***

      Это был долгий день, из тех, что заставляли мои мышцы болеть, а голову пульсировать от непреодолимого давления. Требования Ассамблеи становились всё более утомительными с каждым часом, оставляя меня истощённым к тому времени, как я вернулся в нашу комнату, и мой отказ брать силу из земли ослаблял меня день ото дня. Я закрыл за собой дверь со вздохом, готовый рухнуть на кровать и позволить сну забрать меня.       Но что-то привлекло моё внимание — кожаная одежда Вайолет, висящая на спинке стула возле стола. Она редко оставляла свои вещи лежать где попало, скрупулёзная, как всегда, поэтому зрелище возбудило моё любопытство. Из-под стопки выглядывал уголок пергамента, привлекая моё внимание.       Я не из тех, кто шпионит, но это... это было по-другому. Что-то в том, как он торчал, словно ожидая, чтобы его обнаружили, привлекло меня. Я потянулся за пергаментом, осторожно вытаскивая его, не желая повредить то, что было внутри.       Когда я развернул его, у меня перехватило дыхание.       Это была картинка, причём поразительно подробная. Картина меня.       Изображение захватило меня так живо, что я чувствовал себя, как будто смотрю в зеркало. Угол моей челюсти, тень моей щетины, даже золотые искорки в моих глазах — бывшие золотые искорки, теперь они были… янтарными.       Но не только точность портрета оставила меня без слов. А то, как она меня нарисовала: сильный, стойкий и беззащитный, каким я себя редко чувствовал. А внизу, нацарапанно отчётливым почерком Вайолет, было одно-единственное слово: мой.       Я смотрел на картинку, казалось, прошла целая вечность, и моя грудь сжалась. Это сделала Вайолет? И она держала её так близко, что она была в её кожаной форме?       Количество усилий и заботы, которые, должно быть, были вложены в это, заставило меня пошатнуться. Я провёл по слову внизу большим пальцем, собственническое чувство этого вызвало во мне что-то первобытное и глубоко удовлетворяющее. Она нарисовала это, носила это с собой и заявила на меня свои права самым вайолетовским образом, с тихой интенсивностью и абсолютной уверенностью.       У меня вырвался смех, тихий и недоверчивый. Как я мог не знать, что она работает над чем-то подобным? Как я мог не заметить?       Дверь скрипнула, и я поднял глаза, чтобы увидеть, как моя возлюбленная входит в комнату, её волосы слегка растрепаны, а щёки пылают от того, что она делала. Она замерла, увидев меня, её взгляд метался между пергаментом в моих руках и моим выражением лица.       — Что это? — осторожно спросила она, нахмурившись и закрыв за собой дверь.       Вместо ответа я пересёк комнату несколькими быстрыми шагами. Она подняла голову, чтобы посмотреть на меня; её замешательство усилилось, когда я наклонился и поцеловал её — медленный, томный поцелуй, который не оставил места для сомнений в том, что я чувствовал.       Когда я наконец отстранился, она моргнула, глядя на меня, её губы приоткрылись. — За что это?       Я ухмыльнулся, держа картину так, чтобы она могла её рассмотреть. — Ты очаровательна, ты знаешь это?       Её глаза расширились от шока, когда она поняла, что я держу. — О нет, — простонала она, закрыв лицо руками. — Ты не должен был этого видеть!       Я рассмеялся, кладя картину на стол и осторожно отводя её руки от лица. — Что, видеть, как сильно ты мной одержима? Вайолет, это невероятно. Как долго ты над этим работала?       Её щёки приобрели оттенок красного, на который я не знал, что она способна. — Я не одержима тобой, и это было давно, — пробормотала она, избегая моего взгляда. — Ничего особенного.       — Ничего особенного? — повторил я, мой голос был тихим от недоверия. — Любимая, это… У меня даже нет слов для этого. Ты это нарисовала?       Она неохотно кивнула, всё ещё отказываясь встречаться со мной взглядом. — Я просто хотела… держать тебя рядом, я полагаю. Особенно, когда тебя нет рядом.       Признание ударило меня прямо в грудь, выбив из меня воздух. Я притянул её ближе, обнял её и прижался лбом к её лбу. — Ты невероятная, — пробормотал я, мой голос был хриплым от эмоций.       Наконец она подняла на меня глаза, её карие глаза искали мои. — Тебе правда нравится?       — Нравится? — сказал я, качая головой. — Мне это нравится. И тот факт, что ты носишь это с собой… — я замолчал, моё горло сжалось. — Ты не представляешь, что это значит для меня.       Её губы изогнулись в маленькой, застенчивой улыбке, и я не смог устоять и поцеловал её снова, вкладывая в это всё, что я чувствовал. Она растаяла на мне, её руки обвились вокруг моей шеи, когда она углубила поцелуй, и на мгновение весь остальной мир перестал существовать.       Когда мы наконец отстранились друг от друга, я убрал прядь волос с её лица, мои пальцы задержались на её щеке. — Спасибо, — тихо сказал я.       — За что?       — За то, что любишь меня так, как любишь, — ответил я ровным голосом. — За то, что видишь меня так, как видишь.       Её улыбка стала шире, и она положила голову мне на грудь, её руки сжались вокруг меня. — Всегда, — прошептала она.       — Кстати, я на тебя злюсь, — поддразниваю я, наклоняясь, чтобы ещё раз быстро поцеловать её в губы.        Её брови взлетают вверх. — С ума сошёл?       — Злюсь, что у меня нет такой же, — говорю я, мой тон насмешливо-серьёзный. — Как я могу спать по ночам, зная, что у тебя есть это прекрасное маленькое напоминание обо мне, а у меня нет тебя?       Она смеётся, звук мягкий и мелодичный, и это заставляет меня падать ещё сильнее. — Я не думала, что ты захочешь этого.       Я притворяюсь, что задыхаюсь, схватившись за грудь. — Как ты можешь сомневаться во мне? Конечно, я хочу. Ты мой гений, мой художник, моя любовь, моя Вайолет. Я требую равного отношения.       Она снова смеётся, и устоять перед ней невозможно. Я притягиваю её ближе, обхватываю руками её талию и зарываюсь лицом в её шею. — Ты очаровательна, ты знаешь это?       — Мне кажется, ты упоминал об этом раз или два, — бормочет она, кладя руки мне на плечи. — Но если ты хочешь картину, тебе, возможно, придётся подождать. Такие вещи требуют времени.       — Пока это будешь ты, я буду ждать вечно, — отвечаю я, и мой голос смягчается.       Когда я чувствую её улыбку напротив себя, кольца страха обвивают мою грудь от моей предыдущей полуправды. Я не могу разбить ей сердце, сказав ей, что настоящая причина, по которой мне нужен её портрет, заключается в том, что я знаю, что однажды у меня больше не будет привилегии видеть её каждый день вот так.       Что наступит время, когда мы больше никогда не увидимся во плоти.