✎﹏﹏

Строгий костюм, в меру облегающий, идеально сидящий на мне теперь жутко раздражает. Я иду по темному коридору за сценой, чтобы встретить самую главную ошибку своей молодости… Мозг постоянно подкидывает вопросы, «ошибку ли?», но я не ведусь на провокацию, я просто должна сделать свою работу. Моя коллега решила сломать ногу именно сегодня, в день, когда концерт супер-звёзды сотрясает город и умы мелких девчонок, желающих, чтобы вокалист расписался на их груди. А, возможно, сделал с ними ещё что-то. Тьфу… Хлое, соберись… Раз уж не хватило смелости сказать боссу, что не можешь заменить ее, значит, наберись смелости и сделай шаг вперёд. Мне сказали, что Шейда предупредили о непредвиденной замене, но как узнать, понял ли он, кто сейчас стоит перед дверью и теребит темно-красную юбку, одергивая ее ниже, будто боясь показать лишний сантиметр тела. Bitchfamous - DeathbyRomy Гримёрка пропитана запахом его кожи, горьковатым дымом, металлом и чем-то неуловимо электрическим… его притяжением? Воздух буквально трещит от статики перед грозой. Я останавливаюсь у двери, прислонившись к косяку, и глотаю комок в горле. Шейд боком ко мне сидит на краю стола, спиной к зеркалу, окруженному лампочками. Его тело слишком идеально для человека, и, если бы я сочиняла песни, то точно бы сказала, что оно высечено из мрамора. Мышцы напряжены, как струны его гитары, татуировки черными змеями извиваются на загорелой коже. На груди, чуть левее сердца, мое имя — Chloe. Оно выведено тонким изящным шрифтом. Оно дышит вместе с ним. Он зажигает сигарету. Пламя зажигалки вырывается резко, подсвечивая лицо в тени. Шейд не моргает, смотрит прямо мне в глаза. Огонь лижет кончик сигареты, и он втягивает дым медленно, почти небрежно, но я вижу, что это маска, что на самом деле он вдыхает не никотин, а саму жизнь. Губы смыкаются вокруг фильтра, влажные, слегка потрескавшиеся от вокала. Я помню, каково это — кусать их. Когда он выдыхает, дым стелется по комнате змеей, обвивает его шею, целует татуировки на ключице. Отворачивается. Рука с сигаретой опускается на колено, пальцы расслаблены, но в каждом движении — грация хищника. Шейд знает — это не я за ним наблюдаю, это он ждет, когда нужно будет сделать финальный прыжок. — Ты закончила с пресс-релизом? — хриплый голос перебирает гравием под колесами. Я киваю, хотя он не видит. Глотаю скопившуюся слюну, чтобы хоть как-то смягчить пересохшее горло. Его спина, как карта наших старых войн: царапины от моих ногтей давно зажили, но шрамы остались в другом месте. Внутри. Шейд тянется за пепельницей, и мышцы пресса играют под кожей. Сигарета снова у губ, затягивается глубже, и я вижу, как дым заполняет его легкие, будто пытается выжечь что-то. Хотелось бы думать, что старую любовь ко мне, но я уже не наивная шестнадцатилетняя девчонка… Грудь поднимается, татуировка растягивается, буквы моего имени на миг становятся чужими. Он выпускает дым через ноздри, и я невольно сжимаю бедра. Это движение — как плевок в лицо всем моим «больше никогда». Пепел падает на пол. Он раздавливает окурок подошвой, а я представляю, что там, под грубым ботинком мое эго. Встает. Поворачивается. Глаза, как два угля в полутьме, манят снова нырнуть в них и раствориться. Он не смотрит, он сканирует, изучает, так же, как и тогда, десять лет назад. От макушки до пяток стремительно проносится дрожь. Его рука тянется к пачке снова, и я уже ненавижу себя за то, что не могу оторваться. Щелчок. Огонь. Затяжка. — Брось, — выдыхаю быстро, чтобы он не услышал, как голос ломается. Шейд замирает. Между пальцев зажата сигарета, а я вижу оружие, что бьёт точно в цель, в мое сердце. Снова. — Если хочешь, то сделай это сама, — усмешка кривит его губы. Шейд приближается, а я чувствую от него запах адреналина и безумия. Дым обволакивает нас, сердце колотится о ребра, будто хочет вырваться к нему. Грудь в сантиметре от моего носа. Chloe дразнит меня. — Ты дрожишь, — говорит он, пока дым струится из уголка рта. Я поднимаю руку, касаюсь сигареты, кожа его пальцев обжигает. Вынимаю ее, прикладываю к своим губам. Затягиваюсь — горько, как наши последние слова. Выдыхаю ему в лицо. — Ненавижу, когда ты так смотришь, — шепчу, не способная говорить громче. — Как? — он наклоняется, почти касаясь губами мочки уха. — Как на грех, который хочется повторить? Его рука скользит по моей талии, останавливается на пояснице, большой палец втискивается под край юбки. Я не дышу. Сигарета догорает у меня в пальцах, пепел падает на ковер. Шейд выбивает ее из моих рук. Давит. Прижимает меня к стене. Его дыхание смешивается с моим: дым, мята, яд. — Ты все еще мое, — рычит он. — Даже если притворяешься, что нет. Губы в нескольких миллиметрах, ощущаю их жар, его желание, и все ещё слишком большую власть надо мной. Вся гримёрка кружится, ноги становятся ватными, и лишь его руки не дают упасть. Шейд играет, не целует, но и не отстраняется, он хочет, чтобы я сделала первый шаг. Но раздавленные обиды вновь подбираются комом к горлу, душат, не дают спокойно мыслить. — От-пу-сти, — цежу сквозь стиснутые зубы, выдыхая на него смесь мяты и вишни — любимой жвачки, на которую он подсадил меня так давно. — Я не держу, — хрипит, не разрывая зрительного контакта, но руки ещё крепче сжимают кожу под расстегнутым пиджаком. Мне бы послать его ко всем чертям, пнуть и убежать, но подрагивающие ресницы на замеревшем напротив лице напоминают о том, как хорошо нам было в прошлом. Губы Шейда врезаются в мои резко, без прелюдий, терзая своим напором. Его язык горячий, отдает дымом и злостью. Я откидываю голову назад, ударяясь о стену, но боль теряется в волне адреналина. Руки срывают с меня пиджак, пальцы впиваются в бока, оставляя синяки, его отметины. — Ты все еще кричишь мое имя, когда кончаешь? — рычит прямо в губы, зубы царапают нижнюю. Я не отвечаю, не успеваю, его колено втискивается между моих бедер, давит на промежность через ткань юбки. Мои стоны, предатели, вырываются из глотки против воли. — Тише, — шепчет он, прикусывая мочку уха. — А то услышат, какая ты на самом деле… грязная… — Не сегодня, — задыхаюсь, но всё же прижимаю ладонь к его груди. Пытаюсь оттолкнуть, слышу, как под кожей отбивает бешеный ритм сердца, оно всегда так реагировало на меня. Шейд разводит руки в стороны, ухмыляясь, делает пол шага назад, высверливая во мне маниакальную дыру. Снова эти чёртовы игры, где я наивной ланью должна сама прыгнуть в западню. Он нащупывает пачку сигарет в кармане, достает одну, подносит ее ко рту и зажимает влажными губами, частично вымазанными моей помадой. Зажигалка извергает пламя, но даже оно не сравнится по температуре с нашими телами. Он снова делает глубокий вдох, прикрывая веки, позволяя никотину захватить до головокружения мозг. Снова широкая грудь поднимается, снова Chloe заигрывает со мной. Не выдерживаю. Выхватываю сигарету и бросаю ее на пол, давлю каблуком острых туфель. — Что ты делаешь? — вырывается громче, чем мне хотелось бы. — Тебе же нравилось всегда, как я курил… — усмешка режет красивое лицо вместе с моим самоуважением. — Нет, то есть, да… Я не об этом сейчас! — захлебываюсь в смешении чувств, разрывающих легкие. Шейд подхватывает меня под бедра, усаживая на стол, вжимает спиной в зеркало, ламы разрываются треском от натянутых проводов. Холод стекла через тонкую ткань блузки не приводит в чувства, лишь распаляет больше, сводя с ума своим контрастом. — А о чем ты? — он придвигает лицо близко, пьянящим дыханием сжигая кожу. — Ты… — слов нет таких, чтобы могли успокоить хаотично бьющееся сердце. — Ты хотя бы вспоминал меня? — задыхаюсь, захлебываясь возбуждением и подкатившими к горлу слезами одновременно. — Все эти десять лет… Шейд не даёт договорить, вжимает бедра между моих ног. Чувствую его член — твердый, требовательный. Губы находят мою шею, зубы слегка сжимают кожу, и я вскидываю голову, обнажая горло. Сквозь рваные поцелуи он начинает говорить: — Я помнил… Проводит языком по пульсирующей жилке. — Каждый день… Рукой ведёт по внутренней стороне бедра, сдавливая и поглаживая попеременно. Пальцем подцепляет насквозь мокрую ткань белья, отводя ее в сторону. — И каждый раз, — он дышит рвано, поверхностно, — каждый раз, когда я брал другую, я представлял только тебя… Он почти воет мне в ухо, когда проходит пальцами между половых губ, размазывая смазку. Я тону в какой-то сладкой истоме, чувствуя, как сильно он хочет меня, верю каждому его слову. — Ты мой самый сладкий грех, — шепчет, пока пуговицы звенят, рассыпаясь по полу. — За такой я готов гореть в аду вечно. Его шепот больше нет возможности разобрать, я теряюсь в мыслях, ощущениях, пространстве. Теперь очередь белья — трусики быстро поддаются, разрываясь на мне. Шейд раздвигает шире ноги, склоняется и ведёт языком по ноге к паху. Он проводит кончиком по клитору, одновременно вставляя в меня два пальца, они скользят, задевая нервные окончания, заставляя тело подрагивать, как от удара током. Шейд смотрит на лицо, хитро прищуриваясь, а я забываю дышать, растворяясь в моменте. Он отстраняется, от резко наступившего опустошения я чувствую холод, притягиваю его ближе, целую, пробуя себя на вкус. Опускаю руки вниз, пальцы дрожат на пряжке его ремня. Шейд не помогает, но и не сопротивляется — наблюдает, как я расстегиваю джинсы, освобождая его член, каждая вена на котором пульсирует под кожей. Обхватываю основание, чувствуя, как он вздрагивает, сползаю вниз, становясь на колени. — Ты хотел доминировать? — шепчу, касаясь языком головки. — А если я возьму контроль? Он рычит, стягивая пальцами мои волосы, но позволяет. Я беру член в рот медленно, заставляя каждый сантиметр скользить по языку. Его стон глухой, сдавленный — он пытается сдержаться. Я знаю его тело: чуть больше давления здесь, легкое движение зубами там… Его бедра непроизвольно дергаются вперед, упираясь головкой в глотку. — Хлоя… — он хрипит, одной рукой убирает волосы с лица, заглядывая мне в глаза. Я ускоряюсь, одна рука работает в ритм губам, другая сжимает его яички. После снова замедляюсь, расслабляя мышцы, проталкиваю его глубже, позволяю дойти до предела и упираюсь носом в лобок. Слезы текут, подавляю рвотный рефлекс и готова прямо там растечься луже от вида его блаженного лица. Я терплю секунду, другую, третью и медленно отвожу голову назад, выпуская член изо рта. Тонкие полоски слюны тянутся от губ к головке, он берет его у основания в свою руку и водит по моим губам, потом снова погружает внутрь. Снова набираю скорость, понимаю, что Шейд близок, чувствую, как напрягаются мышцы живота, но отстраняюсь в последний момент. Вытираю подбородок, улыбаясь. Животный рык разносится по комнате, он хватает меня, притягивает для поцелуя. Шейд разворачивает спиной к себе, задирает юбку, шлёпает ладонью по заднице, и, черт, мне это безумно нравится! Шелест упаковки, звук натягивающегося латекса, и он приставляет головку к влагалищу и входит резко, до конца, разрывая тишину моим стоном. — Ты обожаешь эту игру, — он хватает меня за волосы, тянет назад, выгибая дугой, прижимается грудью к спине, татуировка с моим именем жжет кожу. — Ты всегда кончаешь, когда я так груб. Шейд двигается неритмично: то глубокие удары, заставляющие внутренности сжиматься в панике, то мелкие толчки, от которых пульсирует клитор. Его рука опускается на горло, сдавливает заставляя перед глазами взрываться звёзды. Я чувствую, как тело предает меня: влага, спазмы, издевательский вой в груди. — Вот видишь, — он ускоряется, ударяя лобковой костью в ягодицы все сильнее. — Ты не можешь без этого. Без боли. Без меня. Оргазм накатывает волной, но он не останавливается, продолжает долбить, пока удовольствие не переходит в перегрузку. Я цепляюсь за стол, пытаясь удержаться, Шейд прижимает мое лицо к столешнице, и я вижу в зеркале, как его мышцы играют под кожей, как его тело использует мое. — Кончай еще раз, — приказной тон натурально выбивает последние остатки разума. Все неправильно, вульгарно. Пошлые шлепки резонируют в мозгах, а я просто не в силах сопротивляться этому мужчине, изучившему мое тело от и до и запомнившему все мои точки. Не выдерживаю. Вторая волна накрывает острее, с надрывом, истязая тело в конвульсиях. Он рычит, вгоняя в меня последние толчки, и я чувствую, как горячее семя заполняет внутренности. Шейд падает сверху, придавливая мое тело своим. Дышит тяжело, громко, рассыпая по плечам и шее слишком нежные поцелуи. Член ещё пульсирует внутри, пока Шейд шепчет на ухо, что теперь не хочет меня отпускать. Но идиллию нарушает телефон, вибрирующий где-то на полу под столом. Он кричит о том, что через пять минут выход. Шейд отстраняется, снимает презерватив, натягивая джинсы, поправляя ремень. Смеется — жестко, беззвучно. — Работа зовет, контракт горит, да, Хлоя? Я отворачиваюсь и в зеркале вижу, как он закуривает снова. На этот раз — быстрее, агрессивнее. Дым клубится вокруг нас, как туман над полем боя. Он прав. Мы все еще в огне. И я уже не знаю, что сгорит первым — контракт или я.