Часть 1

Как же Джекса достало это всё: этот тошнотворный запах масла, пережаренной картошки, бургеров и сладкой до мозга костей газировки. Самое отвратное — то, что он и сам уже пропах этой вонью, как будто бы слился с ней, и теперь, сколько бы он ни пытался, этот запах никогда его не покинет. Ещё эти яркие разукрашенные стены закусочной, эти кожаные красные диваны, бело-чёрный пол — от всего этого кружилась и болела голова. А после двенадцатичасовой смены его ждёт только одно — старая, вся пропахшая фастфудной гадостью машина и ничего более. Вполне возможно, что во всём этом дерьме Джекс мог винить только себя. Ведь наверняка не стоило тогда ссориться с родителями и так громко хлопать дверью перед уходом. Наверняка не стоило гнаться за почти невозможной мечтой, считая, что он тот самый главный герой телешоу, которому всё по плечу. И теперь ему остаётся лишь жить во всём этом дерьме изо дня в день — и конца, или хотя бы края, этому аду никогда не будет. И будто бы только этого ему было мало — как на его голову выпадает честь отвести до дома Рагату, перепившую «тупого соуса». — Что? Почему это я должен с ней возиться?! — только и мог возмутиться Джекс, глядя на Зубл. Ему так и хотелось в который раз указать на свой бейджик с надписью «мне на всё пофиг», чтобы от него наконец отстали, но Зубл были, как всегда, непреклонны. — Слушай, мы сейчас уезжаем с Генгл, а Помни на больничном, так что, пожалуйста, перестань быть ноющим говнюком и просто отвези её до дома, — как всегда строго, но без какого-либо выражения, только и ответили Зубл, прекрасно зная, что Джекс ответственен за то, что теперь Рагата валяется на полу. Спасибо хотя бы на том, что не в собственной рвоте. Правда, парень сам закатывает глаза. Язык так и чешется пошутить про то, что Зубл, как всегда, спасают начальницу смены, чтобы та в очередной раз не выбежала на проезжую часть, а Помни не на никаком больничном, а как всегда сидит на таблетках, наверняка заперевшись в своей комнате… Но кому не насрать, не так ли? Он лишь может демонстративно кинуть кепку куда-то в сторону вместе с фартуком, а после грубо схватить девушку за руку, ведя в сторону выхода. — А-а-а, отпусти! Я, воб-щето, отдыхала! — воскликнула Рагата. Она была похожа на громоздкий шкаф: вечно об что-то сталкивалась — то за стол зацепится и с отвратительным скрипом протащит его вперёд, то врежется в стеклянную дверь, отчего, наверняка, завтра её губа распухнет. А после та легла на задние сиденья машины, невнятно что-то бормоча. Джекс тяжко выдыхает. Его радует лишь то, что та не будет истерить из-за грязных сидений, пропахших всем этим фастфудом, не будет говорить про мусор в ногах и про совместного жильца Джекса — таракана, которому он, бывало, и рассказывал всякое дерьмо, пока точно так же был под «тупым соусом». «Я уверен, что в этом соусе есть алкоголь, а то и чего похуже», — говорит сам себе парень. Его удивляет, что шарашкину контору Кейна до сих пор не прикрыли. Либо проверка была настолько тупой, либо Кейн — невыносим. Прямо как боль в глазах. Всё плыло, хотелось попросту уснуть… Да прямо за рулём, чтобы потом быстро и почти безболезненно умереть от столкновения с грузовиком. Самая распространённая смерть. Прямо как и работа кассира в дерьмовом городе — совпадение ли? — Меня похитили? — послышалось невнятное бормотание сзади, отчего желание и вправду отправиться на тот свет выросло в геометрической прогрессии. — Нет, это я, Джекс, — буркнул тот почти обиженно. Руки сами собой стали сжимать потрёпанный руль до того, что побелели костяшки. Дальше он слышит одно лишь чужое пьяное бормотание. Это так отвратительно… Прямо как в тот раз. Да, прямо как в тот раз… *** В ресторане, как всегда, никого не было — оно и понятно: ночная смена, лишь какие-нибудь пьяные в хлам подростки да горе-путешественники, решившие набить желудок всяким дерьмом на ночь. Отчего Джекс в чистой, но мятой рубашке выглядел так странно, особенно с этой глупой, неуверенной почти ни в чём улыбкой. Конечно, будь он более умным, не стал бы стирать рубашку в раковине другого ресторана, к слову — ещё не до конца высохшую. Руки потели, а дешёвый одеколон как будто бы душил, но это ужасное было самым лучшим, что у парня есть сейчас. Он лишь месяц как пришёл на работу и почти сразу же влюбился в коллегу — Рагату. Она была идеальна: её волосы, похожие на лакрицу, её милая улыбка, всегда выглаженная форма — идеальная. И всегда от неё приятно пахло. Дверь открылась со скрипом. Девушка валялась на столе, а рядом — бутылка с соусом, почти полностью допитая. Парень начал расспрашивать, что случилось, но одноглазая лишь смеялась, а после вдруг сказала: — Знаешь, я так сильно тебя ненавижу. А дальше он помнил всё до боли отчётливо — тот хрустальный памятник, что воздвиг в своей душе, разбился на тысячи осколков. Они въелись в душу, ранили её, заставили кровоточить и стонать. Рагата же — всех их ненавидела. Там, глубоко в своей душе, ненавидела. Но при этом хотела, чтобы её любили, чтобы её боготворили, чтобы её никогда не оставляли одну… С тех пор он злится на неё. Как можно — чтобы в один день её гнилая натура вышла наружу, словно гной из прыща? Чтобы маска той идеальной девушки, что она построила для себя, чтобы всем нравиться, наконец отвалилась, упала на пол и смешалась с грязью, обнажив всем большую гнойную, кровоточащую рану под названием — истинное «я» Рагаты. *** Но сейчас они наконец доехали до квартиры Рагаты… Там пахло хлоркой и прочей химией, отовсюду так сильно пахло этим ароматом… Ещё и всё казалось таким искусственным… Чистым, вылизанным до блеска. Никакой неидеальности будто бы в этом месте и не могло быть по закону мироздания: чистые окна, ни единой грязной посуды в раковине, ни пылинки, ни грязного или липкого следа от кофе — ничего. Лишь один завядший цветок в вазе, будто бы как битый пиксель на большом экране, всё портил. Голова закружилась, в глазах начинало рябить от всего этого, ещё сильнее. Джекс, долго не думая, кое-как уложил девушку на до отвращения вылизанный диван, а та лишь зевнула, довольно потягиваясь. Растрепанные красные волосы, размазанная тушь и подводка, то, что осталось от макияжа, растекались тонкими полосками по её лицу. Расстёгнутый верх рубашки и отвратительная смесь запахов «тупого соуса» и сладких духов. Значит, гной начал выходить из души Рагаты. Джексу её почти что жаль — она выглядела сейчас такой жалкой, напоминая павшего ангела, которого швырнули в грязь, перед этим обломав крылья, дабы тот больше никогда не сумел летать возле Солнца, к которому так когда-то стремился. Джекс поддаётся рвению, тянет свою руку, дабы то ли погладить девушку по спине, то ли накрыть каким-нибудь пледом, как неожиданно та распахивает свои кукольные глаза, говоря: — О, Дже-е-екс, т-ты снова пришёл издеваться?.. Знаешь, я так хочу, чтобы ты обожал меня, как раньше… и я тебя ненавидела, — только и сказала пьяница в привычной уже себе манере. Джекс же отдёрнул руку, словно ошпарился, недовольно фыркнул и быстрыми шагами покинул несчастную квартиру несчастной девушки. Правда, чувствуя, как его сердце превратилось лишь в одну большую язву, продолжая всё болеть и болеть — и страданиям этим не будет конца.