       – Не надо смешивать это в красивую трагедию. Есть очень простая истина. Ты выбрала его.       Я зажмурилась, услышав, как это звучит со стороны, – просто и страшно.       – Да.       – И все равно пришла ко мне.       – Потому что ты заслуживал услышать это не из прессы, не по догадкам, не через чьи-то слова.       – А я не хотел этого слышать! – бросил ты. – Я хотел, чтобы ты приехала потому, что выбрала меня.       Ты сглотнул, и на последних словах снова предательски сорвался. А у меня наконец вырвался всхлип – некрасивый, неконтролируемо детский. Я бы хотела сбежать от всего этого. Слезы текли свободно, бессильно, и от этого становилось тошно.       Любые слова теперь казались пустыми. Очередной попыткой спрятаться за фразой, когда все уже рушилось. Сам факт моего приезда уже был жестокостью. Какая-то часть тебя наверняка увидела в нем шанс. Последний. Невозможный. Настоящий. И эту надежду я убивала своими же руками.       Ты смотрел на меня, пытаясь собрать из моих черт хоть одну деталь, которая могла бы опровергнуть происходящее.       – Калери, – сказал ты уже тише, и от одной этой ласковости внутри все оборвалось. – Ты была той, кому нужно время. Мне – нет. Мне не нужно было ничего обдумывать. Я знал.       Ты шагнул ко мне. Медленно. Почти обреченно.       – Я знал, что хочу быть с тобой. Тогда. И сейчас.       Каждое слово било без промаха. Я знала, что будет больно – и все равно пришла. Но чтобы настолько? Чтобы твоя правда оказалась такой простой и оттого невыносимой?       Ты замолчал. Смотрел долго, словно пытаясь разобрать меня по частям, найти хоть что-то, за что еще можно зацепиться. Малейшую трещину в моей решимости. Хоть одну дверь, которую я не успела закрыть.       – Я не хотела, чтобы ты узнал так, – прошептала я.       Ты едва заметно качнул головой, не соглашаясь и, в то же время, не находя сил спорить.       – А как ты хотела? – Ты сделал еще шаг. – Как именно, Калери? Скажи мне.       Я молчала. Ответ был, вот только, ни одна его словесная форма не могла звучать честно и не причинять еще большей боли.       – Говори, – настаивал ты. – Давай!       Ты чуть развел руки в стороны и усмехнулся, но без малейшего веселья. Полная капитуляция: давай, делай что хочешь.       – Вот он я! Слушаю!       Тишина стала почти осязаемой. Она давила на грудь, подступала к горлу, собиралась в висках тупой пульсацией. Каждое несказанное слово тяжелело с секундой. Мы стояли так близко, что чувствовали боль друг друга, и все же уже слишком далеко.       Не совпали вовремя.       Мысль пришла мучительно ясно. Мне захотелось зажмуриться. Но даже это не отодвинуло бы ее, не сделало менее окончательной.       – Зачем ты здесь? – повторил ты, уже не спрашивая, а требуя. Челюсть сжалась, на скулах проступили желваки.       Я вдохнула – глубже, чем нужно. Как перед прыжком с обрыва.       – Я не могла позволить, чтобы ты узнал об этом от кого-то другого.       Ты фыркнул, нахмурился, впиваясь в меня взглядом – пытался перехватить слова прямо с губ.       Ладонь сама собой легла на живот. Ты увидел.       Я смотрела и понимала: ты уже почти догадался. Еще не до конца, не разумом, но будто распознал катастрофу заранее. На долю секунды в тебе вспыхнула надежда – чистая, обнаженная в своей беспомощности. А потом – как будто кто-то щелкнул выключателем.       Ты все понял. Раньше, чем я успела договорить. Я видела это по тому, как сжались губы – ты не позволил им дрогнуть. По тому, как отвел взгляд – не выдержав. По тому, как напряглись плечи, принимая удар, но не позволяя согнуться.       Я посмотрела на свои руки. Пальцы било мелкой дрожью.       – Я беременна.       После этого наступила оглушающая тишина: ни улицы за окном, ни биения сердца. Даже пылинки в воздухе будто замерли.       Ты резко вдохнул, губы приоткрылись – но ни слова. Я ждала. Знала, что ты сейчас спросишь. Самое важное. И самое страшное.       – Ясно.       Одно слово – тихим, ровным голосом. И оно прозвучало тяжелее, чем если бы ты накричал.       Я успела заметить, как дернулась линия твоей челюсти. Как ты медленно провел языком по внутренней стороне щеки – привычное движение, когда пытаешься взять себя в руки. Как пальцы сжались в кулак, а потом разжались, словно напомнив: не сейчас. Только не сейчас.       – Сколько? – спросил ты.       – Пятая неделя.       Сдержанный кивок. Чужое, отстраненное выражение лица.       Ты сделал шаг назад. Потом еще один. Уперся ладонями в край стола, опустил голову. Плечи обвисли – будто вес собственного тела вдруг стал для тебя непосильным.       – Это его ребенок?       Ответ застрял у меня поперек горла. Я молчала достаточно долго, чтобы ты и сам успел все понять.       – Шон…       – Ответь мне.       Я долго не могла разлепить губы. Потом едва слышно сказала:       – Да.       Удар пришелся точно в цель. Ты моргнул медленно, используя это мгновение, чтобы не дать лицу выдать, как внутри тебя все рушится. И наблюдать это было хуже любого срыва: вспышки гнева или ярости.       – Конечно, – сказал ты. – Конечно, все именно так. – Усмехнулся почти беззвучно. Уголки губ дернулись, но улыбки не сложилось. – Господи, – выдохнул ты. – Ощущение, будто этим разговором мне разом выпустили все кишки.       – Шон, я… – шагнула к тебе, желая уменьшить расстояние между моей виной и твоей болью.       – Нет! – оборвал ты.       Я вздрогнула. Ты поднял голову, и в твоем взгляде уже не было ни мягкости, ни той осторожной боли, которую ты сдерживал. Только злость. Живая, настоящая, неудобная. От которой не спрятаться.       – Не надо, – ты мотнул головой. – Пожалуйста, не притворяйся, что между нами еще есть что утешать. Тем более прикосновением.       Я замерла, безжалостно вытирая ладонями слезы, текущие без остановки:       – Я вовсе не делаю вид.       – Тогда что ты делаешь? Потому что я больше не понимаю тебя. Правда.       Ты смотрел на меня в упор.       – Почему ты пришла сказать мне это? – Ты шагнул вперед. Теперь в надломленном голосе снова появилась горькая злость. – После нескольких недель молчания? После того, как улетела подумать?       Ты был уже совсем близко. Слишком. Я чувствовала твое горячее, рваное дыхание.       – Я пыталась разобраться…       – В чем? – почти шепотом.       Ты смотрел мне прямо в глаза. В самую душу. Будто пытался добраться туда, откуда невозможно солгать.       – В том, кого ты любишь?       Я не ответила, зная, что любой ответ будет ложью. Или, хуже того, – правдой, после которой останется пустота, которую ничем не заполнить.       И ты это понял. Я увидела, как ты окончательно закрылся. Взгляд потемнел, стал глухим, отстраненным. Ты отступил внутрь себя – и больше не собирался возвращаться. Ты действительно отпустил. Не меня. Себя. Свою надежду.       – Забавно… – тихо сказал ты. – Ты пришла сюда с жизнью под сердцем, которую выбрала не со мной, и все равно хочешь, чтобы я был благодарен за правду из первых уст?       – Я ничего от тебя не хочу! – выкрикнула я в отчаянии. – Ничего, понимаешь? Я пришла не за прощением и не за тем, чтобы ты облегчил мне душу. Я пришла, потому что не смогла бы жить дальше, просто исчезнув из твоей жизни.       Ты тяжело задышал, глядя на меня, и в какой-то момент я увидела, как в тебе борются две вещи: желание ранить в ответ – и любовь, которая даже сейчас не дает тебе опуститься так низко.       – А может, стоило? – сказал ты наконец. – Может, так было бы милосерднее.       – Это не так…       Ты резко вскинул руку, прося умолкнуть. Прикусив язык, я подчинилась. У меня больше не осталось ни права, ни возможности что-либо объяснить. Как будто каждое следующее слово неизбежно станет ошибкой. Или еще одной пощечиной.       Ты прошелся по комнате быстрым, неровным шагом. Ладонь скользнула по затылку, пальцы зарылись в волосы. Жест, который я знала слишком хорошо. Ты пытался собрать себя по кускам.       – Боже, Калери… – устало выдохнул ты, останавливаясь у окна. – Я бы выбрал тебя в любой из версий. Вне зависимости от правильных решений, фамилий и остального дерьма.       Я смотрела на твою спину. На напряженные плечи. На то, как ты чуть наклонился вперед, упираясь ладонями в подоконник.       – Я ждал тебя, – тише, так и не обернувшись. – Каждый. Чертов. День.       Слова легли куда-то под ребра. Проворачивались ножом, разрывая давно зажившие шрамы. К горлу подступал огромный ком.       – Я остался. Не уехал с труппой. Сказал им, что задержусь еще. Знаешь почему?       Я молчала.       – Потому что был уверен, что ты придешь. Что ты не посмеешь снова поступить так со мной.       Я сжала пальцы сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль удерживала меня на месте, позволяла не развалиться на части прямо перед тобой. Нужно было быть сильной и смелой до самого конца.       – Все не так просто, Шон.       – Для тебя – возможно. – Ты повернулся, и мы снова встретились взглядами. – Для меня все было предельно ясно с того момента, как ты попросила меня остаться. С того дня, как я снова увидел тебя в гримерке, понял: я все еще люблю тебя.       Я замерла. Это прозвучало спокойно. Без надрыва или мольбы, без попытки что-либо доказать. Страшный, но такой желанный факт, от которого сердце сбилось с ритма.       – Самое смешное… я думал, что в этой любви я не один.       Я опустила взгляд. Сломалась раньше времени. Внутри все кричало о любви к тебе, но я молчала, сдерживая рыдания, что рвались наружу.       – Просто этого недостаточно, – выдохнула я.       – Недостаточно… – Ты повторил за мной, ощущая, как это слово перекатывается на языке. – То есть всего, что было между нами, –недостаточно?       Теперь в голосе появилась почти осязаемая злость.       – Все, что ты чувствовала… все, что говорила…       – Нет, – перебила я. – Это было настоящим. Каждое слово. Все… было настоящим.       Ты резко вскинул голову, впившись взглядом:       – Тогда почему ты стоишь здесь и говоришь мне это?       – Потому что… – я запнулась. – …я не могу выбрать тебя.       Слова прозвучали как выстрел. Повисли в воздухе. Окончательные. И бесповоротные.       – Скажи еще раз, – произнес ты наконец.       – Что?       – Скажи еще раз. – Ты сглотнул. – Потому что я, кажется, услышал не то, что ты сказала.       Губы дрожали, не слушаясь.       – Я выбираю Дэниела.       На этот раз ты закрыл глаза. А когда открыл, лицо изменилось. Ушло все лишнее – тепло, надежда, даже злость, которая еще не успела разгореться. Осталась только боль.       Ты смотрел на меня так долго, что выдерживать этот взгляд стало почти невозможно. Потом отвернулся, сделал несколько шагов в сторону и медленно опустился на край дивана – будто ноги перестали держать.       Я сделала полшага к тебе, но ты сразу поднял руку. Не оттолкнул. Просто остановил:       – Нет. Не сейчас.       Несмотря на уверенный тон, я слышала: ты боялся сорваться. Я осталась стоять на месте, чувствуя, как слезы подступали к горлу, как распирает изнутри стыдом, виной и жалостью к себе. Потому что ни одно слово уже ничего не исправит. Уже никогда.       – Шон…       – Не надо! – оборвал ты так резко, что я вздрогнула. Боль наконец нашла свой голос.       Ты сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в пол. Ты неосознанно провел ладонью по губам, словно все еще чувствовал на них ответ, которого никогда не существовало.       – Конечно. – Ты поднял голову и заговорил тише, тяжелее. Каждое слово приходилось проталкивать сквозь то, что я с тобой сделала. – Это ведь именно то, что ты всегда делаешь, Калери. Подходишь вплотную, завораживаешь, а потом уходишь первой. И оставляешь меня разбираться с пустотой.       – Ты никогда не боролся за меня, – слова вырвались сами, прежде чем я успела их остановить. Пять лет спрессованной внутри правды пронеслись через комнату, как пули.       Ты резко посмотрел на меня.       – Серьезно?       – Ты отпустил меня тогда. В колледже. – Я сглотнула, чувствуя, как грудь сжимается в тисках. – И сейчас отпустил. Даже не попытался удержать.       Ты медленно поднялся. Не рывком, не в ярости. Оскорбление. Глубокое. Личное. Несколько коротких шагов – и ты стоял напротив, глядя с желанием встряхнуть меня и услышать наконец правду.       – А ты не думала, что я не могу удерживать человека, который сам не хочет остаться?       – Ты не спрашивал даже! – голос сорвался на крик. – А я хотела! Я ждала, что ты придешь за мной. Каждый раз…       Смех был последним, что я ожидала услышать.       – Ты ждала, что я разрушу твою жизнь за тебя? – Ты закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул. – Признай, наконец: тебе просто нравится та версия себя, которой ты со мной становишься.       – Нет.       Я качала головой, пытаясь сдержать слезы. Однако, даже я не была уверена, кому адресовано это «нет» – тебе или себе.       Тишина. Мы дошли до той точки, после которой не возвращаются.       – Значит, вот так, – тихо произнес ты. Взгляд изменился – в нем исчезло ожидание. Голос звучал удивительно ровно. – Вот чем все заканчивается.       Ты наконец посмотрел на меня по-настоящему. Не с уязвленной горечью мужчины, которого опять не выбрали, а с пугающей ясностью – как смотрят на женщину, пришедшую из другой жизни. Чужой, далекой, недосягаемой. Из той, где нам двоим больше не было места. В этом взгляде уместилось все: боль, слишком позднее понимание и любовь, силы которой оказалось недостаточно, чтобы что-либо изменить.       Я хотела сказать, что это не конец. Что все сложнее, чем кажется. Что есть вещи, над которыми не властны ни слова, ни выбор. Но даже наедине с собой не смогла найти ни одной по-настоящему честной фразы.       Слезы текли сами. Я не стала их прятать.       Ты чуть склонил голову, разглядывая меня с болезненной внимательностью, от которой было нестерпимо.       – Знаешь, что самое страшное? – Ты сделал медленный шаг ко мне. – Я ведь действительно думал, что ты вернешься ко мне.       – Я не могла иначе, – прошептала я.       – Конечно, – устало покачал ты головой.       Я шагнула вперед – осторожно, будто к раненому зверю, который может отшатнуться или укусить.       – Шон…       Ты не отступил. Но и не приблизился. Просто стоял, позволяя мне оказаться слишком близко. Моя рука замерла в воздухе, так и не коснувшись тебя. Я медленно опустила ее.       – Я не хотела, чтобы так получилось.       Ты невесело усмехнулся:       – Удобная формулировка.       Я не стала спорить. Не сразу поняла, что в комнате воцарилась тишина – та, что теперь навсегда останется между нами. Я стояла, глядя в пол. Ты тоже молчал, сунув руки в карманы. Мы замерли в опасной близости, понимая, что пора отпустить друг друга.       Когда я все-таки набралась смелости посмотреть на тебя, медленно скользнула взглядом по напряженной линии плеч. Все в тебе было до боли любимым. И в ту секунду мучительно осознала, что теряю не фантазию, не как романтизированную возможность, а живого человека. Тебя. Своего друга. Часть себя.       Ты смотрел на меня сверху вниз – со всеми оттенками оскорбленной боли. Мы прожигали друг друга взглядами, выуживая самые темные углы, что резали душу на окровавленные куски.       Все внутри тянулось к тебе – вопреки разуму и всему, что уже было кончено. Я понимала: не имею на это права. Ни после сказанного. Ни с той жизнью, которую уже несла в себе. Это было неправильно. Нечестно. Почти жестоко.       И я все равно шагнула ближе. Поднялась на носки. И коснулась твоих губ.       Поначалу легко и невесомо, в уголок упрямо сжатого рта. А потом, когда ночь в твоих глазах не оттолкнула меня, – немного смелее. Ты замер на долю секунды, и у меня была возможность отступить.       Это был странный поцелуй. Нежный и чуткий, как будто два человека одновременно любили друг друга и прощались.       Твои пальцы запутались в моих волосах, и весь остальной мир исчез. Ты провел рукой по спине, остановившись на талии, и я пожалела, что нельзя застыть в этом мгновении навсегда. Пытаясь оттолкнуть, пальцы лишь неуверенно скользили по твоей футболке – там, где совсем рядом билось раненое мною сердце.       Поцелуй оборвался внезапно – как и начался. Ни взгляда. Только дыхание, сбившееся на двоих. Лбы почти соприкоснулись.       – Уходи.       Это не было просьбой.       – Уходи, пока я еще могу это сказать.       И ты отпустил. Сразу. Словно этот короткий контакт был последним, что ты мог себе позволить.       Ты ушел в комнату, оставляя меня наедине с собственным отражением в зеркале. Я смотрела и не узнавала ее: чужую, уставшую, с опухшими от слез глазами, с помадой, размазанной по губам. В зеркале не было оправданий. Только та, кто сделала свой выбор. Та, кому теперь с ним жить.       Бессилие захлестнуло сбивающей с ног волной. Я не имела представления, что делать дальше. И впервые не пыталась что-либо исправить. Но точно знала: пойти за тобой я не могу.       Входная дверь оказалась невыносимо тяжелой. Звук, с которым она закрылась, показался оглушающе громким, несмотря на то что я старалась уйти как можно тише. Навсегда.       Мне до сих пор иногда кажется, что в нашу последнюю встречу мы по ошибке обменялись сердцами – перепутали, не заметили и не успели вернуть обратно. С того дня мое бьется где-то в тебе, а твое – во мне, и ни одно не подходит своему новому телу. Мое – слишком хрупкое для тебя, твое – непомерно большое для меня. Оттого и болит так, будто внутри все продолжает жить не на своем месте.

2009-2026

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

      Ну вот и подошла к концу вторая часть «Калери».       История, которая с самого начала казалась мне о любви, переродилась в нечто гораздо более сложнее: в историю о выборе, о поиске себя и о том, что порой даже самые сильные чувства не могут удержать людей рядом.       Спасибо каждому, кто оставался со мной до конца. Кто проживал вместе со мной эти главы, злился, спорил, переживал, защищал героев или, наоборот, не соглашался с их решениями. Ваши эмоции – такие живые и честные – стали для меня самой важной поддержкой и напоминанием, что эта история действительно дышит.       Отдельное спасибо тем, кто не побоялся написать мне лично и поделиться своими мыслями и чувствами. Иногда одно-единственное сообщение способно вернуть веру в текст сильнее, чем десятки правок.       Эта часть далась мне непросто. Я выгрызала для нее время – у нескольких тихих часов после того, как засыпала моя дочка, и до того момента, как за окном снова включалась сирена, предупреждая о предстоящей тяжелой и громкой ночи.       Эта часть требовала от меня честности – иногда болезненной, иногда неудобной. Но именно в этом, наверное, и заключается ее правда: любовь не всегда совпадает с жизнью. И не всегда приходит вовремя.       И я не устану благодарить своих девочек – Миру Драгович и Оксану Бовари – за то, что они по-прежнему рядом. За поддержку и веру в меня, даже когда я сама в себе сомневаюсь.       И, конечно, спасибо лично тебе, мой дорогой читатель. За доверие. За то, что позволяешь мне рассказывать эту историю дальше.       Впереди у нас еще долгий путь – третья часть, совсем другая по настроению, но по сути все та же.       С любовью –       к вам,       к этой истории       и к тем чувствам, которые мы проживаем вместе.

Ваша Дарси Хоуп