two time!

"было бы лучше, если бы вы накрасили губы. господину так больше понравится." – монотонно промямлила старая желтолицая служанка, до хруста в рёбрах затягивая на её узкой талии тёмный оби. "гори в аду, карга." – так же монотонно шипит она в ответ. среди множества неприметных и молчаливых обитателей храма её мрачная фигура едва ли выделялась. худую женщину в тёмной одежде и с печальными глазами можно было заметить только если изначально знаешь, что она здесь; всегда одета дорого и всегда традиционно, но в глаза неизменно первыми бросались удивительные безразличие и отрешённость на белом, как бумага, лице. она не видела проклятий, не знала совсем ничего о том мире, в котором живут маги и им подобные твари. её жизнь по всеобщему признанию была жалкой и ничтожной; настолько, что ей было запрещено даже умереть по собственному усмотрению. она пресмыкалась столько, сколько он хотел, ела то что он хотел, одевала тощее и бледное тело в то что он хотел. "правильно, очень хорошо. умоляй меня." – говорил Гето, обманчиво-ласково, и она умоляла, монотонно бормоча слова тихим и сухим голосом. он любил так говорить, снисходительно и ласково хваля её покорное поведение, будто она какой-то глупый ребёнок. "давай, сожмись сильнее." она выдавливает из себя глухие вздохи, пока её глаза, белёсые и лишённые какого-либо конкретного выражения, как у дохлой рыбы, равнодушно закатываются к потолку. черноволосый мужчина тихо, почти неслышно стонет, пока его руки сжимают её обнажённую спину – старые синяки отзываются болью под его пальцами – и в момент минутной слабости прижимается лицом к её бледной шее, жадно вдыхая. но затем, будто натянув сухую и чёрствую оболочку обратно, раздраженно фыркает. "слезь." и она, как всегда нехотя, подчиняется, медленно поднимаясь, и натягивает одежду на костлявое тело. и как только ему не было противно до неё дотрагиваться? сворачивается на полу, в пол уха слушая деловитое шуршание за спиной, и медленно проваливается в тяжёлую, как свинцовое одеяло, дрёму. человека, которым она была раньше, казалось, никогда и не существовало; будто она сама себе её выдумала, словно всю жизнь провела в стенах этого храма. но обрывки воспоминаний о её ранних днях здесь, мерзкие и отвратительные, покрытые кровяной коркой, иногда всплывали в её усталом сознании. когда крепкие пальцы наконец разжимались, выпуская из стальной хватки её шею, она обычно теряла сознание. сейчас уже, конечно, ни удушение, ни боль сама по себе не вызывали такой реакции. когда он, изредка усаживая перед телевизором, ласково поглаживал её по спутанным волосам, она всегда плакала. "ни единой новости о тебе... как жаль. посмотри-ка, ты исчезла, и никто даже не заметил." потом перестала. а ещё позже стало совсем всё равно. в первые дни он и вовсе держал её на цепи, как животное. железо больно врезалось в её лодыжку, и она опять плакала. сейчас остался только уродливый шрам. те воспоминания о Сугуру Гето, её господине, вообще все были полны боли или унижения. или всего вместе. сила, не дающая сопротивляться. пальцы, впивающиеся в кожу. горячее дыхание, касающееся шеи, обжигающие ладони, скользящие по спине. хочешь убежать, но не можешь. чужая земля, страшная и незнакомая, где терпкий аромат тошнотворных благовоний вызывает мигрени, где высокие дубовые потолки давят на разум, а листья пышной растительности гигантского сада тревожно шепчут ей проклятья. проклятья – о них она узнала много; шаманы, проклятая энергия – все эти слова она выуживала из его раздражённого бормотания. что-то очень важное; чего у неё не было, а потому она не заслуживала жить. тогда даже когда она не двигалась, а просто лежала, в теле постоянно чувствовалась тупая боль, так что получалось только слушать. единственной вещью, в которой она могла бы быть уверена было то, что он ненавидел её. но находил достаточно занимательной – даже такую как сейчас, уже измученную и морально истощённую – а потому держал рядом. "вставай, кому сказано." – знакомый, но от того не менее неприятный голос вырвал её из тяжёлой дремоты. судя по всему, она так и уснула здесь, в его комнате, и была почему-то перенесена с пола на кровать. почему-то было позволено остаться. когда Сугуру поднялся и закончил одеваться, к завтраку прокричали во второй раз. приятный запах из кухни доходил и до его покоев, и Гето, морщась и смаргивая сон, аккуратно, но настойчиво, будил девушку в его постели. маг знал, что у неё редко когда находились силы и желание передвигаться самостоятельно. поэтому только коротко вздохнул, терпеливо наблюдая как она свешивает ноги с кровати и лениво нащупывает деревянные сандалии, находя вымученную медлительность её движений удивительно забавной. уже второй день стоял летний влажный зной; ветра не было, и горячий воздух всё ещё, казалось, сохранял в себе ропот молитвы, совершённой накануне вечером, после которой живым зал не покинул ни один прихожанин. в течение которой она так же молчаливо сидела рядом, безразлично наблюдая как одна за одной, с тошнотворным чавкающим звуком, летят на пол головы таких же, как она. когда еда была подана и съедена – ей, через силу – в пустой обеденной зале повисла та хорошо ей знакомая, задумчивая и звенящая своим спокойствием тишина. "руку." – коротко приказывает он, и она, всё ещё молча, передвигается ближе, опуская ноющую спину на покрытый татами пол. маг внимательно осматривает её тонкое запястье; крутит, вертит тощую руку. хмурится, потом опять расслабляет лицо; и так по кругу. у него ладони – большие, тёплые и красивые, неожиданно осторожно сжимающие её собственные. с некоторых пор Сугуру перестал дезинфицировать после неё руки. "что? некрасиво?" – она, скучая, подаёт голос, полулёжа подле него. "кожа да кости. может, тебя насильно кормить?" – спокойно, но всё ещё немного цинично заключает Гето, но руку не отпускает. – "сидишь целыми днями в своей коморке; не будь меня, ты бы вообще никуда не выходила. ты что, таракан?" она теперь вообще вся была такая: нескладная, угловатая, очаровательно-жалкая. оба молчат; только она медленно перекатывается на другой бок, поближе к своему хозяину. "что тебе нравится?" – буднично спрашивает Гето, сверля её сверху вниз взглядом холодных чёрных глаз. "я не думаю, что тебе будет это интересно." – равнодушно отвечает она, лёжа на полу. "меня не интересуют твои размышления. отвечай." "цветы, наверное." не то чтобы они ей так нравились – ей вообще ничего не нравилось. но среди всех остальных вещей цветы выделялись для неё своей противной яркостью и живостью. маг хмыкнул в ответ, протягивая руку и медленно расчёсывая пальцами её волосы. это был едва ли не первый раз, когда он поинтересовался её предпочтениями; сейчас, отчего-то, ему вздумалось увидеть это мрачное лицо улыбающимся. благодарным. "а что не нравится?" "когда больно." – сказала, даже не думая. несмотря на завтрак, сил подняться не было. "значит, больно больше не будет." и вправду, с того дня больно больше не было. и в её комнате всегда были свежие цветы, неприятно смотрящие на неё своими пёстрыми головками из угла комнаты. смена его поведения на ласковое не казалась ни приятной, ни отталкивающей; только немного неожиданной. а впрочем, какая разница? медленные и одинаковые дни в храме тянулись, как вязкая патока, вяжущая своей сладостью язык, отмеривая ещё один круг в бесконечно долгом цикле её заключения. ♡ "ты так красиво дрожишь." – мурлычет Сугуру, смотря на неё сверху вниз. – "такая маленькая и слабая. плохо, да? бедняжка. хочешь, помогу встать?" её тошнит, но уже не только физически. она и сама знает, что слабая и ущербная. тошнит, потому что он говорит так, будто действительно жалеет; будто прямо сейчас не посмеется над тем, что ей плохо. "не хочу... уйди..!" – из последних сил хрипит она. было обидно и больно. обычно он бы и глазом не моргнул на её "не хочу"; но сейчас Гето зачем-то присел рядом, и обхватил её холодные щеки, стирая невидимые слёзы длинными и тёплыми пальцами. "ну, успокойся. не плачь." – ласково сказал он, хотя она вовсе и не плакала. может, ей иногда и стоило бы заплакать, как, например, сейчас; но здесь не было человека, способного или желающего её утешить. никогда не было. поэтому она не плакала. только тихо выла. "обратно хочу... домой..." – она вяло попыталась оттолкнуть его. бесполезно: хватка оставалась такой же крепкой. – "отпусти, пожалуйста. отпусти, или убей..." "дура." – маг только фыркнул, притворно-раздражённо, аккуратно держа её лицо в больших ладонях – "ну, это ничего, что дура. главное что жива." – говорил он, теперь ласково и тихо, как с напуганным ребёнком. – "всё равно ты кроме меня никому не нужна. никто тебя не ищет. зато здесь теперь – твой дом." Гето обычно не стал бы её жалеть. никогда бы не стал; ранить её было его исключительным правом, и следовательно, боль – всего-лишь следствие и доказательство того что она – собственность. но его раздражает это её желание куда-то вернуться, так внезапно проснувшееся вновь. дом теперь здесь, давно уже пора было понять. и нет никакого другого "дома." никакого другого человека, который бы её ждал. разве просто быть добрым и ласковым недостаточно? почему она хочет его покинуть? как она смеет этого хотеть? он не хочет снова быть один. маг усмехается насильственной и кривой улыбкой, притягивая её лицо к широкой груди; ткань его монашеских одежд неприятно трётся о её сухую щёку, и она морщится. "лучше поспи." сказала, что хочет умереть – размышлял Гето, слегка нервно вплетая пальцы в её спутанные волосы. мысль о её смерти была тяжелее, чем он ожидал. животным положено хотеть жить; потому и её смерть была бы, вне сомнений, неприемлемой. невозможной. он не хочет снова быть один. значит, нужно будет просто убрать все острые и опасные предметы из её комнаты. в любом случае, она слишком слаба и уже давно лишена воли для такого решения – окончил мысль он, спокойно прикрывая холодные глаза. размеренный ритм его сердцебиения убаюкивал её, заставляя вновь провалиться в объятия липкого, как мокрая паутина, сна. она всё ещё не знала, как реагировать на неожиданную ласку. для неё это было бессмысленно и незнакомо, но теперь она почувствовала смысл; этот странный, жестокий человек почему-то хотел чтобы она жила, и эта мысль ужасала её. зато, в таком случае, она могла бы спокойно сойти с ума. ♡ летом всегда тяжело. солнце жарит, будто она рыба на сковородке, а её всё равно знобит; свет слепит, кимоно жмёт, и везде отвратительно душно. она, по обыкновению простужена, не просыпалась до самого полудня; и даже после него не подумала бы и носа высунуть из своей комнаты, если бы кто-то не стал барабанить по косяку так, что уже было неприлично игнорировать. "чего вам?" девочки с минуту с любопытством разглядывали голову, показавшуюся из комнаты. одна светленькая, вторая брюнетка. "что? плохо?" – спросила одна, тёмноволосая. "грудь саднит. стоять тяжело." – прохрипела она в ответ. "давайте мы вам горячего принесем? сейчас сходим и принесем." "от горячего легче станет." – вторила вторая. она скривила бледное лицо, опираясь на дверной проём и тяжело дыша. чёрная и белые головы мельтешили перед глазами. она не знала, кто из них кто, но имена, кажется, помнила. "не надо... не хочу. зачем мне есть?" "тогда на улицу. вы целыми днями тут сидите, вот и дышать тяжело!" – Нанако и Мимико, не церемонясь и не спрашивая разрешения, подхватили её под обе руки и потащили из комнаты. "а этот... где? ушёл?" – она послушно позволила усадить себя на порог перед садом, осматриваясь вокруг. "ушёл. а вы всё-таки поешьте." девочки были хорошими. не то чтобы ей можно было с ними общаться – ни с кем, наверное, нельзя было – но прямого запрета не было. не унижали остатки её достоинства жалостью, но и не обижали. "вы знаете, он ведь вас так любит." – Мимико присела с ней рядом. – "ругает, мучает, а ни дня без вас не может. больше жизни любит." "ну-ну." – она усмехнулась, щуря глаза от яркого солнца, – "оно и неудивительно; за что её любить, жизнь-то?" "как же!" – вторая девочка возразила, – "хотя вам, наверное, действительно не за что." ♡ Гето презирал её. ненавидел до глубины души. любовь убивает. люди вновь доказывают свою глупость, раз верят в нежное и светлое чувство. оно гнилое, чёрное и жестокое; сушит его искалеченное сердце до самого дна, но сильное настолько, что маг готов придушить её собственными руками, лишь бы перестать его испытывать. три года, пять месяцев, четыре дня и восемь часов прожило это создание под его крылом. тогда его веселило её ещё глупое и жалостливое, живое, изредко слабо улыбающееся лицо, теперь казавшееся далёким воспоминанием. и тогда ему больше нравилось наблюдать за ней издалека; никогда не смотря прямо, но всегда держа её на периферии. как она, как маленький зверёк в незнакомой обстановке, боязливо бродила вокруг, пугаясь каждого шороха. сейчас Гето знал, что она не встанет, не прикажи он; даже голову не поднимет, пока не скажут. ему казалось, что она хотя-бы на уровне инстинктов думала, что уже мертва. имени у неё теперь не было; даже у собак есть клички, а у неё – ничего. обидно, наверное. но ей не нужно было имя. всё в ней было таким простым и неуклюжим, глупым до безобразия, бесполезным и нелепым. настолько по-идиотски очаровательным, что каждую эту идиотскую мелочь он давным-давно запомнил наизусть. Сугуру хотел очистить эту планету от таких как она, ненастоящих людей. но этой одной несуразной девице всего-то нужно было продолжать молча существовать подле него, скучающе оглядывать мутными глазами зал, полный таких же обезъянок, пока он читал бы очередную проповедь, и ни за что не выпускать его пульс из костлявых пальцев, запах которых уже давным-давно был выгравирован под его черепом – и он оставит её в живых. нет, даже если она не захочет, даже если будет вырываться и пищать, оставит; Сугуру давно принял мысль что она одна бы никогда ему не наскучила. она то была совсем привычной и родной, лаская утомлённое зрение; то резко раздражала глаза и уши, как нечто невиданно-омерзительное. прекрасное в своей гротескности. существо, которое он сам сломал, сам сделал зависимым и беспомощным, было без сомнения его в каждом смысле этого слова. в бесполезной и унижающей его гордость ревности решительно больше не было нужды. она не убегала, не боялась и не сопротивлялась ни его часто неосторожным и грубым прикосновениям, ни собственническим поцелуям; даже не заглядывала в глаза другим мужчинам. он знал, что она неизменно встретит его "дома". он бы уничтожал проклятия, убивал ненастоящих людей, глотал бы те отвратительные шары, такие же мёртвые как её глаза – и топил бы мерзкий привкус во рту её сухими губами. оглядываясь назад, он размышлял, что его поступки наверняка тоже были мотивированы той странной и искажённой "любовью". навязчивой идеей об удержании одного единственного человека рядом до самого конца дней. иначе, не было бы причин ломать руки слугам, позволявшим себе больше чем было положено. иногда он с глухим воплем просыпался посреди ночи; и тогда неизменно тянул необычно холодные руки к ней, тыча лоб, покрытый испариной в её острое плечо. бормотал нечто несвязное, нервно впиваясь пальцами в её бледную спину. Сугуру никогда не рассказывал, что ему снилось, вёл себя как обычно утром. а она тихо ненавидела такие ночи. лучше был бы обычный снисходительный тон, покровительственные и слегка презрительные ухмылки – их она хорошо знала, их она могла понять. за них его можно было бы ненавидеть, их можно было бы отмести от себя, как назойливую кухонную муху. представить самого себя всего-лишь зрителем. смириться. ничего не чувствовать. ничего не слышать. наверное, если сделать так, то больно не будет. ♡ в тот ещё один долгий и жаркий вечер её, как и обычно, помыли, переодели и через силу накормили; и, когда она было подумала, что уже решительно никому больше не будет сегодня нужна, отвели в комнату к её хозяину и усадили играть в шашки. "я думала, человеком родился, человеком и умрешь. а ты, что же, больше человек чем я?" – бледная рука переставляет шашку. "какой ты человек? какие вообще вы люди?" – наигранно-раздражённо фыркает маг, легко возвращая себе первенство. – "посмотри на себя. ты едва ли нечто большее, чем комнатная собачка." он лукаво вскидывает бровь, ласково улыбаясь ей. "хорошенькая ручная обезьянка." она слегка хмурится в ответ на колкое замечание, думая над следующим ходом. "это всё глупость." – усмехается, путаясь в ходе игры окончательно, – "как это должно работать? ты вот, много знаешь магов-политиков? магов-учёных? кто будет управлять этим твоим новым миром?" Гето молчит, смотря на неё из-под нахмуренных бровей. "разве я интересовался твоим мнением?" – его пальцы крепко стискивают чёрный кружок. "да ты погоди, погоди. и обезьянке дай поговорить." – она было засмеялась, но горло свело в кашле. – "я, может, и слабая, и жалкая, и глупая, но неужели я правда могла такое заслужить? может, животное здесь ты?" Сугуру почему-то ужасно раздражает её тон. дерево хрустит в его руках, и падает на стол. она перед ним, такая же как и всегда; жалкая, слабая и ничтожная. вечно болеющая неясно чем, исхудавшая, противная маленькая обезьянка, отчего-то осмелевшая достаточно, чтобы так разговаривать. "ты не можешь ничего сделать. даже сама из комнаты вылезти не можешь." – Гето шипит, прожигая её взглядом. шашка была метко запущена ей в глаз. – "и ты останешься здесь, и будешь гнить в этом чёртовом храме, до тех пор пока мне это не надоест. ты моя." его, от лохматой макушки до кончиков белёсых, холодных пальцев. от первого позвонка до черепа, от потрохов и до самого мозга – его. "у-у! изувер! больно, больно!" – она взвыла, как битая собака, прижимая ладонь к лицу, – "ты думаешь, я отсюда не вырвусь? вылезу... кожу сдеру, а вылезу... хоть на тот свет, лишь бы от тебя подальше..." вена вздулась на его лбу, и Гето резко поднялся из-за низенького стола. как будто она действительно его задела. она не успела и вздохнуть, даже пикнуть, прежде чем была схвачена за волосы; недостаточно крепко, чтобы стало больно, но достаточно для того, чтобы заткнуться. "какой тебе тот свет? какой тебе, шлюхе, тот свет?" – переходит на спокойный и потому страшный шёпот, нависая над ней. но под грустным, почти обиженным выражением её бледного лица тут же расслабляет хватку, шумно вдыхая. обещал же, что больно больше не будет. и маг сгребает её в охапку, прижимая тощее тело к себе, стискивая почти до боли в рёбрах. она только тупо хлопает глазами, чувствуя себя мухой в лапах большого паука – чем больше дёргаешься, тем крепче затягивается вокруг горла липкая паутина, и тем ближе уродливая смерть. "ты не имеешь права умирать, поняла? не имеешь права тоже меня оставить." – обычно от такого тона она бы съежилась, но сейчас её мучитель отчего-то показался ей невероятно отчаянным и одиноким. жалким. как совсем маленький паук, которому дети, смеясь, оторвали лапу. всего-лишь сломленным человеком, отчаянно жаждущим, чтобы его просто видели. "я убью всех таких как ты, как блох перетравлю. а тебя – оставлю. сбежишь – найду. будешь с другим – заставлю съесть его кишки на ужин." она вздыхает, больше не чувствуя опасности, и взгляд медленно и устало уплывает к потолку, пока голова Сугуру перемещается к её груди. на самом деле он держит её довольно сильно, сильнее чем стоило бы; но к боли она уже давно была равнодушна. "вот зачем оно тебе, а? поиздевался надо мной, сделал ничем не лучше животного, и всё равно от себя не отпускаешь. и что ты, разве счастливее стал?" – она спрашивает, и тянет костлявую руку к его чёрным, как штормовое небо, длинным волосам. "стал." – он бубнит в ответ, позволяя себе жадно вдохнуть отчего-то такой пьянящий запах её кожи. – "ты всё равно не поймешь. просто делай, что сказали. единственное, что ты умеешь." и он растянул губы в слабой, но невероятно жуткой улыбке, а в глубине чёрных провалов его глаз лихорадочно, и так отвратительно-жадно поблёскивали зрачки. "но ты останешься, я знаю. даже если не хочешь – останешься, и никуда не уйдешь. это ты виновата. ты." она, немного сконфуженная сменой поведения человека которого она, казалось, уже выучила как свои пять пальцев, слабо попыталась выпутаться из его удушающих объятий, крепких, как тиски. "не хочу я тебя жалеть..." – нервно выдавила она, вспоминая то хорошо знакомое ей чувство беспомощности, испытанное в первые дни здесь. никак не убежать, как загнанной крысе. – "ты у меня жизнь забрал." липкое отчаяние жрало сердце. "а я хочу. пожалей меня. приласкай." – Гето смотрел на неё снизу вверх, выжидающе, как волк, в пасть которому протянули руку. она натягивает кривую и ненастоящую, дрожащую улыбку, и осторожно гладит его по голове. "прости. всё будет хорошо..." – утешать кого-то оказалось сложно. она совсем не помнила как это делать. Сугуру довольно улыбается и ластится к её бледной, маленькой руке. "скажи, что любишь меня." ♡ его разбудил шум и чьи-то крики. Гето вышел в тёмный флигель деревянного здания, где слуги толпились в тесном коридоре. в воздухе стояла летняя влажность, пахло сухим деревом и ладаном. "что здесь творится?" – спросил он у первой встречной девушки. "там, там..! она! удавилась!" – служанка тряслась и заикалась, указывая тонким пальчиком во мрак тесной комнаты, откуда тянуло слабым запахом увядших и уже гнилых цветов. в точно такой же как и всегда, маленькой и душной, тёмной комнатушке, под потолком висело тело. такую же бледную, как и всегда, тонкую шею крепко сжимала верёвка, привязанная к толстым деревянным сваям. румяное от прилившей крови лицо было таким невероятно спокойным и довольным, как у святых или сумасшедших. но серьезно и строго, почти злобно смотрели в никуда её теперь несмыкающиеся, тёмные глаза, оба отныне слепые и страшно зрячие. он не чувствовал ни боли, ни большой печали; то, что Сугуру бы ожидал, думая о её смерти. была только какая-то странная, звенящая пустота и тишина, от которой шумело в ушах, будто сердце вырвали. но даже чувствуя, как слёзы разъедают щёки, больно не было. каким, оказывается, хрупким был этот мир на двоих – подумал вдруг он, поглаживая "её" по спутанным волосам. может, если бы они встретились при нормальных обстоятельствах, так бы не случилось. может, она бы шутила, улыбалась ему той своей глупой, пока ещё живой улыбкой. может, она бы могла влюбиться в него. может, осталась бы. предотвращать разложение было не сложно. у него было достаточно проклятой энергии для этого. "оно" не слишком отличалось от её обычного состояния; и, если постараться, он мог бы представить, что она всё ещё жива. нет, было совсем не больно, и совсем не грустно. ведь она никуда и не уходила.