Часть 1

*** Конец смены Ирина Алексеевна уже собиралась домой, но почему-то не могла заставить себя уйти. Вроде бы впереди ждал привычный вечер, теплый чай, сон в удобной постели, но что-то держало ее здесь, в больнице. Или, вернее, кто-то. Во второй палате лежал он. Ее начальник. Ее первая и последняя любовь. Кривицкий Геннадий Ильич. С тех пор как она увидела его на каталке, Ирина не находила себе места.Увидеть его практически безжизненно бледного, окруженного врачами, было больно.Тогда что-то внутри словно оборвалось. Сердце гулко стукнуло в ребра, воздух стал липким и тяжелым, в глазах потемнело… Нет, нет, этого не может быть, убеждала она себя. Они давно не вместе. У нее есть другой мужчина, у него —другая женщина. Он предал ее,на данный момент он просто ее начальник. Но почему же тогда так трясло от одного воспоминания о его прикрытых веках? Почему пальцы сжимались в кулаки, а в горле вставал ком? Неужели… она все еще его любила? Ирина поднялась, и вышла из ординаторской. Коридоры, знакомые до мельчайшей трещинки в плитке, теперь казались длинными и холодными. Ирина подошла к двери палаты. Она тихо приоткрыла её и заглянула внутрь. Геннадий был в кровати, совершенно неподвижен, его лицо расслаблено. Тёмная комната, лишь слабый свет ночника и холодный свет ламп с коридора освещал его профиль. Он выглядел таким же, каким она его помнила, но в этот момент был какой-то особенный вид — уязвимый, расслабленный, но всё такой же знакомый. Ирина стояла в дверях, не решаясь войти. Что она хотела бы ему сказать? Может быть, просто поинтересоваться, как он себя чувствует, но слова почему-то не шли. Это была не та ситуация, когда легко поговорить, даже если внутри была буря эмоций. Она просто стояла и смотрела на него, понимая, что ей достаточно того, что он спит спокойно. Это дало ей какое-то чувство успокоения. Она почувствовала, как её сердце постепенно успокаивается, и решила, что пора уходить. Но прежде чем закрыть дверь, она задержала взгляд, глядя на его спокойное лицо. Всё будет хорошо. Может, завтра они будут разговаривать, и, возможно, она скажет ему что-то большее. Она аккуратно закрыла дверь и развернулась… и тут же наткнулась на Нину. — Ирина Алексеевна, Геннадий Ильич спит? — медсестра остановилась рядом, заглядывая ей в глаза. — Да, спит. У вас что-то срочное? — Да. Хромов слетел с ночной. У внука что-то случилось. — А Лазарев или Брагин? Они не могут? — Оба Отработали две смены подряд, уже на ногах не стоят. Ирина Алексеевна на секунду задумалась, а потом спокойно сказала: — Я выйду вместо него. — Вам удобно? Я думала, может, других обзвонить… — Не нужно никого тревожить. И до завтра начальство тоже не беспокойте. Нина кивнула и ушла в сторону регистратуры, а Ирина осталась стоять в полутемном коридоре.Ирина Алексеевна вздохнула. Надо было предупредить Аленикова. Это уже стало привычкой — сообщать ему, куда и зачем она идет, когда задерживается или почему вдруг меняет планы. Он не требовал этого прямо, но если она забывала позвонить, он раздражался. Иногда молчал, но она чувствовала его недовольство даже через телефон. Она точно знала, что не любит его. Их отношения были удобными, почти механическими. После ухода Кривицкого ей просто нужно было доказать себе — и, возможно, ему тоже, — что она не одна.Что жизнь продолжается. Но почему же в такие моменты казалось, что ничего не продолжается? Что она просто играет роль, а настоящая она осталась где-то там, в другом времени, в другой жизни? Отойдя к ординаторской, Ирина достала телефон и нашла в контактах его номер. Пара гудков. — Алло? — голос Анатолия был ровным, спокойным, — Толь, я сегодня не приду. Меня на ночную поставили, не жди. — Как на ночную? — в его голосе проскользнуло недоумение. — Ты же уже отработала смену. — Хромов слетел, некому выйти, так что ложись без меня. — Она сказала это спокойно, почти отрешенно, не давая себе времени на объяснения. На том конце провода повисла короткая тишина, а потом сдержанное: — Ладно. Ирина знала этот тон. Недовольство, спрятанное за безразличием. Ему не нравилось, что она всегда где-то, но не рядом с ним. Но самое страшное было в том, что ее это никогда не трогало. Анатолий бросил трубку первым. Ирина посмотрела на погасший экран, убрала телефон в карман и тихо выдохнула. *** Начало смены выдалось спокойным. Только один пациент, которого забрал Куликов, где даже помощи не понадобилось. Но в больнице тишина — вещь обманчивая. Уже через два часа в приемное отделение поступил мужчина около пятидесяти лет, разрыв аневризмы брюшной аорты. Давление падало, кожа бледная, губы синие. Ирина Алексеевна, только успевшая зайти в ординаторскую после осмотра пациентов, тут же перехватила историю болезни и направилась в операционную. Времени на раздумья не было — счет шел на минуты. — Готовим пациента! Переливание, контроль давления, ангиохирургический набор — быстро! Бригада сработала слаженно. Анестезиолог давал команды, сестры готовили инструменты, ассистент проверял данные УЗИ и КТ. Ирина быстро обработала руки, натянула перчатки и шагнула к столу. Разрез. Кровь хлынула резкой, пульсирующей струей — давление в сосудах еще держалось. — Зажим! Быстро! Сестра ловко подала инструмент. Ирина зажала аорту выше места разрыва. Кровопотеря была серьезной, но управляемой. Теперь главное — не терять ни секунды. — Протезирование. Готовьте синтетический имплант. Ассистент кивнул, помогая ей выделить поврежденный участок. Аорта выглядела хрупкой, истонченной — классическая картина аневризмы. Еще бы немного, и шанса бы не осталось. — Как давление? — Держится, восстанавливаем объем. — Хорошо, продолжаем. Каждое движение было отточенным, четким. Она наложила анастомоз, укрепила стенки сосуда, убедилась, что кровоток восстановлен. Через три часа напряженной работы пациент был стабилен. Его перевели в реанимацию, а Ирина, выдохнув, наконец-то позволила себе снять перчатки.Она вымыла руки, быстро переоделась и вышла в коридор. Нужно было его навестить. Коридоры ночью были пустынными, тишина нарушалась лишь приглушёнными голосами дежурных врачей и редкими звуками медицинского оборудования. Ирина машинально поправила рукава халата, чувствуя, как в плечах всё ещё сидит напряжение после операции. Она не могла сказать, зачем идёт к нему. Просто… хотелось снова убедиться, что с ним также все в порядке. Подойдя к палате, она осторожно приоткрыла прозрачную дверь. Свет ночника мягко освещал строгие черты Кривицкого. Он спал, дыхание ровное, Морщины на лбу, уголки губ, которые даже во сне оставались напряжёнными. Она привыкла видеть его сильным, уверенным, властным. Но сейчас он был просто человеком. Просто мужчиной, которого она когда-то любила. Любила… Ирина тихо вздохнула, склонив голову. Она пыталась не думать об этом — о прошлом, о том, что когда-то давно он был для неё всем. Она пыталась убедить себя, что давно отпустила, что жизнь сложилась иначе, что это не имеет значения. Но вот же она. Сидит у его кровати, смотрит на него, волнуется за него, приходит даже тогда, когда не должна. Ирина невесомо протянула руку, чуть поколебалась — и всё-таки решилась. Осторожно взяла его ладонь, стараясь не разбудить. Тепло его руки тут же обжгло её холодную кожу, и сердце сжалось в груди. Как давно она держала его за руку? Кажется, целую вечность назад. Пальцами легко, почти невесомо, провела по его ладони, по суставам, по тем линиям, которые знала когда-то наизусть. Время словно остановилось. Но ей пора было уходить. Неохотно, медленно, Ирина убрала руку и уже собиралась встать… Как вдруг чья-то ладонь резко сжала её пальцы, удерживая на месте. Тепло, сильный хват, голос — хриплый, но такой родной: — Пожалуйста, не уходи… Ирина замерла, дыхание перехватило. А Геннадий не отпускал. «Пожалуйста, не уходи, Я без тебя один… В глазах все те же огоньки, Но между нами дым. Ты думаешь, что все прошло, Но сердце помнит нас. Останься, пусть всего на мгновенье, Хоть в этот тихий час.» Ирина не знала, что сказать. Все слова, которые крутились у неё в голове, казались неважными, пустыми. Вся её сила ускользала в том взгляде, который она не могла отвести от его глаз. Тихо и неспешно она присела обратно, чувствуя, как напряжение в её теле начинает утихать, но сердце продолжало биться всё чаще. Геннадий не отпустил её руку, не отпускал. Он не спешил, всё его движение было наполнено такой нежностью, что Ирина не могла не почувствовать, как его пальцы, обвиваясь вокруг её руки, аккуратно притянули её к себе. Он не дерзал, не требовал её внимания, всё в его жестах было как будто просьбой. И, пожалуй, молчаливым признанием. — Мне без тебя плохо, понимаешь? — произнёс он, и его голос был таким тихим, что казалось, мир вокруг них замер. Он шептал, как будто боялся, что его слова могут ускользнуть в эту тишину. Он снова притянул её за руку, но не резко. Это было медленно, осторожно, как если бы он боялся, что она испарится, если он будет слишком настойчив. — Слышишь, плохо… — снова шепотом, и теперь его голос был почти неразличим, смешиваясь с их дыханием. Ирина просто смотрела на него. Смотрела так, как смотрят на что-то важное, нужное, как будто её глаза искали ответы в каждом его взгляде, в каждом жесте. Сердце было полно, и при этом так много невыразимых чувств захлёстывало её. Но слова никак не приходили. Всё было сказано в его глазах. В том, как его взгляд не отрывался от её лица, как он смотрел на неё с такой нежностью и нуждой. Она терялась. И его голос, его шёпот, который проникал в её душу, как мелодия, заставлял её сердце трепетать. Их лица были почти на одном уровне. Совсем близко. Она чувствовала его дыхание, чуть теплое и учащённое, что делало её ощущения ещё более острыми. Всё в её теле отзывалось на его прикосновения, как если бы она находилась в центре его внимания, и больше ничего не существовало. Её руки были сжаты с его, словно они не могли отпустить друг друга. А другая рука Ирины, словно по своей воле, упиралась в его грудь — почти на самой границе того, что казалось личной границей, которую они оба старались не пересечь. Но сейчас, в этот момент, казалось, что ни одно из этих прикосновений не было лишним. Всё было как нужно — так важно, так естественно. Ирина почувствовала, как её сердце сжалось, а дыхание стало чуть прерывистым. Она не могла ответить словами, но всё в ней говорило о том, что она чувствует то же самое. Она почувствовала, как её внутренний мир начинает раскрываться, и всё, что казалось важным до этого момента, утратило свою силу. Она решила действовать по-своему, отдав себе право быть рядом, без лишних слов и фальшивых оправданий. Всё было так естественно, что её поступки не требовали объяснений. Она медленно убрала свою руку с его груди, чувствуя, как её пальцы немного дрожат, но не из-за страха, а от волнения. Затем освободила вторую руку от его ладони, чтобы немного отступить, но не уходить. Она отодвинулась стулом, оставляя пространство между ними, и в этот момент, казалось, всё вокруг замерло. Геннадий не понимал, что происходит, его лицо не передавало ровным счётом ничего. Он оставался в недоумении, словно что-то в его реальности вдруг пошатнулось. Он не знал, что она собирается сделать, и это только усиливало его внутреннюю тревогу. Но он не осмеливался вмешиваться. Его взгляд был сосредоточен на её движениях, и он не знал, что почувствовать. Всё, что он знал, это то, что она была рядом. Она снова оказалась рядом. Это было самым важным. — Ир, останься, прошу — его голос был тихим, с оттенком беспокойства, и в нем сквозила такая непреодолимая потребность, что её присутствие было для него как глоток воздуха. Но его слова не звучали как требование — скорее, как просьба. — Я останусь, — ответила она спокойно, почти с лёгкой улыбкой на губах, будто это было решением, принятым давно, как будто между ними не было расстояния, как будто она всегда была рядом. Она ловко сняла свой халат, оставшись в одной хирургической форме, не пытаясь скрыть свою решимость. Она повесила халат на спинку стула, её движения были плавными, уверенными, но с лёгким намёком на внутреннюю борьбу. Геннадий наблюдал за каждым её движением, его глаза всё также были полны недоумения, он не мог понять, что происходит, но не мог отвести взгляда. Что она собирается делать? Что будет дальше? Его разум был переполнен вопросами, но всё, что он знал, это то, что она была рядом. И это было для него больше, чем достаточно. Медленно Ирина подошла к кровати, её шаги были мягкими, как тень. Она прижала своё колено к краю кровати, как бы находясь в пограничной зоне между оставленной безопасностью и новым этапом. Она смотрела на него, и её взгляд был полон уверенности. — Отодвинься, — сказала она тихо, но без лишних эмоций, почти как директива. И он, без слов, подчинился, двигаясь, чтобы освободить место для неё. Его движения были спокойными, даже немного робкими, словно он чувствовал, что сейчас находит себя в зоне новой реальности, где не было границ между ним и ней. Она оказалась рядом с ним, на одной кровати. Их тела были уже так близки, что не было ни малейшего сомнения — она была здесь. Она была рядом, и это было самым важным. Геннадий почувствовал, как его сердце забилось быстрее, но он понимал, что в этот момент сосредоточиться на желании было бы неверно. Он хотел её безумно, но сейчас он просто хотел её рядом, её присутствия. Ирина повернулась боком к нему, мягко прижимая свою руку к его груди, как будто проверяя, что всё это не сон. Её ладонь снова нашла его сердце, но на этот раз это было не просто прикосновение. Это было доверие, взаимопонимание, желание быть рядом, не нарушая ни одного правила. Он чувствовал её прикосновение и его дыхание стало чуть учащённым, но его тело было напряжено, почти не двигаясь, как если бы он ждал, что будет дальше, но не осмеливался нарушить этот момент. Она была рядом. И это было достаточно. Геннадий чувствовал, как её ладонь мягко прижимается к его груди.Это было такое нежное, но уверенное прикосновение, что ему захотелось закрыть глаза и просто раствориться в этом моменте. Он замер, ощущая каждый её вдох, каждое движение, но при этом стараясь не нарушать хрупкую тишину, которая окутывала их. Его грудь под её рукой слегка поднималась и опускалась с каждым дыханием, и это было для него как успокоение. Ирина лежала рядом, боком к нему, её лицо почти касалось его, и в её глазах была такая глубокая, тихая печаль, как будто она пыталась понять что-то в этой тишине, но не могла найти ответа. Она смотрела на него, и это было не просто взгляд — это было внимание, полное тревоги и нежности. Он ощущал её взгляд, как тепло, и это заставляло его сердце биться быстрее. Он всегда знал, как тяжело ей было быть с ним, как сложно было отпустить, но сейчас она была рядом, и в этом было что-то необычайно живое и настоящее. Он осторожно повернул голову, пытаясь не нарушить её покой, и их глаза встретились. Он видел в её взгляде не только вопрос, но и прощение, которое она уже давно приготовила для него, и вдруг ему стало невыносимо тяжело от того, как много времени они потеряли, не зная, что всё это время они всё ещё нуждались друг в друге. Тихо, словно боясь нарушить тишину, он сказал: — Я очень скучаю по тебе. Её глаза немного расширились, но она не отвела взгляд. Вместо ответа, она просто прижала ладонь к его груди чуть сильнее, как если бы эта нежность могла сказать гораздо больше, чем слова. — И я тоже, — её голос был таким тихим, что казалось, он почти слился с дыханием, но каждое слово было искренним и настоящим. Она продолжала смотреть на него, а он мог только любоваться ею, ощущая, как с каждым мгновением эта близость становится всё более значимой. Это было так просто и естественно, как если бы весь мир исчез, оставив их только вдвоём, в тишине и тепле. Ирина осталась рядом, её рука всё ещё в его, и теперь они оба просто молчали, наслаждаясь этим моментом, который казался чудом. Их взгляды говорили больше, чем любые слова. В этой тишине, в мягком свете ночника, не нужно было ничего объяснять — всё и так было понятно. Время словно замерло, а больничные стены перестали существовать. Остались только они двое. Ирина не думала о том, что её могут искать, что где-то в коридоре кто-то ждёт её помощи. Она всегда была врачом, всегда ставила работу выше своих личных желаний, но сейчас… Сейчас всё было иначе. Она нуждалась в нём. В его взгляде, в его присутствии. В нём самом. Хотелось остаться здесь, остаться рядом. Хотелось провести с ним эту ночь. *** В коридоре, у ординаторской, Волошин озадаченно огляделся. — Нин, где Павлова? — его голос был строгим, но не раздражённым. — Она мне нужна в качестве ассистента. Нина, которая как раз закончила перекладывать карты пациентов, подняла глаза. Она знала, где Ирина. Она видела, как та направилась в палату Кривицкого. И понимала, что их сейчас тревожить не стоит. — Она с Кривицким, — ответила Нина, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовала. — Можешь взять кого-то другого? — А что, она сильно занята? Нина чуть помедлила. — У них… всё сложно. Не хочется мешать. Волошин бросил на неё быстрый взгляд, потом кивнул. — Понял. Кто у нас свободен? — Вроде, Борисов в ординаторской, — ответила Нина. Волошин ушёл, а Нина осталась стоять на месте, раздумывая. Да, у них всё было сложно. Она знала об этом. Она знала, кто такой Алеников. Знала, каким он был. В первый раз она всё поняла без слов, когда случайно застала Ирину в тот день — когда её рука вздрогнула при его резком движении, когда в её глазах проскользнуло что-то похожее на страх. Это был не явный, не очевидный страх, но такой, который знал каждый, кто хоть раз оказывался в такой ситуации. Тогда Нина сделала вид, что ничего не заметила, но с того момента следила внимательнее. Ирина не любила его. Это было ясно, даже если бы она пыталась это скрыть. Достаточно было посмотреть на её лицо, когда речь заходила о нём. Там не было радости, не было даже привычного спокойствия. Была лишь усталость. А когда она смотрела на Кривицкого… В её взгляде было всё. Тепло, нежность, беспокойство, скрытая забота, которую она прятала за строгими фразами. Любовь. Настоящая, сильная, такая, что даже годы разлуки не смогли её стереть. Нина замечала это давно. Видела, как Ирина, даже после того как Геннадия назначили на её место, следила за ним. Думала, не перерабатывает ли он, не тревожит ли его сердце, нормально ли он питается. Видела, как её взгляд искал его в коридорах, как её руки сжимались в кулак, если он задерживался на операциях. Она всё видела. И сейчас, зная, что Ирина осталась с ним, Нина только облегчённо вздохнула. — Пусть хоть сегодня она будет рядом с тем, кого действительно любит, — тихо сказала она себе под нос и вернулась к работе. *** Геннадий лежал, не двигаясь, осторожно удерживая Ирину в своих объятиях. Он слышал её ровное дыхание, чувствовал, как её плечо прижимается к его груди, а пальцы, ещё недавно сжавшие его руку, теперь расслабленно покоились на простыне. Он боялся пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. Чтобы не дать реальности напомнить, что всё это может исчезнуть, стоит ему закрыть глаза и снова проснуться в пустоте. Как же он скучал. По её голосу, который будил его раньше будильника — негромкий, чуть осипший после сна, с легкой ноткой упрямства. По их утренним занятиям йогой, когда она, не до конца проснувшаяся, пыталась повторять за ним движения, а потом сдавалася, ворчала, что это слишком рано, и просто садилась на коврик, наблюдая, как он продолжает. Он помнил, как смеялся, когда она пыталась встать в сложные позы, а потом делала вид, что так и задумано. Как спорила с ним, что йога ей не нужна, но всё равно занималась, потому что знала, что он любит эти утренние минуты вместе. Скучал по их завтракам. По тому, как она требовала чего-то особенного, но никогда не знала, чего именно, поэтому ему приходилось импровизировать. Как наблюдал за её лицом, когда она пробовала первый кусочек, и понимал, что ей нравится, даже если она говорила, что могло быть и лучше. Светлана всегда старалась сделать что-то вкусное, продуманное, учитывая его привычки. Но в её заботе не было той искры, той живой, тёплой радости, которая когда-то согревала его с самого утра. Она готовила для него не потому, что хотела удивить или порадовать, а потому что так было правильно, так было нужно. Это была добросовестная забота, но не любовь. А Ирина… Она всегда была другой. Она не умела готовить, но пыталась. Могла испортить омлет или пересолить кашу, но всё равно смеялась и заставляла его пробовать. Она не следовала рецептам, она экспериментировала, а если у неё не получалось — обнимала его со спины и говорила: «Ну вот, ты же у меня повар, исправь!» И каждый раз он исправлял. Потому что это было важно для неё. Потому что в этих простых, неловких попытках было что-то настоящее. Потому что она готовила не просто еду — она делала это для него. «Какая же она красивая…» — мелькнуло у него в голове, и мысль эта, тёплая, почти болезненно сладкая, будто эхом отдалась в груди. Мягкий свет ночника ложился на её лицо, подчеркивая каждую знакомую черту. Нежный изгиб бровей, линия носа, чуть приоткрытые губы, которые он когда-то целовал бесчисленное множество раз. Глаза закрыты, дыхание ровное, спокойное. Он знал: стоит лишь протянуть руку, провести кончиками пальцев по её щеке — и она зашевелится, чуть нахмурится во сне, возможно, пробормочет что-то тихо, несвязно, и он услышит её голос… тот, что всегда успокаивал его. Она была самой красивой. Всегда. Даже когда после дежурства усталость тонко прорисовывала тени под её глазами. Даже когда злилась, сжимая губы и сдерживая бурю эмоций. Даже когда неосознанно кусала край нижней губы, сосредоточенно читая медицинские статьи. Самая любимая. Единственная. Геннадий глубоко вдохнул, стараясь успокоить бешеный ритм сердца, но это не помогло. Оно билось о рёбра с такой силой, будто напоминая: она здесь. Рядом. На расстоянии вытянутой руки. Он никогда не любил никого так, как её. И знал, что уже не полюбит. Потому что в его глазах, в его мире всегда была только она. Его любовь. Навсегда. И если он её потеряет… то, пожалуй, в этом мире не останется ничего, что сделало бы его счастливым. На самом деле Ирина не спала. Она чувствовала всё: как тёплый, размеренный, чуть сбивающийся от волнения выдох касался её щеки; как его взгляд, внимательный и нежный, изучал её лицо, запоминая каждую черту, будто он мог её потерять. Чувствовала, как его ладонь, тёплая и сильная, осторожно скользила по её спине, с таким бережным трепетом, что от каждого движения по коже пробегали мурашки. Геннадий не мог отвести взгляда. В этот момент она казалась ему совершенной. Даже не так – она всегда была для него совершенной. Самой красивой, самой родной, самой любимой. Он смотрел на неё и думал, как же много они потеряли, сколько времени ушло впустую на гордость, на споры, на молчание. Сколько ночей он провёл, вспоминая её улыбку, её голос, её привычку поправлять волосы, когда волнуется. Он думал, что она спит, и потому осмелился сказать вслух то, что носил в себе долгие годы. — Я тебя очень сильно люблю, маленькая моя… — его голос был тихим, едва слышным, но наполненным таким теплом, что сердце Ирины болезненно сжалось. Она чувствовала, как его пальцы мягко прошлись по её волосам, как он бережно убрал прядь с её лица, словно желая увидеть её ещё лучше. Ирина не спала. Она просто лежала, чувствуя его близость, ощущая, как он, думая, что она не слышит, шепчет слова, которые заставляли её сердце замирать. Хотелось плакать – от нежности, от сожаления, от осознания, что они столько лет были несчастны вдали друг от друга. Два человека, два сердца, которые не могут без друг друга. Медленно, не спеша, она открыла глаза. Взгляд её сразу же наткнулся на его – тёмный, полный любви, и такого сильного чувства, что у неё перехватило дыхание. В тот же момент одинокая слеза скатилась по её щеке. Геннадий вздрогнул, увидев её слёзы. Он не успел ничего сказать – его руки, словно по инстинкту, обхватили её лицо, тёплые ладони нежно прижались к её щекам. — Тише, тише, моя хорошая… — шептал он, покрывая её лицо поцелуями. Он целовал её мокрые от слёз глаза, её лоб, её щеки, касаясь губами уголков её губ. Ирина не сдержалась – её руки быстро обвились вокруг него, и в следующий момент они уже прижимались друг к другу так крепко, будто пытались компенсировать все те годы, что провели в разлуке. — Я тоже тебя люблю, Ген… — её голос дрожал. — Я так скучаю по тебе… по нам… — Всё будет хорошо, я обещаю. Мы будем вместе. И на этот раз я тебя не брошу… если только смерть не разлучит нас, — голос Геннадия прозвучал чуть тише, но в нём слышалась твёрдость. Ирина глубоко вдохнула, позволяя этим словам проникнуть в самую душу, согревая её изнутри. Она не могла ответить, просто ещё крепче прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди и закрыла глаза. А он гладил её по спине, неспешно, размеренно, будто убаюкивая. Ирина слышала его ровное дыхание, чувствовала тепло его тела, и всё вокруг — стены больничной палаты, звуки ночного отделения, дежурные шаги медсестёр в коридоре — стало неважным. Так они и заснули, тесно прижавшись друг к другу, всю ночь пролежав на узкой койке, неудобной для двоих. Но их это не волновало. Главное — вместе. В тишине больничных стен Сердце шепчет: «Я твой плен». Руки тянутся несмело, Но преграды нет для тела. Слишком много лет прошло, Сколько счастье унесло… Но теперь, в ночи усталой, Ты со мной — и мир не малый. Шепчешь: «Я тебя люблю…»Тонко, трепетно ловлю Каждый звук, дыханье, слово —Наша жизнь начнётся снова.