Луна глядит в окно, а там отчаяние одно

Часы пробили полночь. Лунный свет, рассеиваясь серебристо-золотой дымкой, падал через небольшую щель между штор. Из приоткрытого окна не раздавалось ни звука — только лишь ветер иногда залетал в комнату, принося живительную прохладу и попутно тревожа тонкий, почти невесомый тюль. Эзра ненавидел тихие ночи. Безмятежное спокойствие казалось для него сущим адом: именно в безмолвном окружении громче звучали самые мрачные, отчаянные мысли. Словно голодные волки зимой, они выходили из тени, сверкали злыми глазами и жаждали вонзить в него клыки, оставляя новые шрамы на и без того истерзанном сердце. Желая сбежать от них, Эзра предпочёл бы мерзкое общество аристократов — их вечное бурчащее жужжание хоть и вызывало раздражение, граничащее с отвращением, но позволяло отогнать собственные горести. Грандиознейшая ирония заключалась в том, что Эзре было по душе уединение. Будучи один, вне компании лиц, которые пробуждали в нём чистейшее омерзение, он отдыхал своей израненной душой. Именно в такие моменты Эзра мог дышать полной грудью, не чувствуя испытывающего, вечно оценивающего взгляда отца и не ловя чьи-то едкие смешки за спиной. Он был чертовски одинок. Эзра хотел тихой, спокойной жизни, жаждал иметь кого-то рядом, кто скрашивал бы его нескончаемую, изматывающую тоску. Возможно, он мечтал о друге, с которым было бы не так страшно оставаться один на один с тем горем, что неустанно преследовало его на протяжении многих лет. Но правда отличалась жестокостью и непреклонностью, нисколько не подслащивая горечь реальности: никого у Эзры не было. И весь тяжкий груз он нес на собственных плечах, продолжая широко улыбаться, словно его ничего в этой жизни не беспокоило. Никто не видел, как кровоточащее прошлое шагало за Эзрой следом, дышало ему в спину, наговаривало отчаянные вещи прямо на ухо. Он старался не оглядываться, но иногда, именно в такие тихие ночи, как эта, что-то в нём ломалось, и он вспоминал всё. Чтобы не сойти с ума, Эзра искал спасения в обычных, примитивных пороках. Однако полностью губить себя он не хотел, и крепкий алкоголь казался меньшим из доступных человечеству зол. Ощутив очередной приступ отчаяния, Эзра налил первый бокал, за которым вскоре последовал и второй. Третий заставил щёки покраснеть, а четвертый и вовсе сделал его совершенно пьяным, выбивая из привычных рамок самообладания. Как он устал. Могло показаться, что он родился уже таким — измученным миром, — но Эзра помнил то светлое прошлое. С годами становилось тяжелее, и образы былого начали размываться, превращаясь в единое неясное пятно. Однако удача впервые за долгие годы улыбнулась ему: Эзра нашёл новый источник света. Он, как крохотная путеводная звезда, помогал держать курс в бушующем море грязи, что представляла его жизнь. Однако сейчас именно эта самая звезда убегала в ночь, потому что пока не могла остаться с ним. Эзра проводил взглядом Агату. Она, полная жизни, бодро выпорхнула из дома и направилась в сторону кареты. В нём было много алкоголя, из-за чего взгляд потерял зоркость, но Агату он видел превосходно. Возможно, даже ослепнув, Эзра смог узреть её полностью — до каждой длинной реснички и тонкой прядки шелковистых волос. Как только фигура Агаты скрылась в глубине кареты, тьма начала сгущаться вокруг него. Она медленно шагала в такт удаляющемуся цокоту копыт, подступая, будто хищник. Скалила зубы, изливаясь ядовитой слюной, облизывала губы в предвкушении. Сердце билось нервно и надрывно. По спине пробежал липкий холодок, оставляя за собой шлейф колючих мурашек. А карета скрылась из вида, растворившись в ночи, и забрала с собой последний источник света. Мгла окутала Эзру плотным, удушающим коконом. Она повисла камнем на его шее и потащила на дно отчаяния, желая утопить в бурлящей агонии. Воздуха будто не хватало. Ему показалось, что всю грудь сковали невидимые цепи, — он начал задыхаться. Каждый новый вдох щедро дарил боль, что острыми тонкими иглами впивалась прямо под рёбрами. Взгляд изумрудных глаз всматривался в ночь за окном, стараясь не цепляться за мутное отражение уставшего лица. Покрутив в пальцах хрустальный бокал, Эзра одним большим глотком осушил его. Виски даже не опалил горло — настолько сильно горело нутро у мужчины. Неровным, неуверенным шагом Эзра подался назад. Его покачивало то ли от опьянения, то ли от той боли, что вгрызалась в его кости, и он случайно слегка зацепил вазу, гордо стоящую на постаменте. Как же было скверно, как же было тошно. И излечение от того, что терзало Эзру, находилось вне доступа: самое ценнейшее из лекарств он не мог получить — по крайней мере пока что. Агата сумела бы избавить его от всех страданий, отогнать прочь любую хворь. Однако Эзра не был в праве заставить её быть рядом. Конечно, в его руках было достаточно власти и денег, чтобы поступить менее благородно. Одинокая леди — даже имеющая могущественных покровителей из королевской семьи — была до смешного лёгкой мишенью. Немного усилий, побольше упорства, капля коварства и щепотка удачи — и юная девица мгновенно бы исчезла из Лондона, очутившись где-нибудь в тайном поместье. В полной власти Эзры. Но он не был таким. Он не был монстром, который прятался под ликом честного джентльмена — в отличие от напыщенных индюков из высшего света, которые только играли в нарочитое благородство. То, что делал он, смердело, будто разлагающийся труп, и кровоточило низостью, но у него имелись некоторые твёрдые, незыблемые принципы. Эзра никогда бы не поднял руку на неё, не сделал бы ничего против её воли. Он бы сам умер тысячу раз подряд, если бы потребовалось защитить Агату в случае необходимости. С юных лет отец прививал ему упорство и мужественность всеми доступными методами: нудными нравоучениями, жестокими побоями, бесчеловечными издевательствами. Сэр Андерсон твердил, что для достижения цели любой способ хорош и его цена не была важна. Успех — вот что значило, а остальное не имело смысла. Раны от бесконечных побоев давно сошли, но невидимые шрамы до сих пор болели, напоминая об аде, в который Эзра попал после смерти матери. Кошмар рассеялся, когда он встретил Агату. Но леди Харрингтон была исключительной: вместе с облегчением она принесла ему новые страдания. Он и впрямь ждал, когда она в него влюбится, ведь он уже был бесповоротно в неё влюблен. Эзра всем своим естеством желал забыть Агату, пройти мимо, отвлечься, но ничто не выгоняло её из его сердца и разума. Она была ядом и противоядием в одном флаконе, и он жаждал умереть и воскреснуть ради неё. Опустившись в кресло, Эзра сомкнул отяжелевшие веки. Однако даже с закрытыми глазами мир продолжал неприятно крутиться вокруг него волчком, из-за чего мужчину несколько тошнило. Наверное, стоило выпить немного — или намного — меньше, но это откровенно не волновало Эзру. Он хотел забыться. По ночам алкоголь давал призрачную надежду на облегчение, заливая то, что мучило его при свете дня. Конечно, такие методы избавления от кошмаров реальности не использовались регулярно, но в некоторые вечера огненно-янтарная жидкость представляла единственный способ заснуть и не проснуться до самого утра. Но вот сейчас ему было слишком плохо. И причиной нового приступа агонии послужила вновь леди Харрингтон. В голове всплывали кусочки их разговора, в ушах хрустальным перезвоном звучал живой, мягкий голос Агаты. Эзра прокручивал воспоминания о её образе, о том, как она могла смотреть на него одновременно столь смело и вызывающе, но и меж тем по-милому невинно. Да, подумал Эзра, воистину крольчонок: бесстрашный, потому что ещё не знающий всего об опасностях большого мира, и наивный, так как никогда не сталкивался с настоящей бедой. В лунном свете слегка блеснули хрустальные грани бокала, когда Эзра отхлебнул виски. По нутру вниз пробежало горькое тепло, которое молниеносно раздулось до болезненного пожара. Кровь хлыстом ударила по щекам — лицо защипало, и по-аристократически бледная кожа покраснела сильнее. Эзра не понимал, как произошло, что Агата Харрингтон прочно забралась ему под кожу. Причина не была ясна, а вот время… Он прекрасно знал, когда точно она превратилась в его проблему. Он заметил её сразу, едва она появилась на приёме отца — да и как можно было не заметить прекраснейшую женщину вечера? Эзру удивило, как таинственная незнакомка оглядывала зал вокруг с живым, неподкупным интересом, жадно впитывая неизведанное окружение выразительными, как у оленёнка, глазами. А когда она улыбнулась, то он подумал, что тотчас ослепнет. Их знакомство началось на редкость спонтанно и помчалось со всей дикой прытью, словно непокорный, свободный мустанг. Её бесстрашие — или безрассудность? — стало для него приятным сюрпризом: ещё ни одна благородная леди не пыталась его поцеловать через несколько часов знакомства. Чего уж тут скрывать, Эзра остался поражен. И каждая новая встреча с Агатой сулила нечто особенное. Поначалу Эзра следил за ней из-за мер предосторожности — новые фигуры всегда следовало проверять перед тем, как они войдут в основную игру. Затем возникло любопытство, которое раздулось до явного, неприкрытого влечения. Эзра пытался убедить себя, что его действия были продиктованы хладнокровным, умным расчётом, а не естественным, бесхитростным интересом мужчины к женщине. Однако чем больше он видел Агату издалека, тем страстнее хотел оказаться ближе к ней, попутно увязывая в её силках сильнее. Агата Харрингтон вынуждала его чувствовать себя странно. Он никогда не ощущал подробные эмоции в компании прелестных, очаровательных женщин, но всё в жизни, как известно, бывает впервые. Такие перемены Эзре нравились, хоть и пугали. Но сильнее всего оказалась тоска от простого, но пропитанного насквозь горечью осознания: для столь невинной, прекрасной леди он никогда не станет достойной парой. Но один вечер поставил многоточие вместо точки. После их времяпрепровождения в джентльменском клубе Эзра понял, что не только он подвергнут пленительному томлению. Эзра сделал глоток виски и откинул голову на спинку кресла, уставившись взглядом в потолок. Робкие вздохи и стоны, которые срывались с её чувственных губ, оглушительными колоколами звенели в его ушах до сих пор. Ощущение горячего, податливого женского тела отзывалось огнем на его ладонях, а вид румяного, смущенного девичьего лица приходил к нему в самых смелых снах. Эзра предпочёл бы видеть кошмары прошлого, чем Агату Харрингтон, сладко стонущую и извивающуюся из-за его умелых ласк. Но она, словно самое сильное на свете проклятье, являлась к нему как мучительным видением, так и неутешительной реальностью. Сегодняшний вечер не стал исключением. Столь искренняя и светлая, Агата вновь убила и воскресила Эзру. Её объятия — последствия жалости или сочувствия — были самой сладостной из пыток, которые он мог себе придумать. Она схватила его бережно, но так крепко, даря ощущение надежды и тепла, — и Эзра почувствовал себя самым желанным мужчиной на свете. Будь у него меньше принципов, он бы воспользовался её доверием основательно, ни в чём себе не отказывая. Влюбленный идиот, крутилось в голове, как мантра или — что было ближе к правде — неутешительный диагноз. Действительно идиот: он мог спокойно выбрать любую и утолить желания плоти. Однако Эзра не был в силах взглянуть на другую женщину, потому что в его глазах существовала только Агата Харрингтон. Столик с графином стоял прямо рядом с креслом, поэтому Эзре не пришлось вставать, чтобы снова налить себе виски. Он уже не помнил, какой это был по счёту стакан. Но в ужасные тихие ночи Эзра мало думал о выматывающем настоящем и вовсе не размышлял об ужасном будущем, в котором он встаёт с невыносимым похмельем поутру. Очередную порцию алкоголя в отличие от предыдущих разов он растягивал. Эзра смаковал виски, хоть его вкус был давно для него потерян. В груди то холодело до мелкого, неприятного озноба, то наоборот разжигался неудержимый жар, словно кто-то растопил печку. Встреча с Агатой выбила последние опоры, и хрупкий мост, возведенный над пропастью отчаяния, разрушился. Теперь Эзра падал. Он летел в неизвестность и не знал, как остановиться, как уцелеть от столкновения с дном бездны. Но разве Эзра сумел бы избежать собственный крах? Он не был человеком, достойным спасения. Он не был человеком, достойным её, но эгоистичная, подлая натура брала верх. И Эзра безумно жаждал, чтобы Агата оказалась с ним навечно, чтобы ей не приходилось раз за разом выпархивать из его цепких рук. Рядом с ней его вечное горе отступало, как непокорное море во время отлива. Он начинал чувствовать себя живым, а улыбка сама просилась на губы — настоящий Эзра Андерсон просыпался от бесконечного, удушающего сна. Но Агата Харрингтон вызывала в нём не только искреннюю радость, но и неуемное вожделение. Для такого, как он, дама должна была быть крайне необычной, исключительной, настоящим бриллиантом в мире серых булыжников. И Эзра хотел Агату: он всё-таки был мужчиной, а она была женщиной. Да, они оба выделялись на фоне высокомерного общества пустышек, коим себя считал аристократический Лондон, но между ними творилась истинная магия, недостижимая к пониманию обычных людей. Если тогда в клубе, лаская её на виду у всех и наслаждаясь её бездыханными, сдавленными стонами, он чувствовал сущий восторг, то сейчас, будучи пьяным и получив простое, невинное, столь заветное объятие, он очутился в ловушке сильнейшего возбуждения. Теснота в брюках была невероятно болезненной. Как он признался Агате, контроль над собой ему не был подвластен — особенно в одиночестве, свободном от границ и правил. Поэтому, допив одним большим глотком остаток виски, Эзра отставил в сторону стакан с тяжелым вздохом. Он уже ненавидел себя за то, что собирался сделать, но сейчас он был так слаб и не мог сопротивляться внезапному порыву. Длинные пальцы, подрагивая, коснулись пуговиц на брюках. Ткань тихо зашелестела, вызывая мурашки по коже от предвкушения. На какой-то считанный миг Эзра подумал, что, возможно, следовало остановиться, пойти к себе и хорошенько проспаться. Но он, захлёбываясь эгоизмом, в итоге не сдвинулся с места и двинулся на встречу желанию. Он бы многое отдал, чтобы снова коснуться её так, как тогда в джентльменском клубе. И Эзра бы так и поступил, если бы не был пьян. И ему оставалось лишь одно — касаться только себя. Собственное тепло жгло его прохладные ладони. Напряжение оказалось таким сильным, что Эзра откинул голову назад, шумно выдыхая через рот. Первое движение получилось дёрганым, неуверенным, слишком сломленным. Он шипяще выдохнул, на миг замер и продолжил. Комната вокруг быстрее кружилась от выпитого алкоголя и чувств к самой удивительной женщине Англии, а между бедер горело адское пламя. Рука скользнула твёрже, оглаживая чувствительную, возбужденную плоть, и Эзра невольно простонал, жмурясь. Он и так уже находился на пределе — долгожданное удовольствие было вопросом времени. В пьяную голову лезли совершенно непотребные мысли: Эзра, уже нисколько не стесняясь, думал о Агате и смело фантазировал о ней. Тот вечер в клубе он не вспоминал. Нет, сейчас ему хотелось нечто более желанное, то, к чему стремилась его проклятая душа. И перед глазами возникла она, одетая в тонкое ночное платье, окутанная водопадом распущенных волос, хрупкая и прекрасная, будто лесная нимфа, и готовая стать его. Эзра с легкостью представил, как бы он обхватил её смущенное лицо руками и оставил бы несколько нежных поцелуев на румяных щеках и лбу. Когда бы Агата заулыбалась, расслабившись от его ласки, он бы аккуратно поднял её на руки и утянул в кровать, где сделал бы своей. Рука задвигалась быстрее. Внизу живота закручивался напряженный узел, а к лицу прилила кровь, растекаясь яркими алыми пятнами на коже. А Агата из фантазий цеплялась за его плечи, будто Эзра был её единственным спасением, последней опорой, что не позволяла сорваться в пропасть. О, и какие чудесные звуки она издавала бы… Он легко представил, как бы Агата ошеломленно ахала, сладко стонала, трепетно мяукала, будучи распалённой его руками, губами и языком. Она бы стала инструментом, на котором он бы играл настоящую симфонию чувственности. Эзра целовал бы её шею, глубокими размеренными толчками вбиваясь в её податливое тело. Хватал бы за бедра, оставляя на гладкой, нежной коже следы. Покусывал плечи и ключицы, желая оставить дюжину меток, чтобы весь мир знал, что она теперь его. Вздохи стали чаще и надрывнее, удовольствие поднималось от живота вверх, наполняя грудную клетку словно шар. Эзра ускорил собственную ласку, понимая близость пика. После их первой ночи Агата, взъерошенная, словно воробушек, тихо бы спала на соседней подушке, а он бы смотрел на неё, пока сам не погрузился в глубокий сон. Утром Эзра снова любовался ею, пока она бы не проснулась. Наверняка Агату бы разбудил солнечный луч, упавший на её прекрасное лицо, — тогда бы она поморщила нос, тихо фыркая, как маленький крольчонок, а затем разлепила веки. Её сонные глаза наполнились теплом при взгляде на Эзру, и она бы счастливо улыбнулась. Это стало бы самым спокойным, обыденным утром для него за долгие годы. И Эзра бы убил каждого, чтобы только превратить эту фантазию в реальность. По тёмной, молчаливой комнате прокатился протяжный, гортанный стон. Удовольствие вырвалось бурным потоком, наполняя каждую клеточку тела и излучая тепло. Эзра сделал глубокий вдох и медленно открыл глаза, возвращаясь в жестокую реальность после оргазма. Пространство вокруг медленно приобретало чёткие очертания. Небрежно застегнув штаны, Эзра достал из кармана платок и вытер руку. Внутри клокотал стыд — будто он не мог поддаваться подобным фантазиям в отношении Агаты. Однако был ли иной выход? Мог ли он поступить иначе? Нет. Пока это всё, что ему оставалось: выматывающие иллюзии по ночам, когда он оказывался слишком слаб и не находил в себе силы сопротивляться искушению. Эзра тайно надеялся, что, может быть, когда-нибудь Агата увидит в нём что-то светлое и позволит быть рядом. А сейчас он был обречен прозябать во мраке, ожидая, когда её исцеляющий свет озарит и его душу. Эзра просидел в кресле недолго, а затем он неспешно поднялся. Ноги едва держали, и он, покачиваясь, ушел к себе в спальню. Оказавшись в своей комнате, Эзра принялся раздеваться. Одежда была сброшена прямо на пол, и Эзра на заплетающихся ногах приблизился к кровати. В мягкую, прохладную постель он плюхнулся, неожиданно оказавшись не в силах сопротивляться сну. Повернувшись на бок, Эзра крепко обнял одну из подушек. И перед тем, как погрузиться в сон, он представлял, что в его руках очутилась самая удивительная женщина Англии, которая спала в другой постели.